Однажды в «Вавилове»

— Ну Таня, ну пойдем!       Девочка недовольно шикнула на него и сразу же оглянулась по сторонам. В руке, что крепко сжимала чужое запястье, очередным протестом задрожали руки, вынудив отпустить его. — Ты с ума сошел? Если родители узнают… — девочка повернулась к нему, проведя большим пальцем вдоль своей шеи. Мальчик задорно хмыкнул.       Они стояли посреди красивых и широких зеленых яблонь соседского садика, что каждое лето обхаживала живущая рядом старая и одинокая бабушка. Она не совсем любила детей (да и взрослых тоже), частенько заходивших на ее территорию, дабы полакомиться чужим добром, потому гоняла будь здоров. Но отважных Таню, что сейчас била по затылку чересчур громкого Мишу, упрашивавшего ее уже битый час пойти неизвестно куда, это не останавливало. Ранняя заря летних дней настигла их деревню, потому выходили гулять они, когда еще все спали. — Та злая тетка снова нажалуется моей маме, что я ушла в лес одна, — цыкнула девочка, сверху-вниз смотря на мальчика, который был на голову ниже ее и на год младше.       На голову сверху упала багровая вишня. — Да там даже не в лес, там рядом! — настаивал мальчик. — Я туда и с грибниками ходил, и один несколько раз, мы просто посмотрим!       Девочка улыбнулась, стоило ей увидеть румяное яблоко, купавшееся в лучах теплого солнца среди темной листвы. Момент, и он был уже в ее руках. — Ладно, но только если правда недалеко! — фыркнула Таня, куснув самую красную часть яблока. — А то в прошлый раз чуть не потерялись, когда ты увидел где-то детали от самолета.       Мальчишка в тот же миг повеселел, и они удалились прочь от того места, в кое уже которую минуту гневно смотрела с полуоткрытого окна старушка, выпятив свои круглые глаза. — Только давай пойдем вдоль проселка. — Возле леса что ли? — не поняла Таня. — Да. — А твой папа нас не увидит? — Сегодня он охотится в другой части леса. Поэтому нас никто не увидит, если мы пойдем там. — Ну ладно, пошли.       Дети молча пошли вдоль проселка, изредка поглядывая по сторонам и наслаждаясь пением птиц. — Только чур, я главная! — резко заявила Таня. — Почему это ты? — возмутился Миша. — А кто старше и выше? Ты? — и девочка показала мальчику язык. — Ну раз ты главная, то веди нас! — он недовольно надулся. — Но я не знаю, куда! — она запротестовала. — Значит, все же я главный? — остановившись и дождавшись ее кивка, он продолжил: — Все, пошли дальше.       Дети продолжили идти, и Миша внезапно свернул куда-то в лес и пошел стремительным шагом. Таня еле успевала за ним, но мальчик будто и не собирался останавливаться. — Неужели это настолько интересно, что ты туда так быстро идешь? — Конечно! Такое ты еще точно не видела! — с энтузиазмом ответил мальчик. — Это точно не детали от самолета? — Да правда! Я сам не поверил, когда нашел это.       Спустя какое-то время Миша остановился и начал вглядываться в ели, будто что-то высматривая. — Что ты ищешь? — спросила Таня. — Ориентир. На какой-то из этих елок я надломал лапку… — не отвлекаясь, ответил Миша. — О, нашел! Пошли.       Мальчик взял девочку за руку и повел ее меж елей, другой рукой отводя от себя колючие лапки. Вскоре они пришли на какую-то поляну, где из земли торчала большая железная штука. — И мы шли сюда ради этого?! — Таня была очень недовольна. — В смысле «этого»? Ты знаешь, что это? — Нет… А что это? — А вот угадай! — У меня даже нет предположений… — она обошла железку вокруг, и ее взгляд упал на рычаг. — Миша, а что делает этот рычаг? — Не знаю, я за него не пробовал дерг… — девочка дернула рычаг, и дети внезапно провалились сквозь землю.       