чужие

донхёк ест конфету, пачкает в шоколаде губы, а марк задерживает на них взгляд на непозволительно долгие секунды. — забери, — чужой голос заставляет вздрогнуть и отвлечься от своих мыслей. — забери, говорю. невкусная. — донхёк тянет руку с той самой надкусанной конфетой, которую марк послушно забирает из его ладони. донхёк слишком капризный по своей натуре, слишком требовательный. он в принципе слишком для марка. с головы до пят. и они слишком разные, слишком чужие, чтобы вот так сидеть напротив друг друга. — да чего ты виснешь, — донхёк усмехается, — как единственный комп с «икспи» в кабинете нашего информатика, — и языком по губам проходится, и марк очень расстраивается. у марка вроде аллергия, да и не любит он сладкое. но измазанные в шоколаде губы донхёка целовал бы вечность. жаркое лето позволяет любоваться розоватыми острыми коленками, которые не скрывают любимые шорты донхёка. не скрывают они и нежно-карамельную кожу бедер, на которой красуются тусклые засосы. — не дай боже заметит кто, — ворчит тихо донхёк, но все равно надевает эти шорты, позволяя любоваться отметинами. только марку. он позволяет только марку. донхёк позволяет марку много. но этого «много» все еще недостаточно, потому что они все еще слишком чужие. слишком чужие, чтобы обмениваться мокрыми поцелуями в тёмной комнате, скинув с кровати тетрадки с недоделанным домашним заданием. они слишком чужие, даже когда дыхание обоих сбивается, пока ладони, пробравшиеся в белье друг друга, ритмично двигаются, заставляя с губ слетать стоны, которые разбиваются о тишину ночи. они по-прежнему остаются друг другу чужими, когда с осенью к марку приходит хандра. он становится менее разговорчивым, хотя из него и так слово было не вытянуть. марк почти не выходит из дома. и марк отдаляется от донхёка, хотя они и так не были близки. а донхёк наплевал на все стены, что так усердно выстраивал между ними этой осенью марк. донхёк ломает их звонким смехом, донхёк мелькает перед глазами ярким красным пятном — его любимый и уже заношенный с бессчетным множеством катышек шарф. донхёк обнимает до хруста позвоночника, заглядывает в глаза настырно, когда марк пытается взгляд отвести. донхёк целует в щеку и отпечатывается своим звонким смехом на подкорке. он убегает и не тянет марка за собой за руку. потому что они все еще слишком чужие. зимой на марковых ресницах тают снежники, срывающиеся с неба и врезающиеся прямо в лицо, и донхек невольно засматривается на то, как красивые тонкие пальцы трут глаза, а после поправляют широкий клетчатый шарф и донхекову шапку без внимания не оставляют. марк этими самыми красивыми тонкими и холодными пальцами ловит чужую ладонь — горячую, словно они с донхёком в разных местах прямо сейчас: марк на одной из заснеженных улиц, а хёк — прямиком на каком-нибудь залитом солнечным светом пляже. донхёк сам весь будто из солнечных лучей соткан — ребёнок солнца. марку думается, что он никогда не видел и не увидит людей, чья улыбка была бы ярче и ослепляла бы так же. марку думается, что никто и никогда не будет греть его сердце так, как это делает донхёк. марку думается, что он никому больше своё сердце доверять не хочет. для донхека рождество — это гирлянды, хлопушки, нарядные елки, суета и шоколадные конфеты. для марка рождество — донхёк. донхёк громкий, наглый, ведёт себя так, словно последний день живет, хочет взять от жизни всё, всё попробовать и желательно в один момент. донхёк из тех, кто выскажет тебе в лицо всё, что думает, не боясь по лицу же получить. донхёк из тех, кто кричит на всю улицу, наплевав на окружающих. донхёк из тех, кто не боится говорить «нет». донхёк, кажется, вовсе не знает, что такое стыд и смущение. но в глазах его заметна искорка застенчивости, когда губы марковых касаются, когда марк пальцами холодными на горячей коже не один табун мурашек вызывает. чужими холодными пальцами на горячей коже чужого тела рисуются узоры, понятные только этим двум чужим людям. весна распускается внутри букетом колючих соцветий. весна украшает лицо марка улыбкой. нет. донхёк весной украшает лицо марка улыбкой. — ты такой красивый, — говорит донхёк, когда они сидят на скамье в парке, а марк завороженно смотрит на цветущую вишню, восхищаясь красотой весны. и марк думает, что они все еще слишком чужие, чтобы он ответил: «я не настолько красив, как твои глаза, сияющие ярче звёзд самой ясной ночью» он говорит лишь: — спасибо. донхёк с яркой улыбкой бежит вдоль улицы к марку навстречу, падает ему в объятия и снова обнимает до хруста позвоночника. а марк лишь улыбается уголками губ и кивает на распахнутую ветровку. — застегнись. а то вся душа нараспашку. и сам тянет язычок замка своей куртки до подбородка. марк не открывает душу, потому что не нужно. они слишком чужие. они все еще слишком чужие, когда донхёк губами врезается в губы марка на одной из вечеринок. чужие во время первого секса и ленивых и сонных объятий после. чужие, когда марк уходит утром, пока донхёк спит. чужие, потому что даже на следующий день никто из них не звонит. они встречаются снова через пару недель, но уже жарким летом, когда донхёк надевает свои любимые шорты. и марк снова украшает карамельные бедра тусклыми отметинами, которыми любоваться может только он. громкий смех каждый день, звонкие поцелуи в щеку и жаркие летние ночи. марк распахивает окно, подставляя лицо прохладному ветру и позволяя мягкому лунному свету ласкать кожу. а донхёк наблюдает, лежа в постели, укрытый уголком одеяла — жарко. — не знал, что ты куришь, — лениво моргая, говорит юноша, зевая после. не знал, потому что чужие. — не знал, что ты любишь орхидеи, — отвечает марк, выдыхая едкий дым в тишину ночи и опуская глаза на цветок рядом. не знал, потому что чужие. они перестают видеться в конце июля. никто из них не пишет, не звонит и не просит о встрече. тусклые засосы больше не украшают нежную кожу, а смех не звенит в ушах. донхёк не появляется в аэропорту, чтобы проводить марка, который улетает в канаду. приезжают только самые близкие. марк меняет номер телефона, а донхёк переезжает в другой город. у марка рефераты, курсовые и сессия, а у донхёка ласковые поцелуи на плечах и признания в любви. и никто из них не вспоминает друг о друге. словно это произошло в миг — раз — и стерли все воспоминания. марк понял, что пропал задолго до того, как донхёк начал сходить с ума. они встретятся, кажется, через шесть лет. в аэропорту. когда донхёк вместе со своим возлюбленным будет ждать рейса, чтобы улететь отдыхать, а марк вернётся в корею по работе. они пройдут мимо, даже не взглянув друг на друга. ведь теперь они действительно самые чужие друг другу люди.