от вашей грязи мусорской я настрадалась

Киса сидит на лестнице перед входом в клуб. Очень холодно. В Питере он вообще постоянно мерзнет — мало еды и теплой одежды, много наркоты и сильный ветер. Но сейчас трясет еще и от кровопотери. — Вите напиши, — просит Киса участкового и называет фамилию, — Он меня знает. Не факт, что Витя на работе. Киса старается вести какие-то подсчеты, чтоб знать, когда лучше не борзеть, но рано или поздно объебывается так, что выпадает из реальности на два-три дня. И тогда после очередного отсоса считать приходится заново. Молодой мент кривится — очень хорошо понимает фразу «Витя меня знает». Пишет что-то в телефоне. Киса надеется, что у них там нет общего чата, где обсуждают, кто кому сосет. — Повезло тебе, — наконец, говорит участковый. — Приедет, к себе вас оформит. Киса слабо улыбается, и на лице пацана появляется что-то, очень похожее на жалость. Сам, видимо, пока таким не увлекается. Или примерный семьянин. Тогда ебет кого-нибудь посолиднее нариков в подворотне, как Константин Анатольевич. Осталось, значит, дождаться. Киса снимает футболку, которую надевал под худи, и перематывает ей руку. Крови, вроде, мало, но все равно страшно. И больно. Витя приезжает минут через 10, когда Киса почти околел. Смотрит сквозь него, здоровается с коллегами, не поворачивая головы. Киса пытается заискивающе улыбнуться, но никак не может встретиться взглядом. Он не любит Витю. Вообще. Даже близко. Но все равно в груди что-то дрожит. Киса ненавидит себя за то, как быстро привязывается к людям. Хотя, с тем количеством людей, для которых он до сих пор рукопожатный — это неудивительно. — Вить, можно в машину сесть? — Киса говорит негромко, чтобы не нарваться на грубость, но на него все равно косится вся ментовская шайка. — Виктор Николаевич. Извините. Он сам не знает, перед кем извиняется — перед Витей или перед свидетелями их общения. — Молча, — морщится он, — На заднее, и как будто тебя не было, понял меня? Наручники нужны, или мозг работает? Киса отвечает кивком — мол, смотри, уже молчу, я умный, — и залетает в машину. Пытается вспомнить, есть ли с собой гандоны. Судя по интонациям, минетом он сегодня не отделается. За рулем Витин напарник, который даже не удосуживается выйти поболтать с ребятами. Киса ему, наверное, уже оскомину набил. — Привет, Санек, — Киса всегда рад его видеть. Он своим мрачным, немного осуждающим взглядом исподлобья чем-то неуловимо напоминает Хэнка. Вот Витя на Хэнка совсем не похож, и Киса не устает этому радоваться. Так проще не влюбиться. Проще не чувствовать вину. Очень упрощает жизнь. У Вити какое-то совсем другое лицо, короткий ежик темных волос. Он шире Кисы раза в три и на две головы выше. Тут он, конечно, не может знать наверняка, вдруг Хэнк за пять лет стал бодибилдером, но убеждает себя, что невозможно ну вот прям настолько. — Все до последнего миллиграмма — на сиденье. Витя залезает в машину очень злым. Но угрозы, связанные с наркотой, Кисе нипочем — Константин Анатольевич натаскал с юности на такие разборки. А вот то, что дальше… — Я какого хуя должен все дела бросать? Вот теперь у Кисы сосет под ложечкой от страха и сдавливает грудь — от обиды. Нельзя показывать ни того, ни другого. — Я отработаю, Вить, правда, — бурчит он, опуская голову. Он не любит обсуждать это все при Сане. Тот и так предпочитает делать вид, что в первый раз его видит. Но лучше обсудить, чем вылететь из машины обратно на холодные кирпичи. — Да куда ты денешься, — Витя снова кривится. — Поехали, Сань. — А тех долбоебов, которые его порезали? — Санек спрашивает без претензии, но все в машине напрягаются. — Ну, — голос Вити становится не таким уверенным, — Не сажать же их в один обезьянник, там друг друга и добьют. Помурыжит, значит, в отделении. Киса надеется, что он немного оттает, увидев порезы. Все-таки, они «мутят» почти два года. Без него Киса бы не продержался столько на плаву без особых потерь для здоровья. На героин не перешел, барыги в подворотне не закопали. Санек включает печку — по собственной инициативе — Киса начинает дремать, и сознание уносится куда-то далеко. Он мечтает, вот бы Витя отвез его в квартиру, и не пришлось бы хоть сегодня ездить по наркохатам или искать хостел для мигрантов с кроватями по 300 рублей за ночь. Один раз у них так было, но Витя был еще молодой и наивный. Снимал студию в Купчино и там же гонял нариков, тусивших на одних и тех же квартирах. А Киса тоже только начинал и, видимо, выглядел таким испуганным, что он забрал его к себе. Не даром, конечно, но Киса был не против — ему самому хотелось почувствовать, что он не один на всем белом свете. Зря он об этом думает. Никаких студий он с тех пор не видел и, естественно, не увидит, даже если Витю разжалобит кровь. Киса чуть не падает, вылезая из машины, и Вите приходится схватить его за локоть. Он хнычет себе под нос — мало того, что синяки останутся, так еще и схватил четко за импровизированные «бинты». — Осторожно, Вить, он порезанный весь, — подает голос Саня, хотя он-то с делом особо не знакомился и даже из машины не выходил. Киса входит в отделение в тишине, и они с Витей, не сговариваясь, проходят в кабинет. Вдвоем. — Давай я раны обработаю, — тихо просит Киса, — И потом что хочешь. Он боится заражения крови. Футболка, которой он перевязал руку, нестиранная, ножи побывали хуй знает где. Хорошо бы проспиртовать, а потом попить каких-нибудь антибиотиков. — Ты на коленях должен ползать, — Витя говорит со скрытой, но читаемой угрозой, — А ты тут ебло кривишь? От холода в голосе Киса теряется. — Вить, да я, — дыхание сбивается. — Больно просто, я даже не знаю, кровь остановилась или нет. Витя очень сильный. По сравнению с Кисой — просто гора мышц. Ничего не стоит просто схватить и заставить. Но он же не будет так? За несколько секунд ожидания Кису бросает в жар и снова начинает потряхивать. Но Витя все-таки вздыхает и достает из шкафчика аптечку. Киса разматывает футболку, пропитавшуюся кровью и протягивает руку. Вроде как за аптечкой, но он надеется, ему помогут. Одной рукой неудобно. Витя смотрит на тонкие струйки крови, стекающие по плечу, и садится рядом на диван. — Слушай, пока сидишь, — ворчит он, — Сто раз говорить не буду. Он вообще любит помандеть. Так что Киса не ждет ничего плохого, пока он не продолжает: — Ты меня заебал уже в край. Ты в курсе, сколько от тебя проблем? В курсе. Нет человека, знакомого с Кисой, которого он бы уже не заебал. Даже Хэнк, святоша, и тот в итоге от него отрекся. Выбрал папашу своего и «нормальную» жизнь. А вот Кисе выбирать было особо не из чего. — Там без шансов было съехать, — объясняет он, шипя от прикосновений, — Я пытался, им похуй было, они были уже обдолбанные. — Мне уже стыдно с пацанами здороваться, — обрывает его Витя. — Они, конечно, сами… Но чтоб кто-то так наглел, как ты? Да ни одному, с самими прокуренными мозгами, такое в голову не приходит! Киса молчит. Что ему еще остается? Наверное, Витя прав. Это он один такой, у кого так и не получилось вытравить из себя романтичного дебила. Придумывает себе какие-то личные отношения. — Я себе девушку нашел, — вдруг говорит Витя, и Киса каменеет. — Серьезно у нас все. Я же не могу ее здоровьем рисковать? Может, ты вообще уже спидозник теперь, когда тебя ржавыми ножами покромсали? Предъява тупая, но Кисе плевать. Он непонимающе смотрит Вите в лицо. Тот щелкает пальцами у него перед лицом, и Киса вздрагивает. — Отсекаешь? Хватит с меня. Найдешь себе другого идиота, с тобой возиться. — Мы же, — начинает Киса и замолкает. Мы что? Кто мы? Витя довольно кивает: — Ну вот, сам все понимаешь. Ночь посидишь, потом Санек тебя отпустит, и на все четыре стороны. — Здесь? — растерянно переспрашивает Киса. — В камере. Как все. Хватит себя особенным считать, отвыкай. Киса не отвечает. Шанс дожить до 25 на глазах сокращается вдвое, если не больше. Он заглядывает Вите в лицо, надеясь отыскать хоть каплю сожаления, но его там нет. Два года. Он так хорошо пудрил ему мозги? Или Киса сам себе мозги пудрил? — Вить, — говорит он, хотя