морской бриз

Если говорить начистоту, Леоне никогда не был силен в готовке. Еда всегда получалась пересоленной и горькой. Сознание помутилось и прояснилось вновь. Кажется, сейчас его живот болел отнюдь не от гадкой пищи. Мир окрасился в насыщенно-синий цвет. Глаза с трудом открылись вновь. — Буччеллати, мы… — Не перебивай, Леоне, — шепнул тот, находясь так близко, как никогда ещё не был. Лазурь его глаз, кажется, поглотила весь мир вокруг. — Кто знает, может, этого не случится уже никогда. Почему-то Аббаккио знал — он прав. — Я хочу быть рядом столько, сколько этого захочешь ты, — шелест губ оказался невыносимо тёплым, сладким даже через толщу воздуха, и этот приторный вкус скрашивал лишь бриз волн, накатывающихся на гальку под их ногами. — И я буду. — Как скажешь, — прохрипел Леоне. Он теряет голос? Собственный хрип вернул в реальность. Что-то тёплое и солёное всколыхнулось и встало в горле, мешая дышать, стекая струйкой по подбородку. Солёное, как этот ветер, как волосы Бруно, улыбающегося напротив. — Я могу? — прервал он начинающуюся становиться неловкой паузу. — Можешь. Его губы тоже были солёными, и вкус этот сливался с лазурью и горем, лежащим на сердце уже слишком долго. Почему ему так горестно сейчас? Почему из груди со сквозной дырой пониже не может вырваться даже слабого крика? Почему он чувствует себя так, будто снова совершил ошибку? Сцена сменилась сама собой. Леоне не помнил, как прожил каждое мгновение до момента, пока они не очутились в залитом вечерними огнями Неаполя отеле, и в то же время каждая секунда этого дня отпечаталась в его памяти ярко-голубым светом, горьким прибоем, захватывающими дыхание бликами в глубине чужих глаз. Казалось, этого должно хватить на всю оставшуюся жизнь. — Сколько нам осталось, Бруно? — он и не знал, что может задыхаться так явно на глазах другого человека. — Может быть день, — тот сжал его руку. — А может, целая вечность. Солёная капля скатилась по щеке, попадая в уголок окрашенной в чёрный губы. Если говорить начистоту, Леоне был очень силён в самых едких и горьких воспоминаниях. Мир — Бруно Буччеллати, карамель с морским бризом — навсегда остался насыщенно-синим в его душе.