жертвенность

      Когда Донхёк прижимается к Ренджуну со всей страстью, на которую способен, тот понимает, что это всё неправильно. Всё должно быть не так. Неправильно, грязно, мерзко слышится где-то в ренджуновом подсознании тихим шепотом; фоновый шум, одновременно незаметно и ощутимо сводщий с ума.       Ренджун сжимает донхёковы плечи, мягкие и приятные на ощупь (он бы хотел всегда ощущать его кожу под своими пальцами), только чтобы отстранить его от себя; судорожно выдыхает, впиваясь в нежную кожу пальцами и наверняка оставляя следы в виде полумесяцев. Эти следы никогда не сравнятся с тем, какой отпечаток оставил на нём Донхёк - грязный и порочный, от которого Ренджун никогда не избавится. Словно клеймо.       Ренджун как будто физически чувствует протест Донхёка, даже если тот ничего не делает; донхёков томный взгляд (возможно, против воли, возможно, нет) блуждает по его телу, и Ренджун чувствует его каждой клеточкой, чувствует на каждом участке открытой кожи невесомое его прикосновение.       В воздухе витает острое напряжение, неприятно оседает на языке, проворно забирается в ноздри и усложняет процесс дыхания. От Донхёка волнами исходит желание, такое греховное и сильное, что Ренджуну хочется сжаться до размеров атома, чтобы не ощущать этого так чётко; особенно, когда Донхёк пытается прижаться ближе и зацепить пальцами подбородок Хуана; поддаться его прикосновениям было всегда намного проще, чем продолжать бессмысленную борьбу (победа в ней всё равно всегда принадлежала Донхёку).       — Хёк, — сбивчиво шепчет Ренджун, переводя дыхание; голова опущена, потому что сталкиваться взглядом с Донхёком не хотелось; не хотелось видеть его мягкое лицо, потому что Ренджуну всегда казалось, что оно было создано лишь для нежных касаний и таких же поцелуев; он боится, что если посмотрит – не сдержится и начнёт этими поцелуями его щёки обсыпать.       С трудом собирая последние остатки своего самообладания и сжимая пальцы ещё сильнее, Ренджун упорно старается слышать голос разума и свою совесть, которая всё время отвратительно скребла его внутренности; нашёптывала, что он совершает самую большую ошибку в своей жизни.       Донхёк уничтожал его, выжигал свой след на его сердце, не жалея и не давая поблажек, а Ренджун всегда позволял ему это, слепо вверясь в уверенные руки.       Они познакомились полгода назад. Полгода назад жизнь Ренджуна превратилась в мешанину из ненависти к себе и к Донхёку (ему хотелось верить, что она настоящая), из обжигающего, текущего в крови, отравляющего всё его существование стыда, мерзких секретов и глупой лжи, которая никогда не была правдоподобной. Хуану было неправильно приятно думать, что это всё происходило из-за Донхёка, по вине его отвратительного характера и отсутствия совести, ведь ему не приходилось сталкиваться с мыслями о том, насколько низко пал он сам.       Тогда, в их первую встречу в небольшом уютном кафе, в которое Ренджун частенько ходил, Донхёк быстро очаровал его, словно был рождён для этого. Когда с пухлых губ Донхёка, на вид очень мягких и гладких (не то, чтобы Ренджун смотрел), сорвалось уверенное и глупое "у тебя неплохой вкус, может, проявишь его не только в кофе и дашь мне свой номер", мир был для Ренджуна незаметно перевёрнут с ног на голову; понял он это только через три месяца, лёжа на донхёковой кровати, держа его руку в своей и трепетным, почти невесомым поцелуем прикасаясь к его родинке на шее (той, которую очень любил).       В тот, первый, день их встречи милая улыбка Донхёка, которой он одарил Ренджуна, заставила его сердце трепыхать в грудной клетке; бархатистая медовая кожа на солнечном свету будто сияла, отчего Ренджун иногда забывал, как дышать; на щеках его виднелись небольшие родинки, и до этого Хуан никогда не задумывался о том, насколько родинки могут идти человеку, насколько могут быть красивы. Кажется, до Донхёка Ренджун вообще никогда не думал о том, что люди могут быть такими притягательными.       