Четвертый год правления под девизом Чансин

…Ему теперь часто снился этот сон. Он поднимался на гору. Во сне это была Тайшань. Хотя он никогда не бывал на Тайшани, однако с радостным трепетом узнавал каждый прекрасный вид: вот декоративные сине-зеленые леса Ли Сысюня и Ли Чжаодао, вот монохромные, полные воздуха пейзажи Ван Вэя. Он восходил все выше вдоль потоков, кипящих в ущельях, и узнавал каждый причудливый камень, каждое изумительное дерево, каждый изгиб бурной реки. Когда же наконец он оказывался на открытом месте, при взгляде на окрестные вершины его охватывал такой нестерпимый восторг, что он, задохнувшись, просыпался. Это повторялось из раза в раз, и, несмотря на умиротворяющую красоту природы, со временем его начала охватывать тревога: он боялся, что снова проснется, не достигнув цели. Какой была его цель, он не помнил, потому так волновался, просыпаясь. Вот и теперь он лежал, всматриваясь в темноту и вслушиваясь в тишину, восстанавливая дыхание, успокаивая сердце. Вероятно, было начало часа тигра — самый темный, самый зябкий час ночи. Очнулась усталость, вечно сидящая у его постели и даже во сне не снимающая свою тяжелую ладонь с его лба. Он бы хотел еще поспать… Чтобы уснуть, он принялся в подробностях вспоминать прошедший день: это всегда помогало. Он проснулся в начале часа дракона, умылся и прополоскал рот, одевали и причесывали его особенно тщательно. Ко двору должна была прибыть глава города Гуйхуа госпожа Ван Мэй. Столько лет прошло, а это имя все еще было точно глоток подогретого вина… Когда родилась его дочь, он хотел назвать ее Мэй — как дикая слива. Но княгиня заявила, что принцессе не подходит простонародное имя. — Если хотите назвать ее Мэй, назовите «прекрасная». — Да, назовем ее «прекрасная» — Юнь: прекрасная и талантливая принцесса Юньнин. Княгиня… Не прошло и полугода с тех пор, как князя Нин приблизили ко двору, и император пожаловал названому брату брак со своей двоюродной сестрой по материнской линии. От милости императора не отказываются. Княжна была юна, красива, хорошо образованна: разбиралась в поэзии, писала неплохие стихи, тонко чувствовала музыку и великолепно играла на гуцине и пипа, прекрасно вышивала… Безусловно, при таком количестве достоинств, она имела и свои недостатки, однако, избегая слишком тесного общения, можно было свести к минимуму все раздражающие моменты. Через год княгиня родила девочку. Лучше бы, конечно, это был мальчик, но и девочка в политических целях бывает иногда пригодна. Ее можно удачно выдать замуж, получив надежных союзников. Сына ему жена так и не родила, и через пять лет брака он усыновил ее племянника, даровав ему имя Ли Цунхоу. Правда, родной сын у него все же появился. Он усмехнулся, вспомнив это недоразумение. Быть холодным и сдержанным чрезвычайно благородно, но это так утомительно… Просто однажды в минуту слабости и смятения, когда ему не хотелось видеть никаких знакомых лиц: ни Юэ Ин, ни жену — он напился… Нет, не так, он просто немного выпил вина и отправился в сопровождении евнуха к одной из наложниц брата, которые не захотели покидать дворец после гибели Ли Циньсюя, императора Чжуан-цзуна. Вот она-то, эта наложница, которую он, пожалуй, и в лицо-то не узнает, родила ему сына. Текучие мысли устремились по собственному руслу… Он отогнал их и вернулся к воспоминаниям о вчерашнем дне. Юэ Ин велела приготовить ему чжоу на курином бульоне, лечебную кашу, восстанавливающую ци, потому что он накануне пожаловался ей на вечную усталость. Маринованный сельдерей, паоцай, тысячелетние яйца… С утра у него никогда не было аппетита, так что миски каши вполне хватило, к остальному он не притронулся. После еды он