Часть 1
16 мая 2023 г., 18:30
Именно так Тасянь-Цзюнь иногда прикасался к Чу Ваньнину. Обычно, во время их полуночных встреч, Тасянь-Цзюнь был груб. Он не обращал внимания на чувства Чу Ваньнина, зачастую целенаправленно заставлял его испытывать как можно больше боли. Тасянь-Цзюнь делал то, что должен был делать для достижения максимального удовольствия, независимо от того, как чувствовал себя Чу Ваньнин; он брал все, что Чу Ваньнин мог предложить, ничего не давая взамен.
Но в редкие моменты, подобные этому, когда Тасянь-Цзюнь уже кончил несколько раз и ночь близилась к концу, Тасянь-Цзюнь казался нежным. Внимательным.
Чу Ваньнин знал, что на это были причины. Усталость. Отсутствие сил. В моменты, когда Тасянь-Цзюнь хотел продолжить начатое, независимо от того, как болезненно его тело реагировало, он замедлялся. Его прикосновения становились аккуратнее; Тасянь-Цзюнь терял выдержку и больше не мог быть жестоким. В такие редкие моменты, под конец ночи, Тасянь-Цзюнь прикасался к Чу Ваньнину так, будто он хотел его, будто он заботился о нем, будто он… любил его.
Чу Ваньнин понимал, что это не так, но его разум был за гранью реальности, и он не мог ни о чем беспокоиться. Сознание было слишком затуманенным для связанных мыслей, и разве можно было винить Чу Ваньнина за то, что он думал, что возможно, возможно, все могло хорошо обернуться. Что возможно, глубоко в сердце Тасянь-Цзюня прятался ученик Чу Ваньнина — Мо Жань. Возможно, возможно, где-то в закромах души он помнил, что тот, кто под ним, когда-то был его Учителем, и его следует хоть немного уважать. Чу Ваньнин знал, что это не так, но его разум не мог это признать. Поэтому он позволил развиться желаемым мыслям.
Это было в момент блаженства. Чу Ваньнин не хотел, чтобы он ускользнул, но было поздно, и Чу Ваньнин так устал. Он был близок к своему первому за ночь оргазму, так как Тасянь-Цзюнь уже несколько раз не давал ему кончить. Не говоря уже о том, что ранее Тасянь-Цзюнь умудрился незаметно ввести афродизиак в организм Чу Ваньнина. Между моментами, в которые ему давали афродизиак, и наслаждением, которое он тогда испытывал, язык Чу Ваньнина развязался. Настолько, что его глубочайшая тайна была раскрыта.
— Я люблю тебя.
Чу Ваньнин даже не осознавал слова, сказанные задыхающимся голосом, что он вообще что-то сказал, все еще испытывая наслаждение от нахлынувшего удовольствия. Словно лишенный разума, он не мог связно мыслить. Но Тасянь-Цзюнь, столь великий «этот достопочтенный», услышал.
Он услышал признание Чу Ваньнина четко и ясно. Как он мог не услышать стон, раздавшийся прямо у его уха, когда он несколько раз вошел в своего бывшего Учителя.
Сказать, что он был шокирован, значит ничего не сказать, но бессердечный Тасянь-Цзюнь был опытен в подобных ситуациях. Он быстро восстановил свое самообладание, потерю которого Чу Ваньнин даже не заметил.
Он ухмыльнулся, когда в голове начали одна за одной проноситься мысли.
Да как он посмел?
Настроение Тасянь-Цзюня начало резко ухудшаться, и он замедлил свои движения, прежде чем полностью остановился, все еще находясь внутри Чу Ваньнина, желая получше рассмотреть человека под ним во время расспроса.
— Что это было, Чу Фэй? — с издевкой спросил он, намеренно используя ненавистное Чу Ваньнином прозвище.
Глаза Чу Ваньнина заволокло дымкой вожделения. Он чувствовал себя сбитым с толку. Почему они остановились? Узел, завязавшийся в низу живота, узел, который вот-вот должен был лопнуть, снова исчез, заставив Чу Ваньнина лишь нахмуриться. Все, чего он хотел — достичь пика удовольствия.
Он медленно поднял взгляд на Тасянь-Цзюня с вопросительным выражением в глазах.
Он что-то спросил?
Невообразимо добрый Тасянь-Цзюнь повторил свои слова, и, снова встретившись с растерянным взглядом Чу Ваньнина, угрожающе улыбнулся.