И его к Донхёку влекло, тянуло чёртовым магнитом; от переизбытка незнакомых, слишком сильных чувств словно снесло крышу; без предупреждения нагрянул ураган.       Для Ренджуна было новым нетерпимое желание всегда быть с человеком, слышать его голос, смех, наблюдать за ним, прикасаться к нему, целовать до одури, пока губы не будет неприятно покалывать. И Ренджун думал, что это взаимно. Донхёк смотрел на него с таким же обожанием и всё повторял ренджуново имя, как будто боялся, что забудет его. Он обсыпал мягкими поцелуями шею, переходя на острые ключицы, гладил щеку Ренджуна аккуратным, нежным прикосновением, как будто тот фарфоровый, и в такие моменты Ренджун затаивал дыхание, не в силах справиться с накрывшими его чувствами.       Донхёковы прикосновения запечатлялись в памяти щемяще ласковыми, всегда желанными, успокаивающими, родными. И Ренджун чувствовал себя любимым; и ему нравилось это чувство.       Всё в Донхёке было обаятельно; он был для Ренджуна словно весеннее мартовское солнце, показавшееся после долгого своего отсутствия, растопившее весь снег и возвращающее желание жить, вдыхающее в него жизнь.       Донхёк много говорил, часто те вещи, которые были направлены специально на то, чтобы Ренджуна поддразнить, вывести из себя, выбесить, и это получалось у него отлично; позже он говорил комплименты, после которых внутри у Ренджуна всё приятно теплело, словно то самое весеннее солнце выглянуло и растопило лёд в его сердце. У Донхёка был искренний, звонкий, красивый (как и всё в нём) смех, который Ренджун невероятно любил, который мог бы записать на диктофон и переслушивать часами; были мягкие изгибы тела, которыми Ренджун восхищался, (даже если никогда не говорил об этом) по которым хотелось проводить руками со всей нежностью, на которую он способен. Он влюблялся в Донхёка всё сильнее после каждого проведённого с ним вместе дня.       А спустя три месяца с того момента, как они начали встречаться, Ренджун узнает, что у Донхёка есть парень. Его зовут Марк, он учится на третьем курсе университета, любит музыку, играть на барабанах и Донхёка. Их двухлетние отношения всегда были стабильными, гармоничными, такими, о каких только можно мечтать; Донхёк искренне любил Марка, Марк искренне любил Донхёка, и у Ренджуна появилась возможность лицезреть своими глазами эту прекрасную, такую непорочную любовь, заставляющую его сердце болезненно сжиматься. Как будто он когда-то просил об этом.       И когда Ренджун обдумывает всю эту ситуацию, прокручивает в своей голове снова и снова, он думает о том, собирался ли Донхёк скрывать это, может, ещё несколько месяцев, если бы мог, или же он собирался когда-то рассказать Ренджуну. И что тогда? назойливо всплывало у него в голове.       Ещё он думает, что должен был в ту же секунду, когда впервые увидел Марка, расстаться с Донхёком.       В тот день Донхёк вытащил Ренджуна из дома, чтобы вместе сходить в то кафе, в котором они познакомились; это было так очаровательно и романтично, когда он держал ренджунову руку в своей, вспоминал день их встречи и тепло смотрел на Ренджуна своими карими глазами; глазами, в которых Ренджун с головой погряз.       Уже позже Ренджун сидел на коленях Донхёка в его доме, беспорядочно оставляя на его бархатистой коже лёгкие поцелуи. Донхёковы пальцы сжимались на тонкой талии Ренджуна, пуская по коже мурашки, в тот момент, когда на всю квартиру зазвенел дверной звонок. Донхёк аккуратно поднял его со своих коленей, придерживая за талию, расслабленно провёл рукой по каштановым волосам, застегнул пуговицы на своей белой рубашке, которые за пару минут до этого расстегнул Ренджун, и оставил Хуана в смятении одного в своей комнате, не проронив ни слова. Через пару секунд из прихожей послышались голоса: мягкий, немного высокий, родной для Ренджуна голос Донхёка и второй, который он слышал впервые. А потом Донхёк позвал Ренджуна.       