прополоскал рот чаем и вышел в тронный зал принимать доклады чиновников. Снова волновались беспокойные кидане, странно вел себя зять — Ши Цзинтан, год назад назначенный генерал-губернатором Хэдуна: очень неоднозначными были доклады его чиновников. Надо отправить к нему особо уполномоченного юйши с проверкой… Из-за неурожая в некоторых областях, несмотря на принятые меры, начался голод и, следовательно, волнения. Пожар в южных пригородах Лояна унес сотни жизней, требовалось успокоить народ. Ликвидация последствий наводнения в Цзяпине также требовала особого внимания. Вот он, шаткий мир, полный боли и тревог. Можно ли не расплескать эту чашу, едва удерживая ее в дрожащих руках? Прежде его посещало вдохновение, он чувствовал прилив сил, желание строить надежное государство, способное обеспечить людям мирное и достойное существование. Но чем дальше он оставался у власти, тем острее понимал, что от него зависит так мало! В юности он мечтал о реформах, о преображении жизни для всех. О том, чтобы все могли получать образование, чтобы не было этой отвратительной нищеты, грязи, чтобы нормальная медицина была доступна простым людям... Но в реальности выходило, что ему только и оставалось затыкать дыры то тут, то там. Какие реформы, какое творчество... Ему не хватало упорства, чтобы преодолеть косное сопротивление людей. Как он ни боролся, как ни договаривался с государством Ляо, все было бесполезно. Можно было заключить мирный договор лишь с их правителем, а мелкие князьки — все эти шилэ и тиины, имеющие хоть какую-то военную власть, — все равно не могли сидеть тихо. Им покоя не давали живущие рядом земледельцы. Кочевники, даже создав государство, оставались кочевниками, дикими и необузданными. Что касается чиновников, власти на местах, то искоренять взяточничество и местничество сразу — дело довольно опасное. Нужно было глубоко вникать в настроения, в сущность взаимоотношений. Запретить взятки — это одно. Они и так были запрещены. Карать за принятие подарков жестко… опять же, надо было разбираться кого и за что. Нужны были люди, честные, самоотверженные, преданные люди. Очень много людей. Но у каждого человека есть свои слабости: в одном человек верен, а в другом может и слукавить. И снова следует понимать, что важнее. Он не мог следить за всеми людьми в Поднебесной! Он ведь тоже всего лишь человек, хоть и называют его Сын Неба. Доверять или не доверять — полагаться приходилось только на свой собственный опыт и интуицию. Что такое объективность? Влиять же на плодородность почвы, дожди и засухи, пожары и эпидемии он и вовсе не мог. Впрочем, ему посчастливилось, Небеса благословили годы его правления обильными урожаями. Когда-нибудь историки напишут: «В эпоху Пяти династий его правление было сравнительно спокойным». Он вспомнил, как взошел на престол. А втором году эры правления Тунгуан император Чжуан-цзун казнил по ложному доносу двух своих военачальников. Сторонники императора были напуганы. Военачальник Го Гунцзянь, сговорились с князем Нин, чтобы тот обеспечил поддержку в столице, возглавил восстание. Князь Нин, командующий императорской гвардией, в то время почувствовал обострение своей болезни, так что не мог принять участие в подавлении мятежа. Император лично возглавил поход на мятежников. С ним была верная Юэ Ин. В том сражении их разметало битвой, и никто не смог защитить императора от смертоносной стрелы. Он был тяжело ранен и вскоре скончался. Старший сын Чжуан-цзуна, находившийся в то время в Шу, объявил себя императором, однако военные его не поддержали. И гражданские чиновники, и генералы просили князя Нин принять бразды правления государством. «Я варвар, выдвинутый народом