гори, свеча

      Было снова мрачно и сонно вокруг. Пятый город Гансмоука всё больше стихал, цветными урывками голосов вдалеке давая знать о том, что дышал, мыслил, зрил и существовал на этой планете, что до ночи кипела жизнь внутри и вокруг, и где-то поблизости мяукнула вдруг жалобно кошка, заставив Вэша встрепенуться, тоже ожить, разлепить веки и вспомнить, где он находился. Красный плащ давно сполз, оттянутый беспокойной протезной рукой — Вэш был из тех, кто неосознанно часто говорил и много-много ворочался во сне. Вэш потянулся, разминая затёкшие мышцы. Поза была неудобной, он спал на ящиках и в окружении их же, но он всегда и во всём был неприхотлив, да и выбирать сейчас было, в общем-то, не из чего… Он спал в закоулке. Это был один из тех дней, когда у него не было денег на гостиницу, а ночевать в пустыне было худшим вариантом из всех возможных; это была ночь, когда ему нужно было заснуть в шуме города, в мерном гуле толпы, чтобы не чувствовать себя одиноким. Ему было скверно; он сомневался, что хочет сойтись в битве с братом. Он пересматривал ценности, переосмысливал мир в попытке найти хоть что-то, что-нибудь, какой-то спасательный круг, за который можно было бы зацепиться и, проверив на прочность, предложить идущему ко дну вместе с ним близнецу… Но круга всё не было, они продолжали тонуть, и утекало время песком сквозь дрожавшие пальцы. Это был один из тех моментов, когда он сомневался во всем. Это был момент, когда Вульфвуда с ним больше не было. Вэш зашевелился, сонливо фыркнул, потерев небрежно-вяло глаза, забормотал что-то нарочито весёлое — очень хотелось отвлечься; подвинул выше мешок, служивший какой-никакой, а всё же подушкой, сложил руки на груди и прикрыл веки снова. Сон, упрямец, во второй раз не шёл. Да и в первый Вэш только дремал, и дремал неспокойно… Он вздохнул и стал рассеянно перебирать складки плаща. Спустя пару минут нащупал карман, в кармане — что-то знакомое, там, на самой его глубине… Вэш повернулся на бок и с сожалением распахнул глаза — всё равно без сна толку-то… Этой ночью на удивление холодно не было. Закоулок встретил его всё той же картиной, что и час, может, два или три — не больше, — назад: ржавые трубы, два пустующих бака, пестревшие текстами и рисунками стены, параллелепипеды ящиков да покосившаяся дверь некой старой подсобки. Вэш подложил под голову руку, стал всматриваться в тени, прищурился и вскоре заметил невдалеке знакомую фигурку свечи — половину её, почти что огарок. Пальцами не дотянуться, пришлось откинуть плащ, встать; ботинки ложились на землю с тихим металлическим стуком. Вэш дошёл до стены у подсобки, самой древней на вид и самой здесь изрисованной, на секунду нагнулся, распрямился и медленно вернулся обратно, зажав меж пальцев полусожжённую свечку. К нему, вновь полулежавшему на занозистых ящиках и укутанному до груди в красный плащ, пришла неожиданно согревающая мысль, что свеча эта осталась, наверное, после прежнего такого же бездомца-бродяги, ночевавшего за неимением лучшего здесь — такого же, как он, обыкновенного человека… От этого размышления на душе стало немного приятней, бодрей. Вэш вслепую потянулся в карман за спичками, другой рукой вертя с интересом свечу, и снова наткнулся на то самое, что-то знакомое, там, на тёмной его глубине… Зажигалка Вульфвуда. Его единственная. Кремниевая. Горячо, наверно, любимая. Где сам Вульфвуд? — спросил незамедлительно мозг. Пальцы Вэша, добравшиеся до системы зажигания, замерли. Вульфвуда с ним больше не было. Вэш сидел один в мёртвом, глухом закоулке и растерянно смотрел на свечу, словно ожидая от неё волшебных слов, утешения, помощи, словно искал в подслеповатых чертах её откровение или, быть может, подсказку… Словно все ответы прятались именно в ней. Не понадобилось много времени, чтобы снова вернуться. Вэш опомнился, шагнул на вдохе в реальность и резко щёлкнул колёсиком зажигалки, поднося гарцующее пламя к свечи. Его ведь теперь не было, он же знал это, зналзналзнал, но почему-то забывал об этом, и так паршиво становилось внутри каждый раз… Последние