И иногда в голове Ренджуна всё ещё резко всплывает воспоминание о том, как Донхёк с тёплой улыбкой сказал "Ренджун, знакомься, это мой парень Марк, Марк, это мой друг Ренджун", а Марк с самым дружелюбным лицом, которое видел у человека Ренджун, протянул руку, чтобы поздороваться с ним. Тогда он должен был сказать Марку обо всём прямо в его дружелюбное лицо, на которое невозможно было злиться (да и на него не за что); должен был послать Донхёка к чертям и никогда больше не возвращаться в его квартиру, но смотрел он так невинно, словно несколько минут назад Ренджун не сидел на его коленях, словно не он несколько месяцев скрывал, что у него есть парень, словно не изменял всё это время Марку с Ренджуном, словно не изменял Ренджуну с Марком.       И он не знает, кого в этой ситуации ему жаль больше - себя или Марка; знает только то, что Донхёк сломал его, уничтожил, и что Донхёка ему не жаль совсем.       Из-за него Ренджун нашёл себя переступающим через черту плохого и хорошего; он уже не различал, какие его поступки были правильны, а какие нет, хотя спать с чужим парнем точно не входило в список дел, за которые тебя погладят по головке и дадут взять с полки пирожок. И он даже не может винить Донхёка, потому что в его силах было закончить всё. Только вот отвыкнуть от присутствия Донхёка было слишком трудно, проблематично; он уже проник глубоко в его жизнь, пустил свои корни, забрался ему под кожу и всплывал перед глазами каждый раз, когда Ренджун закрывал глаза.       И поэтому Ренджун старательно-мило улыбается Марку, и жмёт его руку (совсем коротко), и увлечённо ведёт с ним беседу. Ему на самом деле интересно; Марк далеко не плохой парень (уж точно лучше чем Ренджун), с ним есть о чём поговорить, и они могли бы стать настоящими друзьями, если бы не вся ситуация, которая была чертовски сюрреалистичной для его прежней жизни; жизни, в которой не было Донхёка. Сейчас Ренджун не смог бы без стыда взглянуть Марку в глаза, потому что каждый раз, когда они втроём сидят в кафе, в котором Ренджун и Донхёк впервые встретились, на ренджуновом бедре под столом сжимается рука Донхёка, водит по нему вверх-вниз; проворные пальцы давят, играются с пряжкой ремня; жжение от его прикосновений Ренджун чувствует даже через плотную ткань джинс.       И хотя идеальный образ Донхёка в глазах Ренджуна давно разрушен, он всё так же самозабвенно, слепо, забывая обо всём, любит его; дышит им, не даёт уйти из своей жизни, держится, словно за спасательный круг, хотя Донхёк оказывается тем, из-за кого Ренджун тонет. Тонет в пучине ненависти к себе и в неправильной любви к Донхёку.       Донхёк постоянно повторяет, что тоже любит его, как мантру, будто сам не верит, что это правда; шепчет Ренджуну на ухо (стыдится ли сказать вслух?), что он самое прекрасное, что с ним случалось, что он красивый, что готов сделать для него всё, что угодно. Но оставит ли Донхёк Марка позади ради Ренджуна? Ренджун, конечно, знает ответ.       И точно так же Донхёк говорит о Марке, но с большим трепетом, искренностью, любовью; с придыханием повторяет, что он его родственная душа. И Ренджун видит, что это правда. Марк и Донхёк словно были созданы, рождены лишь друг для друга; это можно заметить как в мельчайших деталях, так и в общем. Даже просто то, как Донхёк смотрит, будто вся вселенная Донхёка умещается в марковых глазах, – тёплым взглядом (от которого Ренджуну больно щемит сердце), в глубине которого можно заметить искреннее восхищение, обожание – заставляет убедиться в этом.       Ренджуну слишком сильно хочется быть на месте Марка; он позволяет себе чувствовать зависть, позволяет жалеть себя, хотя знает, что не заслужил этого; знает и то, что Донхёк не заслужил его жертвенной любви, но всё равно продолжает изо дня в день с болью терпеть, глотать ком в горле (ком слов, которые ему бы очень хотелось сказать вслух) и ждать своей частички внимания; ничтожной частички донхёковых солнечных лучей, всегда направленных на Марка, но не на него; и Ренджун знает, что никогда не получит того же.