во время царивших беспорядков. Хочу, чтобы Небо скорее послало мудрого человека, который бы правил народом», — скромно сказал Ли Сыюань. И взошел на престол. Он стал императором Минцзуном (что значит «светлая надежда» или «просвещенный законоположник») и объявил первый год правления под девизом Тяньчэн — Небесный порядок. Старшего сына прежнего императора он сместил с должности командующего войсками Шу и отправил в ссылку. С остальными поступил по совести. Дочку выдал замуж за удобного человека, жен отправил в монастырь, тысячу наложниц распустил по домам. Остались лишь несколько девушек, решивших не покидать дворец. Всех актеров и евнухов разогнал. Сократил траты на двор. И послал гонца к Лу Вэньцзиню, опальному генерал-губернатору Лулуна, извещая, что после смены императора исчезла старая вражда. Лу Вэньцзинь вернулся в Тан и привел с собой сто тысяч человек с семьями и скотом. Говорят, толпы желавших вернуться с ним людей, растянулись на семьдесят ли. Император Минцзун освободил их от налогов на три года и распорядился выдать по пять доу зерна на семью. Обескровленная войнами страна нуждалась в людях. Мысли текли все быстрее, сон растворялся и рассеивался в их торопливом течении. Он снова вернулся ко вчерашнему дню. За государственными делами прошло полдня. Император хотел бы пригласить на обед главу Гуйхуа, но она еще не приехала, потому он обедал в одиночестве. Он так был погружен в размышления происходящих в стране событиях, о тревожных предвестиях бед, о собственном бессилии, что не заметил и не запомнил, что подавали на обед. После обеда он собирался вызвать начальников Ведомства налогов и Ведомства общественных работ, а также главу Земледельческого приказа. Но Юэ Ин запретила ему. Не то что он не смог бы справиться с Юэ Ин, просто ему и самому не хотелось общаться с чиновниками и обсуждать бесконечные неприятные дела. — Чем же ты предлагаешь мне заняться в ожидании госпожи Мэй? — Вашему величеству необходимо отдохнуть. — И как же, по-твоему, мне следует отдыхать? — Просто поспите. — Просто я не могу заснуть. — Ложитесь и вы скоро уснете, — отозвалась Юэ Ин, чуть улыбаясь. — Вот оно как, — он усмехнулся. — Ты подсыпала что-то в курильницу. — Ложитесь, ваше величество. Я могу сделать вам массаж или почитать книгу. — Хорошо, прочти что-нибудь. — Что бы вы хотели? — Мне безразлично, раз уж я все равно сейчас усну. Он лег и закрыл глаза, а Юэ Ин взяла с полки первую попавшуюся книгу и стала читать. «Я здесь, в тюрьме у северных властей. Сижу в землянке-конуре, а эта конура — чи восемь в ширину, а в глубину — четыре с чем-то сюнь. Простая дверь низка, мала, а конура узка и коротка: она грязна, внизу и в темноте…» — Что это такое ты читаешь? — спросил он сонно. — Вэнь Тяньсянь, «Песнь моему прямому духу». Вам не нравится? Прочесть другое? — Нет, все равно. — «И вот в пустые эти дни здесь скучились все духи и пары. Со всех сторон стекают лужи, дождь; кровать, скамья всплывут, зашевелятся: то — дух, идущий от воды…» Точно также у него все смешалось в голове, и он задремал. Сквозь сон он продолжал слышать, как ему казалось, голос Юэ Ин, читающей эту печальную поэму. «Закон, образцовость В древней живут старине лишь. Под крышей, в прохладе, Книгу раскрывши, читаю, И древняя правда Светит мне прямо в лицо». Едва Юэ Ин перестала читать, он открыл глаза. — Вы так и не уснули, ваше величество? — с тревогой спросила Юэ Ин. — Я подремал немного, — он хотел подняться, но Юэ Ин удержала его. — Ты слишком беспокоишься обо мне. Не стоит. — Вы говорили, что постоянно чувствуете усталость. Это плохой признак. — Это признак того, что мне надоело все то, что раньше доставляло удовольствие и