Темнота сковала испуганных детей, открывая возможности остальных чувств, пока глаза постепенно привыкали к ужасающему мраку. Их громкие голоса в унисон со стонами от боли глухо отражались о близко расположенные металлические холодные стены.       По глазам ударил мягкий и теплый свет, когда двери, видимо, лифта открылись перед ними, больно трущими лицо. Потребовалось время, чтобы решиться выйти в незнакомое пространство, однако страх, что двери лифта столь же резко закроются, отправив их еще ниже или вовсе закрыв навсегда, был слишком велик и заставил их все же выйти в неопрятный, большой, старый и неприятно пахнущий протухшей дичью коридор. — Таня… Где мы? — тихо спросил мальчик, размазывая по щеке неизвестно как полученное черное пятно какой-то грязи. — Не знаю, ты ведь нас сюда привел! — чуть ли не хныча от страха, столь же робко и злобно ответила девочка, тыкнув его в плечо. — Мы останемся здесь навсегда? — с дрожью на губах произнес мальчик, прижимаясь маленькими ручками к девочке. Она бы посмотрела на него столь же беззащитно, если бы не чувствовала, что должна оберегать его как младшего брата. Пускай они и были друзьями с небольшой разницей в возрасте, но девочка часто брала на себя роль старшей сестры, о которой мечтала сама. Та, что будет оберегать и с усмешкой смотреть в лицо опасности, держа за руку младшего. — Пф, да нет, конечно, — фыркнула Таня, сжав в своей ладони его руку. Дрожь постепенно уходила, — это здание выглядит как офис моей мамы. Значит, здесь должны работать люди. Мы поищем их и попросим нам помочь выбраться. — Да! — вмиг повеселел мальчик, подхватывая храбрость, что быстро затмевала страх перед неизведанным.       Они медленно пошли вдоль по коридору, с небольшим интересом рассматривая плакаты на стенах. Они были такие же, как и везде. Красивые двустишия, поднимающие дух местных сотрудников, на внешне сильных людей в рабочей форме и где-то деловой. — Когда я была в Челомее, то в тех офисах были примерно такие же плакаты, — дабы развеселить скудную атмосферу, начала хвастливо девочка. — Ты была в Челомее?! — при его упоминании глаза мальчика заискрились настоящим удивлением. — Да, меня мама брала туда на работу, — кивнула Таня. — И как там? Все новое, большие роботы, ракеты каждый день запускают? — интересу мальчика не было предела, а девочка, возгордившись своей мамой, улыбалась, продолжая. — Ну почти как у нас здесь, только роботов побольше и дома огромные, ты бы видел офис академика Дмитрия Сергеевича, он такой вот! — она взмахнула руками в стороны, пытаясь представить размер. — Знаешь, когда мама поедет туда в следующий раз, я попрошу ее взять тебя с нами. Ты должен увидеть все своими глазами!       Дети тихо захихикали и не заметили, как прошли первый широкий коридор, свернув в сторону офисов, что были нараспашку открыты, а внутри мрачно сверкали темнотой. Еще больше ужаса наводили разбросанные вокруг бумаги, истоптанные и изорванные. — Тань… А вдруг это место заброшенное? — тихо промолвил мальчик, крепче хватаясь за подругу. — Тут еще работает свет… — задумчиво сказала девочка, и резко оборвалась на полуслове, когда вдалеке послышался пронзительный и явно не человеческий вопль.       