ему по-прежнему нечего сказать. — Я бы тебя выебал напоследок, — Витя встает, разминая плечи, — Мне не жалко, но ты тут, вроде как, болеешь. Иди отдыхай. Кисе даже этого хочется. Чтоб Витя выебал его в рот до слюней, таская за волосы. Тогда принять реальность было бы проще. Но его никто не спрашивает, так что он встает и идет в камеру. Там, к счастью, никого нет, по крайней мере, пока. Киса забирается с ногами на скамейку и баюкает руку, пульсирующую от боли. Вспоминает, как в детстве, когда расшибался в драках, всегда мог пойти к пацанам и поныть. Хэнк бы возмущался, но все равно надыбал бы где-нибудь бинты и йод. И его не надо было бы просить помочь — наоборот, пришлось бы отбиваться напоказ. Из-за боли минуты тянутся вечность, так что Киса знает, что прошло всего ничего, когда в камеру заглядывает Санек. Поджимает губы. — Выходи, че. Киса поднимается на ноги — с мычанием и гримасами. — Вы не уехали, что ли? — Он-то да, а я с бумажками сижу, — тяжело вздыхает Саня, — До утра хуи пинать, пошли. Сначала Кисе кажется, что ему предлагают то же, что и всегда. Но потом он понимает, что нет. Санек приличный — ну, по ментовской шкале. Все знает, но сам не притрагивается. Вот уж он не думал, пока учился в школе, как ему повезло иметь дело только с «приличными» ментами. Ему-то казалось… — Не переживай, — Саня подтверждает его мысли, — Мне от тебя ничего не надо. Киса так привык выпрашивать, что от простой безвозмездной помощи все внутренности скручивает в узел. Он неловко пожимает плечами и ковыляет к выходу. Он был бы не против, если б Сане было надо. Есть у него это… Желание заботиться вопреки всему, что человек исполняет. Не зря же Киса за ним замечает Хэнковские повадки. Зато в этом случае было бы еще больнее со всем завязывать. Но уже как-то похуй, когда все развязалось, завязать бы сначала, а потом думать. Киса не хочет так. Не хочет навязываться. Это не гордость — это стыд. — В кабинете пицца холодная осталась, будешь? Надо послать нахуй, но непонятно, когда удастся поесть, так что Киса кивает. Саня садится за бумажки и теряет к нему всякий интерес, поэтому он по-быстрому пережевывает засохшие куски маргариты и встает. — Пока, Сань, извини, если что не так. Он кивает, не поднимая головы, и Киса вылетает из кабинета, краснея от неловкости. Иногда Саша слишком напоминает ему Хэнка. Такой же дурной. Жалко, что новых подтверждений этому у Кисы уже не появится. Киса едет в квартиру, о которой точно знает, что там ребята с ножами его искать не будут. Денег с собой нет, и он делает очень жалобные глаза, которые даже срабатывают, потому что у Кисы репутация чувака, который отдает все долги даже раньше срока. С пакетиком в кармане жизнь становится немного проще. Время — ближе к часу ночи, и все еще веселые, танцуют под цветомузыку, слепленную на коленке из песен, проигрываемых с телефона, и гирлянд с алика, мигающих по стенам. Киса любит эту квартиру, тут все ебанутые, но по-хорошему. Он выцепляет в толпе незнакомого парня, блондина, среднего телосложения. Волосы завиты по последней моде, и Киса думает — сойдет, надо только скурить еще одну. Что он и делает, а потом, шатаясь, с трудом протискивается сквозь толпу и трогает парня за плечо. Тот оборачивается. У него растерянные голубые глаза. Киса кладет руки ему на талию. Они достаточно обдолбанные, чтобы обоих это устраивало. — Выебешь меня? — просит Киса, а парень улыбается и кивает. — Только без жести. В ответ он получает очень понимающий взгляд. Вряд ли это реальное понимание, скорее, у пацана разворачивается в голове какая-то своя история, но Кисе этого хватит. Он и раньше так решал эту проблему. В детстве. Иногда Кисе кажется, что его жизнь как-то причудливо зафракталилась, и он заново переживает одни и те же проблемы, просто разложенные в разном порядке. Переехал, а проблемы все те же. Светловолосый парень берет его за руку, и они идут куда-то в сторону ванной. От нежных касаний у Кисы перехватывает дыхание. Он закрывает глаза и позволяет вести себя куда угодно.