давало удовлетворение. Всего лишь. Это не смертельно. — Неужели вас ничто не радует? — Не знаю. И даже не знаю, нужно ли это — радоваться. А тебя что радует? — Меня радует, когда вам удается отдохнуть, когда вы улыбаетесь, когда у вас хороший аппетит… — Значит, в последнее время ты тоже не слишком часто радуешься, — хмыкнул он. Юэ Ин вздохнула. — Тебе не нужно всю свою жизнь посвящать мне. — Я не знаю больше никого, кому стоило бы посвятить жизнь. В любом случае, об этом нечего говорить. — Госпожа Мэй еще не приехала? — Зачем она вам, ваше величество? — Хотел поговорить о государстве Ляо. — Вы могли бы обсудить это со мной. Обычно все поручения в Гуйхуа отвозила я, с чего вдруг вы решили побеседовать с ней лично? — Сказать тебе честно? Мне просто захотелось ее увидеть. Мы давно не встречались. Хотел посмотреть, как она изменилась. — Только это? — Думаешь, не стоило беспокоить ее по такой ничтожной причине? — Ваше желание не ничтожная причина, ваше величество. — Поскольку я император, мое желание — закон для подданных, не так ли, Юэ Ин? — он улыбнулся. — Да, ваш величество, — она ответила ему улыбкой. — Я могу чем-то помочь вам? — Приготовь чай. Юэ Ин кивнула. Она раздула угли в жаровне и поставила котел с водой. — Какой чай вам заварить, ваше величество? — Завари, какой сама хочешь, а я посмотрю, угадаешь ты или нет. Юэ Ин задумалась, перебирая чайные блины. — Вот этот императорский чай из Цзичжоу неплох. Он лучше всех прочих сохранил свой аромат, — она глянула на него и, видимо, уловив что-то едва заметное, переспросила: — Нет? Вы хотели другой? Он качнул головой. — Я знаю, что вы предпочитаете «Почки в росе с гор Фаншань», но он уже не так хорош в конце года. Разве я не права? — Ты права. Ты лучше всех разбираешься в чае. Конечно, зимний чай — сплошное мучение для человека с тонким вкусом, — он чуть усмехнулся. — Зато можно использовать талый снег для заваривания. — Так мне заварить чай из Цзичжоу? — Завари его. Делать нечего… Сколько же еще дней до Цинмина? Чай как раз был готов, когда слуга доложил о прибытии госпожи Ван Мэй. Ван Мэй изменилась. Ее черты как-то определились, перестали быть свежими и юными, но не потерял привлекательности. Она больше не носила светлое. Это его порадовало. Они долго-долго обсуждали, как угомонить наконец киданей, возможно ли совершить переворот и посадить на престол вместо Тай-цзуна его брата Туюя, приехавшего в Тан три года назад. Они говорили и говорили, а сами так ясно понимали, что все это не имеет смысла. В конце концов ему стало скучно. — Впрочем, забудь об этом. Все это бессмысленно. Кидане никогда не угомонятся, вне зависимости от того, кто ими правит. Кто меня на самом деле беспокоит, так это мой зять. Ты не могла бы присмотреть за ним? Ужасно не хочется на старости лет получить нож в спину. Не хочу никаких переворотов на своем веку. — Вы вовсе не стары, ваше величество. — Конечно, я не стар. Сейчас он и не посмеет ничего сделать. Но вот потом, когда я состарюсь… Мне не нравится этот Ши Цзинтан. Мало того, что из-за его назначения на пост генерал-губернатора Хэдуна, Чжан Яньчао восстал и переметнулся к киданям, так он там что-то все мутит воду и злоумышляет в тайне. — Что он умышляет, ваше величество? — Я не знаю, госпожа Мэй. Я бы хотел знать, но все это происходит в строжайшей тайне. Она уловила иронию и чуть улыбнулась: — Разве у вас есть основания подозревать его? — У меня есть очень веская причина его подозревать во всех возможных грехах. — То, что он похитил вашу дочь? — Нет, это все императрица: она отдала за него мою Юньнин — он не виноват. Причина же моей неприязни к нему в том, что он слишком похож на меня. Слишком