мы верили, что холод придумали продавцы пуховиков.

Твоя кофта всегда мне не нравилась, а как она оказывалась на тебе еще больше. Твоя мать всегда её на тебя натягивала, пока ты, вырываясь, голосил о том, что на улице всегда то десять градусов, а не сущий мороз, от которого веснушчатый нос бы покраснел, а алые губы залились голубо-синим цветом, прям как у «незамерзайки» для автомобилей. Ты всегда выходил из дома недовольный, с надутыми губами и вечно теребил себя за широкие рукава той самой кофты, что скоро грозилась порваться от постоянного ношения. От холода, что по словам твоей матери «царил на улице», она не спасала. Никогда. Все равно под середину прогулки ты весь промерзал, просясь зайти в чей нибудь подъезд, якобы согреться. В домофоны всегда отвечали что то наподобие «ага, конечно», но никогда не открывали, а заветная дверь прокуренного насквозь подъезда не пищала противным звоном. Но изредка мы все же попадали в подъезды, полностью уставленные какими-нибудь разбитыми горшками с заведшими цветами, что уже давно высохли. Стены были вечно исписаны непристойными надписями, которые никто и не собирался оттирать. Слабый свет одинокой лампы на каждом этаже ситуацию не спасал, и темный свет наступающей ночи укутывал небольшой город в небрежный кокон, от которого никто не выбирался. В одиноком углу первого этажа привычно ютились пушистые создания, которые ты, вереща от умиления, торжественно провозглашал «смотри, какое чудо!». Мне всегда казалось, что эти мелкие «чудушки» лукаво смотрели на меня, пока ты заботливо их гладил, а я противясь кряхтел о том, что они могут быть заразными. Ты лишь буркал что то в ответ, сияя своей довольной улыбкой, который раз за день обнажая белоснежные зубы. Мы гуляли весь день, изредка фыркая в телефон «мам, нам тепло», а сами держали мобильник дрожащими от холода руками, думая о том, как же это все же глупо. И улыбались. Время, никого не спрашивая, мчалось как убийственная пуля, заставляя заботливых матерей из года в год сменять цветные календари, которые падали с крючка чаще, чем аллергик чихал весной. А когда-то ты все таки заикнулся своим родителям о том, что кофта тебя и вовсе не грела. Кажется, когда ты стал совершеннолетним. Твоя хитрая светлая макушка лишь быстро моталась рядом со своим шкафом, яро собирая свои вещи в разрисованный детскими мелками шоппер, и заявляя всем о том, что ты съезжаешь. Мать лишь смирилась, напоследок приподняв в руках кофту, что тебя «спасала от холода» на протяжении нескольких лет. Ты живо сунул её в сумку, оставив как радостное воспоминание из яркого детства. А было ли твоё детство ярким? Сложное понятие. Ведь когда мы «изобрели» новый способ спасения от диких осенних морозов было достаточно темно. А наши лица освещала лишь одинокая лампочка, абажур которой давно уже был разбит и беспечно валялся на подъездной плитке. А где-то на перилах лестницы висела одинокая вязаная кофта, которое наверное, если бы была живой, то захохотала бы. Её столько раз пытались на тебя натянуть, создавая целый оркестр из возмущенных детских высказываний, а надо было всего лишь впустить нас, двух влюблённых дураков, в подъезд. В конечном итоге согревали лишь рваные поцелуи, оставшиеся приятным следом на белоснежной щеках, покусанных и разодранных губах, на тонкой израненной шее и на хрупких хрустальных запястьях, по цвету больше напоминающие фарфор. Словно сияж. Вот и сейчас. Мы согревали друг друга, сидя на разодранном «чудушкой» кресле, неприметно поглядывая в окно, где люди кутались в теплую одежду, пока с неба сыпались осенние листки, и каждый из нас думал о том, что холод придумали лишь продавцы пуховиков.