Дети в унисон закричали, кинувшись в ближайший открытый темный офис, ибо других выходов не было, заползли под заваленный всем подряд стол и замерли, прислушиваясь. Вопль постепенно прекращался, останавливаясь на каком-то жутком скрежете, будто пенопласт о стекло трут, и так неприятно проносился по коже, что друзья вжались друг в друга как можно крепче, затаив дыхание, и только сердца бешеный стук заглушал этот постепенно приближающийся скрежет. Миша, подрагивая, зарылся лицом в распущенные волосы девочки, а Таня положила голову на его плечо, обнимая как можно крепче, зажмурив глаза. — Прощай, Мишенька… — Прощай, Таня…       И едва они успели навсегда проститься друг с другом, как комнату ослепил резкий свет, а по полу раздались чьи-то быстрые шаги, направлявшиеся к ним. Стук каблуков о твердую поверхность заставил их открыть глаза, с надеждой подумать, что это вовсе не монстр, а человек… — Терешкова?!       Из-под стола, держа одну руку на его поверхности, а другую протягивая ребятам, своими бездонными, неживыми глазами на них смотрела Терешкова. — Ре-ебя-ята? Что-о вы тут забы-ыли?       Дети были в шоке: мало того, что они провалились в какое-то заброшенное строение и не могут выбраться, так еще и встретили робота, немного потрепанный вид которого не особо внушал доверия. Но тот факт, что тут все еще кто-то есть, одновременно и успокаивал. — Мы потерялись… — Таня захныкала. — И не можем выйти… — Миша успокаивающе гладил девочку. — Я могу-у помо-очь вам! — Терешкова вышла из-за стола и подошла к детям с протянутой рукой. — Пойде-емте.       Таня с некоторой опаской протянула Терешковой руку. Она быстро взяла девочку и куда-то повела ее. Миша шел за ними. — А куда все делись? — спросил он. — Ушли-и, — не сбавляя шага, ответила Терешкова. — А куда? — Тане все еще было немного страшно, но она старалась не подавать виду. — Кака-ая вам ра-азница, дети? — робот ускорила шаг.       Спустя какое-то время они пришли в какое-то грязное полуразрушенное помещение, и Терешкова остановилась. Она бегло осмотрела его и подошла к одному из столов, поставив его горизонтально на узкий бок и подперев сзади каким-то металлоломом. То же самое она сделала со столом напротив.       Дети молча смотрели на это, не понимая, что Терешкова делает. — А зачем вы так поставили столы? — поинтересовалась Таня.       Терешкова молча подошла к девочке и схватила ее за руку, потащив к одному из столов. Таня закричала и попыталась вырваться, но робот накрыла ее рот рукой и прибила к столу, привязав руки и ноги веревками по краям к столам.       Миша оцепенел и не мог двинуться с места, со страхом глядя на происходящее. Когда Терешкова привязала Таню, она направилась к мальчику. Он попытался убежать, но робот грубо схватила его за майку и потянула к столу напротив. Мальчик бил ее и вырывался, но все равно так же был привязан.       Дети смотрели друг напротив друга. Таня хныкала и звала маму, Миша молча смотрел на нее и обдумывал, что будет дальше. Терешкова копалась в груде металла и что-то искала, откидывая железки в сторону. — Де-ети, вам же говори-или, что без взро-ослых в таки-их места-ах ходи-ить нельзя-я? — Терешкова встала между столами с привязанными детьми с ржавой пилой. — Говори-или-и-и… — Таня уже плакала. — А почему-у тогда-а вы пришли-и сюда-а? — она подошла ближе к девочке, осматривая ее. — Мы больше так не будем, правда! — затараторил Миша. — Отпустите нас, пожалуйста!       Внимание Терешковой переключилось на мальчика. Робот стремительно подошла к нему, сразу же приставив пилу к его левой ноге. Она не говорила ничего, лишь устрашающе преспокойно глядела. Миша отсчитывал секунды ударами сердца. Он заорал, дергаясь от боли и громко рыдая, когда робот с безумной и оттого невероятно сильной болью пилила ногу чуть выше колена. Кровь рекой лилась по телу, стекала к ногам Терешковой, и теперь ее туфли, да и она сама были окрашены едва ли не черным багрянцем. Таня, не в силах видеть те ужасные муки, просто отвернула голову в сторону и закрыла глаза, стараясь не слушать его истошных криков, которые прерывались на секунды, ибо горло не выдерживало, а затем вновь хрипло возвращались с кашлем и брызгами слюны, а она лишь плакала и шепотом звала маму.       