умный, слишком целеустремленный, слишком жадный до власти и беспринципный… Но я не могу назначить его наследником престола: мне нравится мой приемный сын. Не хочу его обижать. — Разве не лучше избежать борьбы за власть? — Но назначение его наследным принцем ничем не обосновано. У меня есть законный наследник. И он хороший человек: умненький, честный, хорошо разбирающийся в делах. — Это ваше упрямство. — Может быть, моего Ли Цунхоу поддержит больше людей. Он будет лучшим правителем. Не даром же я его так назвал. — Вы опять дурачитесь, ваше величество, — сухо ответила Ван Мэй. — Какая жалость, императору нельзя и подурачиться немного. — Просто я не понимаю, зачем вы меня вызвали ко двору, ваше величество. — Ты никогда меня не понимала, — отозвался он, чуть усмехнувшись. — Ты свободна. Можешь идти. Ван Мэй склонилась в поклоне. — Прощай-прощай! — он махнул рукавом. Он точно также старательно не слышал Юэ Ин. Какая горькая ирония… Как смешно видеть в другом человеке собственное отражение. С этим ничего нельзя сделать. Уже подходил к концу час зайца, и зимняя темнота понемногу становилась жиже. Конечно, он так и не уснул. Он громко вздохнул. Полежал, прислушиваясь к тишине. Вздохнул еще раз. — Ваше величество, вы проснулись? Юэ Ин обладает удивительно тонким слухом. Как хорошо, что ее не нужно звать, что она приходит сама. — Вы не хотите еще поспать? — Не могу. — Может… — Не нужно. Уже утро. Если я сейчас усну, буду потом ходить с головой, набитой пухом. Куриными перьями и чесночной шелухой. Принеси умыться. Не хотелось видеть слуг. Юэ Ин помогла ему одеться, причесала его. — Что с вами происходит, ваше величество? — Я хочу уйти. — Но как же?.. — Представь себе, мне безразлично. — Нет, как же вы все оставите? Все, к чему стремились? — Я уже не уверен, что стремился к этому. — А к чему же? — Не помню, — он помолчал, вспоминая свой странный сон. — Ты ведь мне поможешь? — М? — Ты непочтительно говоришь с императором. Ну кто так отвечает императору: «м»? — он улыбнулся. Юэ Ин… — Мне надо уйти так, чтобы никто ничего не заподозрил, чтобы никто не вздумал меня искать и чего-то от меня требовать. Понимаешь? Так, чтобы ни у кого не возникло сомнений. Ясно? — Это сложно. — Не так уж. При твоих-то умениях и знаниях. У тебя есть еще семь дней: я как раз улажу все дела. — То есть вы твердо решили? — Да, я давно уже решил, просто никак не мог собраться с мыслями, чтобы понять, когда это сделать. — Вы не боитесь, что после вашего ухода в стране начнутся беспорядки? — Беспорядки и так начнутся, и довольно скоро. Не хочу, чтобы они начались при мне. Пусть мое правление запомнится всем как мирное и благополучное на фоне всех прочих. — Разумно. Но ваши дети… — Надеюсь, с ними все будет в порядке. — Как прикажете, ваше величество. *** Зимой, в одиннадцатой луне четвертого года эры правления Чансин, скончался император Минцзун. В двенадцатой луне на престол вступил император Ли Цунхоу, похоронивший императора Минцзуна в уезде Лоян, в области Хэнань. *** — Куда мы направляемся, господин? — Юэ Ин, ты не была на горе Тайшань? Говорят, здесь, на вершине, есть монастырь Цзуигао-анцин — Обитель последней тишины. Хочу пожить там немного. Они восходили по горным склонам, и он с радостным трепетом узнавал каждый прекрасный вид: декоративные сине-зеленые леса Ли Сысюня и Ли Чжаодао, монохромные, полные воздуха пейзажи Ван Вэя. Поднимаясь все выше вдоль потоков, гремящих в ущельях, он узнавал каждый причудливый камень, каждое изумительное дерево, каждый изгиб стремительной реки. И знал наверняка, что не проснется раньше времени, что теперь непременно достигнет своей цели — уединенного монастыря на самой вершине горы.