— Чу Фэй, ты любишь меня? — он дразнил, желая увидеть, какое выражение лица было бы у Чу Ваньнина от произнесенных им слов, желая всем своим нутром внезапно причинить Чу Ваньнину боль.
Чу Ваньнину потребовалось некоторое время для обдумывания сказанного, но как только смысл насмешки Тасянь-Цзюня дошел до него, он замер. Его глаза расширились, когда он начал вспоминать, что сорвалось с его тонких губ в момент удовольствия.
Нет. Только не говорите… Неужели я только что сказал Тасянь-Цзюню, что люблю его?
Словно Тасянь-Цзюнь прочитал мысли Чу Ваньнина, он тут же грубо рассмеялся.
— Так это правда? Ты любишь меня! Ваньнин, ты хоть понимаешь, как проебался?
Все еще ухмыляясь, видимо, самому себе, Тасянь-Цзюнь начал двигать бедрами. Его толчки были медленными и неглубокими, достаточными, чтобы возбудить Чу Ваньнина еще раз, но определенно недостаточными, чтобы довести его до оргазма.
— Моя наложница Чу, с тобой, должно быть, что-то не так. Или, может быть, ты просто хочешь, чтобы я сжалился над тобой.
Смешок Тасянь-Цзюня был полон едкой злобы. Его улыбка стала пугающей, когда Тасянь-Цзюнь посмотрел на Чу Ваньнина. Решив, что он не хочет видеть истекающее кровью лицо Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь схватил его за бедра и перевернул на живот. Затем он схватил рукой шею Чу Ваньнина, вдавливая его в кровать.
Тасянь-Цзюнь грубо вошел сзади и резко толкнулся с вновь обретенной энергией. Чу Ваньнин против воли застонал, а Тасянь-Цзюнь безумно рассмеялся, будто его настроение было мрачнее и отвратительнее обычного.
— Ваньнин, — притворно ласково прошептал он, наклоняясь всем телом к телу Чу Ваньнина: — Знаешь… если бы ты сказал мне это, когда я только присоединился к ордену, когда я все еще был твоим учеником. Может быть, все было бы по-другому. Но сейчас…
Тасянь-Цзюнь с силой толкнулся, сделав акцент на слове «сейчас». Указывая действиями на то, что мысли Чу Ваньнина о Тасянь-Цзюне были верны. Мо Жань из прошлого и Тасянь-Цзюнь из настоящего были разными. А Тасянь-Цзюнь до этого? Его голос звучал раздраженно, на самом деле, он звучал больше, чем просто раздраженно. В его голосе звучала ярость. Его голос звучал так, будто единственное, о чем он мечтал, так это разрезать Чу Ваньнина на кусочки. Его голос звучал так, будто он ничего так не хотел, как долго и медленно пытать Чу Ваньнина, но у него не хватило на это терпения. Его голос звучал так, будто он желал смерти Чу Ваньнина.
Редко случалось, чтобы Чу Ваньнин боялся, но в этот момент, когда он был скован и не мог защитить себя, он испытал самый настоящий ужас.
— Теперь это бессмысленно. Что? Неужели ты думал, что я сжалюсь над тобой, если ты скажешь, что любишь меня? Неужели ты думал, что я прощу тебя? Или… ты думал, я люблю тебя в ответ? — с каждым предложением Тасянь-Цзюнь все сильнее давил на шею Чу Ваньнина, с язвительным смехом вдавливая его глубже в кровать. Жажда крови Тасянь-Цзюня в этот момент росла с невероятной скоростью, и он чувствовал, что если потеряет еще немного самообладания, то убьет Чу Ваньнина.
Чу Ваньнин не мог дышать, и это было не только потому, что его дыхательные пути были перекрыты. Он начинал приходить в себя, удовольствие, испытываемое ранее, становилось лишь далеким воспоминанием, поскольку затуманенный афродизиаком мозг начал проясняться и больше не подвергался воздействию наркотика. Каждое слово, произнесенное Тасянь-Цзюнем, острыми кинжалами вонзалось в его сердце, отравляя кровь и пробуждая разум.
Чу Ваньнин все больше осознавал свою неспособность дышать. Он все больше осознавал, насколько уязвим он был в этой позе, обнаженный под Тасянь-Цзюнем, со сжатой шеей. Тасянь-Цзюнь все еще был в нем, но он не двигался, словно выжидая момента, когда Чу Ваньнин заговорит.