голоса вдали давно уже смолкли. На смену им не пришло ничего; Мэй, пятый город Гансмоука, со сладким зевком и спокойствием в душе отправился спать. Вэш держал среди ладоней свечу, участливо наблюдая за жизнью порождённого им только что пламени. Казалось, во всем мире есть только он и эта маленькая свечка, искра, дрожащая на ветру, недостаточно сильная, чтобы устроить пожар, и недостаточно слабая, чтобы угаснуть… Вэш наблюдал за чарующим танцем огня — и вспоминал, вспоминал кончики бессменных Вульфвудовых сигарет, решительный шаг, пронзительный взор со смешинкой, и этот хриплый, но не прокуренный, голос, и как трепетали угольные ресницы, словно пламя перед ним, опасное и беззащитное в первозданной своей красоте… Подошла и тихо села рядышком кошка. Вэш подтянул её к себе на колени, приласкал, погладил её. Они стали вдвоём наслаждаться ночной тишиной, двое — бдить и, наверное, охранять чей-то сон, раз сами не находили себе ни места среди других, ни покоя. Вэш устал. Чертовски вымотался за последнее время. Он ослаб — не физически, а, скорее, духовно. Хотя и физически — меньше белых волос, больше чёрных… Вера в собственные силы с каждым днём угасала. Сколько останется её в конце их с Найвсом пути, в самом-самом итоге? Глазные яблоки ощутимо болели, но сон по-прежнему не приходил. Это было меньшей, чем с Легато, но всё-таки пыткой. Вновь пронеслась в голове предательская, малодушная мысль: может, сдаться?.. Забыть про всё, отдалиться от мира, притворившись, что противоречия не было. Он мог бы однажды просто взять и исчезнуть, свалив остаток тяжёлой ноши на плечи сгорбленному человечеству. Он бы не пересекался ни с кем, будь то люди или планты — неважно. Судьба планеты его не будет заботить. Он плохой защитник, он раздавлен, он выдохся. Он не сможет нести это бремя один. Уж пусть тогда лучше дражайший брат его Найвс… В огне мелькнул вдруг знакомый силуэт, и Вэш вздрогнул всем телом, узнав его с первой же доли секунды. Губы двинулись и против воли произнесли по привычке звуки красивого, дорогого ему, почти канувшего в Лету мироздания имени. — Вульфвуд… Пламя затрепетало, разгораясь, расправляя свои лёгкие в тесном крохотном переулке, обдало Вэша лучами миниатюрного солнца и игриво лизнуло ему кончики пальцев. Минутная слабость прошла, и Вэш крепко ухватился за свечку живой и протезной руками, представляя, что обнимает весь мир. Обнимает Рем, обнимает упрямого старшего брата, обнимает сестёр, погибший Джулай и эту самую кошку, что лежит, согреваясь, у него теперь на плаще… Он обнимал всех и за всех, кто погиб и больше не мог бы быть рядом. Он обнимал целый мир, таившийся в единственной догоравшей свече, и представлял, что обнимает и Вульфвуда вместе с ними… С ресниц — по щекам и на землю — горячей влажной дорожкой спустилась слеза. Вэш смотрел неотрывно на гибкий, уверенный, так стремившийся к жизни утраченный силуэт, и ощущал, как из груди, точно из самого сердца, впервые за долгое время рвётся на волю улыбка. Частица Вульфвуда перешла от зажигалки к свече, и так будет каждый раз, если он будет вовремя наполнять зажигалку бензином… Он вдруг понял: Вульфвуд будет жить вечно, перемещаясь вот так от свечи к свече, зажигая огонь на бумаге, на спичках, в кострах, в сердцах сотен и тысяч людей. С волнением Вэш стиснул свечу, приблизил лицо и прошептал жару пламени: — Спасибо за то, что напомнил мне… ты всегда остаёшься со мной. Спасибо, что ты такой... живой — живой, Вульфвуд! — прямо здесь и сейчас. Огонь взметнулся вверх искрами, и на мгновение образ Вульфвуда будто бы ухмыльнулся и подмигнул ему в сердцевине пылавшей свечи, заставив Вэша сузить веки до узеньких щёлочек и искренне, добро рассмеяться в ответ. Он ещё немного полюбовался образом маленького огненного Вульфвуда — до тех пор, пока не почувствовал, как тяжело стало отвести от него жадный взгляд. Тогда он смахнул с лица непрошеные капельки влаги, утёр нос, задул свечу бережным дыханием-ветром и, поплотнее укутавшись в плащ, погрузился в долгожданный и бархатный, благодатный и тёплый спасительный сон.