Отпилив икру и колено мальчика, Терешкова бросила их на пол и подошла к девочке, больно взявшись за подбородок и повернув ее голову в сторону истекающего кровью Миши. — Ви-дишь? Так нужно наказыва-ать непослу-ушных дете-ей! — Вижу… — Таня старалась повернуть голову в сторону, но пальцы Терешковой больно держали ее подбородок и не давали сделать этого. — Ты то-оже плохо-ой ребе-енок. Приде-ется и тебя наказа-ать! — Терешкова резко схватила правую руку девочки. — Но ты все же бо-олее послу-ушная. Накажу-у тебя не так бо-ольно.       Она начала пилить девочке кисть. Таня старалась кричать не так громко, чтобы не разозлить и так обезумевшую Терешкову, но не могла сдержать дикие возгласы в унисон плачем. Миша уже не кричал, лишь открывал рот, подобно рыбе, вырванной на сушу, и просто плакал от боли и осознания того, что его жизнь сейчас может оборваться тут, в компании сумасшедшего робота и истекающей кровью подруги.       Закончив, Терешкова аккуратно положила маленькую кисть на пол и опять подошла к Мише, в этот раз присматриваясь к его правой ноге. Подумав еще немного, она приложила на нее пилу, но внезапно кто-то огрел ее по голове чем-то тяжелым. — Вот же гадина!.. — прорычал мужчина, и в этот раз острая сторона топора просвистела вдоль проводов точно по шее Терешковой.       Едва не падая в обморок, дети, подергиваясь словно в конвульсиях, почти безжизненно смотрели на своего спасителя, что громко и быстро говорил себе под нос, между делом отвязывая детей от столов. — Шток, у меня тут двое детей на Вавилове… да не знаю я, они в одном из помещений были! — говорил мужчина, сперва перевязывая обильно истекающего кровью мальчика, а после, одним резким движением срывая плотный кусок ткани своей куртки, наклонился к Тане, говоря совсем мягко, но требовательно. — Прижми и не отпускай, — громкое «ай» вызывало у нее еще больше слез, когда он наложил серую ткань на отрубленную кисть и взял ее за руку, обвивая ту пальцами вокруг ее запястья.       Закинув топор за спину вместе с остальным оружием, он ловко, но осторожно поднял истекающего кровью мальчика, что громко дернулся, но в миг ослаб, прислонил к себе совсем обездушенное тело — видимо, от боли Миша потерял сознание; Таня в тот же миг запрыгнула по его согнутому колену к нему на грудь и прижалась сильнее, чем к родной матери, мокрой щекой оставляя на его форме темное пятно. Страшно было зажмурить глаза, но и смотреть на происходящее не хватало сил.       Она с дергающимися глазами, что в тот же миг наполнялись горькими слезами, вспоминала утро. Спелые круглые, румяные яблоки, кои она ловко срывала с веточек той самой рукой, которую уже и не чувствовала вплоть до плеча; солнце, на которое смотрела с улыбкой, щурясь; и трава, приятная, свежая, зеленая и высокая — щекотала детские хрупкие коленочки, а порой и царапала. Все вокруг такое свежее, яркое, зеленое… Но она на миг отрывалась от мужской груди, тут же прижималась крепче, боясь свалиться с него, что чуть ли не бежал неизвестно куда, продолжая с кем-то разговаривать, и с сильным головокружением, что мимо взгляда все плыло, пыталась уцепиться за эти мрачные серые оттенки. Вокруг грязь, старые ветхие стены, свисающие черные плакаты, на полах все те же бумаги хаотично раскиданы, а мимо глаз пролетают открытые двери офисов, в коих темнота. И девочка вскрикивает, когда в каждом видит светящиеся во мраке глаза — те