Но Чу Ваньнин не мог вымолвить ни слова, он лишь пытался хоть немного глотнуть воздуха, а сердце не позволяло языку шевелиться. Что еще он мог сказать? Покрасневшие глаза начинали слезиться, недостаток кислорода вызывал боль в легких. Чу Ваньнин хотел верить, что его непролитые слезы были исключительно из-за боли в легких, а не в сердце. Насколько глупым он был? Насколько наивным, что он позволил себе расслабиться и произнести слова, которые, как он обещал себе, никогда не произнесет вслух? Как мог Чу Ваньнин сказать Тасянь-Цзюню, что любит его, если он даже себе не позволял признаться в подобном? И он умрет вот так? Под своим бывшим учеником, задохнувшись насмерть из-за того, что он признался в своих чувствах под воздействием афродизиаков?
Чу Ваньнин начал беспокоиться. Не так он должен был умереть. Он пообещал себе, что собственной жизнью или смертью остановит Мо Жаня и его тиранические деяния, и умирать здесь и сейчас было бы унизительно. Это было бы позором. Он не мог умереть. Чу Ваньнин попытался полностью сосредоточиться на своем дыхании, стараясь оставаться спокойным, одновременно вдыхая совсем немного доступного воздуха.
Он услышал позади себя смех Тасянь-Цзюня, которому, по-видимому, нравилось наблюдать за Чу Ваньнином, боровшимся за жизнь. Его лицо начало багроветь, и этого было достаточно, чтобы на данный момент удовлетворить жажду крови Тасянь-Цзюня. Он сильнее прежнего сжал шею Чу Ваньнина, резко вдавливая его в кровать, чтобы через секунду, наконец, отпустить.
Чу Ваньнин боялся пошевелиться, боялся издать малейший звук, но он не мог удержаться от громкого вдоха, когда обильное количество воздуха снова начало поступать в его легкие. В горле горело, он зашелся кашлем, чувствуя тошноту, а Тасянь-Цзюнь наблюдал за этим с довольным блеском в глазах.
Пока Чу Ваньнин приходил в себя, его чувства постепенно обострялись, и он снова начал слышать человека позади себя. Он не осмеливался повернуть голову, испытывая сильное отвращение, когда он услышал вблизи хриплые стоны. Прошло совсем немного времени, прежде чем он почувствовал, как что-то теплое и липкое, сопровождаемое низким стоном, покрыло его спину.
Вскоре после этого Чу Ваньнин ощутил движение позади себя. Краем глаза он увидел, как Тасянь-Цзюнь встал и начал одеваться. Все это время Тасянь-Цзюнь продолжал грубо насмехаться.
— Ваньнин, — со злостью выплюнул Тасянь-Цзюнь, когда закончил с одеянием.
— Знай свое место. Ради своего блага, ты никогда больше не скажешь подобного. Ты наложница, и ты никогда не будешь кем-то другим. Ты думаешь, я когда-нибудь смог бы полюбить тебя? Помни, что ты убил любовь всей моей жизни, Ваньнин. Ты никогда не будешь им.
Тасянь-Цзюнь мрачно усмехнулся, направляясь к двери, даже не удостоив Чу Ваньнина взглядом. Чем дольше он оставался в этой комнате, тем сильнее рос его гнев. Ему нужно было убраться отсюда до того, как он на самом деле убьет человека, которого он когда-то называл Учителем. Он открыл дверь, ведущую наружу, и прямо перед выходом, крепко сжимая ручку, произнес голосом, полным злобы: — Ты не что иное, как дырка для моего члена. Знай свое место. Я никогда не полюблю тебя. Господи, ты видел себя?! — рот Тасянь-Цзюня искривился в усмешке. — Приведи себя в порядок. Выглядишь жалко.
С последними словами Тасянь-Цзюнь захлопнул дверь, оставив Чу Ваньнина в одиночестве с болью в сердце.
***
Тасянь-Цзюнь покидает комнату Чу Ваньнина, испытывая очередной приступ ярости. Он не может понять, почему признание Чу Ваньнина вызывает у него такие сильные эмоции. Гнев — не совсем подходящее слово для того, что он чувствует, но единственное, которым он может объяснить происходящее в его сердце. Он чувствует накал эмоций, который ему не понятен. Он не может остаться. Он должен убраться как можно дальше от Чу Ваньнина. Ему нужно найти какие-нибудь твердые поверхности, чтобы ударить в них кулаком или еще что-то, попытаться успокоить свой разум и избавиться от этих сильных чувств, сбивающих с толку.