самые, бездонные, безжизненные, светло-голубые, нарисованные, и под ними яркая улыбка… будто губы шевелятся, все шепчут без остановки этой до жути протяжной речью: «Ид-и-и сю-юда-а-а». Из той же темноты, придерживая дверь, выглядывает крохотная белая рука — в ней еще одна — девочка понимает сразу, что ее собственная, дергается, будто хочет сбежать, а рука Терешковой все тянет ее ближе — вот-вот схватит. — Не бойся, — уверенно шепчет Нечаев, — мы вас первым вертолетом… он уже здесь… знаешь… Сеченова? Он… — в какой-то момент девочка понимает, что перестает слышать его фразы. Головокружение переворачивает коридор и крутит бесконечным вихрем, как кончик включенного шуруповерта… втыкающегося прямо в голову, подобно уколу, он так глубоко, достает до самих мозгов, а в висках оставляет огромную темную дыру, что можно засунуть палец. По щекам течет алая струйка крови. У нее яркий вкус ржавого железа и такой же запах.       И это не сны изломанной, истерзанной психики. Отчасти. Прежде чем Нечаев их отдаст в руки докторов с вертолета, успеет засохнуть кровь на теле. Девочка вдоволь надышалась ею, когда потеряла сознание, уткнувшись носом в потерянную конечность. Что уж говорить о Мише, который пришел в сознание уже в самой больнице.       В тот момент они были в одной комнате. Следивший за ними доктор сказал, что прошло несколько дней, прежде чем их определили в одну палату, и за это время они несколько раз просыпались, пускай и не помнят этого. — Таня! Я… я… — Мише все еще было тяжело говорить, голос был хрип, но даже он не мешал его искреннему стремлению сказать о том, как он счастлив тому, что жив. — Я ничего не помню… но я рад тебя видеть. — Я тоже, М-м-миша, — однако Таня врала. Она помнила все и даже в больнице. Ее глаза вмиг намокли, ресницы задергались, как и губы — с тех пор это было привычным делом и останется теперь с нею навсегда. Она задержала дыхание, несмотря на то, что дергаться было невыносимо больно, только чтобы он не слышал ее всхлипы.       Миша ничего не помнил и ничего не знает. Как прекрасно знать, что он улыбается, как же она счастлива, что сейчас он полностью спокоен. И только слезы вызывает то воспоминание о разговоре ее родителей, в тот самый момент, когда она начала приходить в сознание. — Бедный мальчик… — тот тоненький мамин голос повторял это несколько раз. — Сиротой остался, да еще и инвалидом. — Сиротой? — с удивлением спрашивал папа. — Отца его… роботы порубили. На мелкие кусочки. И по частям по дороге разбросали рядом с трупами… Мне страшно думать об этом. — Боже. Нет. Мы усыновим его, всю жизнь с Таней дружил, ведь как родной нам!       Так и произошло. Больно говорить об утере мальчика, что потерял не просто отца, а часть целого мира, хотя и обрел новых родителей и Таню в качестве старшей сестры. Самой Тане пришлось несладко. Неконтролируемая дрожь и частые панические атаки одолевали ребенка так, что не спасал ни один психиатр. И Терешкова… она была везде. Она пугала детей до истерики, так, что они просто перестали выходить из дома. А ночами Таня зарывалась в одеяло, жмурила глаза. Этот голос, шепчущий протяжно, звучал отовсюду. — Та-а-а-анечка. Мы же не за-а-а-а-акончили. Вылеза-а-а-ай скоре-е-е-е…       Танечка кричала изо всех сил, будто вновь ощущала, как ей отрубают конечности. Как стекает по стопам кровь, как острые зубчики пилы раздрабливают ее кости с оглушительным треском и как летает с брызгами крови мясо. Она вдыхала металлический запах и глаза наполнялись чем-то красным. И среди всей красноты она видела эти неживые голубые глаза.

Не ходите, дети,

В Вавилов гулять!

Там вас робот покромсает,

А может и сожрет…