когда погаснут все огни

      – Если у старого корабля заменить все части, пока ни одна из них не останется прежней, это все еще тот же самый корабль или совершенно другой?       Продолжение теряется между губами. Юноша сбивается с мысли, сильнее зажимая пальцами микрофон, когда среди лилового света софитов он улавливает движение между рядами. Зал бара крошечный и вмещает в себя не больше дюжины рядов белых, складных стульев, поэтому в затянувшейся заминке он видит, как зашедший гость хаотично срывает с плеч рубашку, заталкивая ее в сумку. Парень горбится, быстро пробирается в самый дальний угол зала, держа руку у живота, и когда наконец садится на свободное место, взъерошенный и кипящий, их взгляды пересекаются. А затем незнакомец улыбается, но улыбка недолго цветет на его губах – в дверях зала, откуда полуминутой ранее появился гость, возникает несколько фигур.       Дазай Осаму проходится языком по пересохшим губам, понимая, что все это время он стоял на сцене в полном молчании.       – Куда он делся? Я видел, как этот гад забежал сюда, – рычит незнакомый мужчина, восстанавливая дыхание после бега. Темно-серая форма висит на нем мешком, он проходит в зал, впиваясь бешеным взглядом в лица гостей.       – У нас есть свободный выход на летник и крышу, он мог убежать туда, – доносится усталый голос охранника бара. – Вы прерываете выступление.       – Идите к черту со своими выступлениями, этот сукин сын уже второй раз обворовывает наш магазин, – выплевывает мужчина, рыщущий в тесном пространстве между рядов. – Где он?       Дазай, все еще продолжающий безмолвно щуриться сквозь свет, замечает, как беглец съезжает ниже по стулу в своем углу. Пришедшие посмеяться гости тихо перешептываются между собой. Им весело, выступление, принявшее неожиданный поворот, продолжается, и пока оно не закончилось полицией и потасовкой между охранником магазина и вором, Осаму решает вмешаться.       Постучав пальцем по микрофону, он широко улыбается, перекатываясь с пяток на носки ботинок.       – Уважаемый, мы никого не видели, – юноша подмигивает толпе и переводит взгляд на замершего мужчину. – Наверное, вы и правда ищите своего воришку не в том месте, что он украл у вас, уроки воспитания?       Слышатся тихие смешки среди посетителей бара. Есть те, кто пришел впервые, но в большинстве здесь постоянные гости, привыкшие выпивать коктейли под колкие остроты и размышления Осаму, который каждую неделю превращает свои выступления в шумный бурлеск. Озорной сполох пляшет в медово-карих глазах, когда юноша усаживается на край сцены, беспечно покачивая ногой. Покрасневшее лицо охранника пылает от раздражения и неловкости, даже в дымной полутьме бара видно, какими жаркими становятся его щеки. Осаму ласково улыбается ему.       – Прислушайтесь к своим коллегам, – он игривым жестом отдает честь охранникам на входе. – Он наверняка уже давным-давно удрал через другой выход, было бы очень глупо прятаться в переполненном зале, верно?       Осаму слышит смех из дальнего угла, но сам не отрывает беспечного взгляда от попятившегося мужчины. Уголки губ приподнимаются в мягкой усмешке. Охранник словно только сейчас замечает, как много здесь людей. Еще раз грубо чертыхнувшись, он, припадая на одну ногу, выходит прочь из выжженного неоном сумрака зала. Отсалютовав охранникам рукой, Осаму с преувеличенными вздохами поднимается на ноги, отряхивая пыль с черных брюк.       Люди с любопытством оборачиваются на затихшего нарушителя спокойствия, стаканы с алкоголем в их руках запотевают и звенят. Все ждут, что будет дальше.       – На чем я остановился? – картинно хмурится Дазай, привычно кружа по сцене небольшими кругами, оставляя свое лицо открытым для зрителей. – Ах, точно. Шутки про смерть, а вы думали будет что-то другое? Не в этой жизни.       Люди смеются. Это то, ради чего они приходят сюда – послушать как совсем юный Дазай с упоением и самозабвением растравляет их умы темой, над которой в обществе не принято смеяться. Бинты, затаившаяся в уголках рта усмешка и терпкий запах водки. Люди хотят хлеба и зрелищ, Дазай предоставляет им и то, и другое.       – Знаете почему я выбрал именно этот костюм? Я заметил его в сэконд-хэнде и подумал, что мы с ним одинаковые – в нас обоих кто-то умер.       Он больше не отвлекается и не смотрит туда, где сидит источник поднявшегося беспокойства. Слова привычно-легко слетают с языка, льются, не прекращаясь, пока не звучат последние, заученные фразы и он, попрощавшись с аплодирующей публикой, не уходит за сцену. Люди расходятся по углам, занимают освободившиеся места за немногочисленными столиками и за стойкой, где барбэк торопливо принимает заказы, подменяя бармена.       А бармен в это время умывается холодной водой в уборной для персонала, рассматривая свои темные глаза под аквамариновым светом люминесцентных ламп. На корне языка у Осаму горечь, он сшит из лоскутов вскользь оброненных фраз, чьих-то мыслей и страхов. Поправив съехавшие со вспревшей кожи бинты, он стряхивает с рук воду и идет на свое рабочее место. До конца смены остается еще четыре часа.       Посетителей осталось не так много, и заказывают они приевшийся негрони и тошнотворное виски-кола. Когда он разворачивается спиной к выходу, принимаясь натирать стаканы, кто-то шумно усаживается на стул прямо за ним и хлопает ладонью по стойке. Перебросив вафельное полотенце через плечо, Дазай быстро разворачивается, убирая из рук натертый до хрустального треска рокс.       – Добрый вечер, уже определились с заказом? – Дазай позволяет толике усталости просочиться в свою улыбку. Пересекшись взглядом с посетителем, он совсем непрофессионально вскидывает брови.       Сидящий напротив вор с тронутыми медью волосами неспешно натягивает поверх светлой футболки красную клетчатую рубашку, весело глядя в лицо удивленного Осаму.       – Пустой стакан, пожалуйста, буду наполнять его своей нищетой и пить ее через трубочку.       Против воли Дазай подходит ближе и окидывает его любопытным взглядом.       – Так ты пошел грабить магазины с пожаром на голове и в красной рубашке?       – Я шел посмотреть на их ассортимент и не удержался, – парень с длинной челкой, перекинутой на правую часть лица, складывает руки на барной стойке, беззастенчиво разглядывая Дазая.       Его взгляд до грубости прямолинеен и открыт, глубоко вдохнувшему рядом с ним Осаму отбивает нюх от яркой дерзости, сочащейся от незнакомца.       – А если напиток будет за счет заведения? – интересуется бармен, облокачиваясь на поверхность стойки и мягко выдыхая возле лица незадачливого вора.       – Тогда содовую, – выпаливает тот, усаживаясь удобнее на стуле.       – Что ты украл?       Под заинтересованным взглядом Дазая парень молча лезет под футболку и достает оттуда пачку обычного молока. Бармен несколько раз медленно моргает, глядя на упаковку, а затем заливается волнующим кровь в венах смехом. Рыжий похититель молока улыбается в ответ.       Нежно-лимонная содовая с тихим шипением плещется в поставленном перед незнакомцем стакане. Теплый свет подвешенных над баром лампочек разливается по щекам склонившегося парня, он задумчиво постукивает пальцем по стеклу и делает несколько глотков.       – Разве ты не должен начать рассказывать что-нибудь про напиток? – интересуется посетитель, облизывая губы и жмурясь от щекотки в горле.       – Ты даже не платишь за него, почему я должен что-то говорить? – на самом деле Дазай просто не знает ничего удивительного о содовой, обычно в бар приходят за алкоголем. Он тянется за медовым сбитнем для заказанного подошедшим мужчиной стэйн элайв, руки без его участия сами собой готовят коктейль, пока пытливый взгляд остается прикованным к исчезающей пенке на чужих губах.       – Грубо, – морщит нос рыжий собеседник.       – Зато правдиво. Дазай Осаму.       – Накахара Чуя.       Они обмениваются рукопожатием, теплая ладонь ненадолго задерживается в руке бармена. Малиновый отсвет неоновой ленты под полкой с алкоголем прячет потеплевшие щеки Осаму. Он заинтригован и даже не планирует это скрывать. Дазай делает свою работу хорошо – посещает выставки и дегустации, ходит по премиальным заведениям, легко находит общий язык с посетителями, не ограничиваясь пустыми диалогами из разряда «расскажите-как-у-вас-прошел-день». Вот только хороший бармен не заигрывает со своими клиентами, но этот вреющий отблеск в янтарных глазах, живые, не прекращающие изгибаться в легкой усмешке губы и перекатывающаяся под кожей спонтанность цепляют за живое, царапают легкие, и Дазай чувствует несвойственное и необъяснимое влечение к сидящему напротив парню.       – Часто выступаешь здесь? – проследив долгим взглядом за работником, который складывал опустевшие стулья, интересуется Чуя. Рядом с ним волшебным образом появляется еще один полный стакан содовой.       – Каждую неделю.       Осаму продолжает заниматься рутиной, мягко балансируя на грани между реальностью и грезой – тихая музыка укачивает, алкоголь медленно нагревает его кровь. Спешить некуда, за окнами глубокая ночь и скоро уйдут последние посетители, оставив его наедине с самой искаженной мозаикой на свете – с самим собой.       – Почему? – кажется, новый знакомый в лице состоявшегося вора молока не собирается покидать бар, убаюкивая Дазая своим присутствием.       – Мне за это платят. Люди приходят сюда посмеяться, покупают выпивку и хот-доги, выручка растет, всем хорошо.       – И тебе тоже?       – Конечно.       – Тогда ладно.       Чуя залпом выпивает остатки газировки, и Дазаю кажется, что сейчас он возьмет свое молоко и уйдет, оставив после себя запах тимьяна и несбывшихся надежд, но тот лишь проходит вдоль барной стойки, не отрывая от нее руки, и возвращается обратно.       – А чем обычно занимаешься ты? – вернувшись из подсобки с сиропами в руках интересуется Осаму. Его помощник ушел час назад, сославшись на неотложные дела, поэтому сейчас юноша готовил бар к завтрашнему открытию самостоятельно. – За исключением воровства, конечно.       – Сложно сказать, – Чуя отводит взгляд, впервые за весь вечер на его лицо опускается вуаль недосказанности.       – Не расскажешь?       – Наверное, нет. Это крайне дурацкая история.        Внезапно в голову Осаму приходит простая мысль. Скосив оттаявшие глаза в сторону впавшего в задумчивое молчание Чуи, он непринужденно интересуется:       – Ты голоден?       Накахара, кажется, слегка вздрагивает от неожиданного вопроса. Осмотревшись, он пожимает плечами.       – Я пришел сюда не разорять ваше заведение, ты и так подозрительно любезен с человеком, который прервал твое жизнеутверждающее представление.       – Так ты хочешь есть? – скрестив на груди руки, переспрашивает Дазай, его глаза плавятся под длинной каштановой челкой.       – Хочу.       – В холодильнике остался мой обед, сегодня не было времени на перерыв.       Чуя медленно пережевывает разогретую Дазаем еду. Ничего особенного, простая пшеничная тортилья с кислым соусом ткемали, сыром и кукурузой, но она такая вкусная сейчас, именно в этом моменте, теплая и сытная, с домашними запахами. Чуя прикрывает измытые заблюренным светом глаза, рассматривая силуэт Дазая из-под ресниц.       За час до конца смены бармен рассчитывает всех гостей и начинает незаметно готовить бар к закрытию, не переставая перекидываться бессмысленными историями с засыпающим Чуей. Он заполняет холодильники, замывает станцию, быстро пересчитывает кассу и чаевые, и постепенно они остаются вдвоем. Дазай – ночная птица, но засидевшийся посетитель в лице Накахары явно предпочитает по ночам спать. Его дыхание пахнет сном, а веки тяжелеют, Осаму терпеливо дожидается момента, когда тот начнет дремать и его можно будет несильно спихнуть со стула, позабавившись чужой реакцией.       Но вместо этого он, стараясь не шуметь, переодевается в раздевалке и, набросив на плечи кожаную куртку, тихо щелкает пальцами над ухом заснувшего Чуи. Тот приподнимает подбородок со стойки, смотря в ответ расфокусированным взглядом и заразительно зевает три раза подряд.       – Сколько время? – он с грацией отнюдь не кошки скатывается с высокого стула, потягиваясь до хруста в пояснице.       Осаму сверяется с внутренними часами.        – Полтретьего ночи, – нарушая личное пространство нового знакомого, он ненавязчиво подталкивает к выходу. – Где ты живешь?       – Недалеко отсюда.       Чуя рассеянно тянется к пачке молока, которую Осаму очень любезно убрал в холодильник, но достал полчаса назад, положив на стойку рядом со спящим. Спросонья она выскальзывает у него из рук и летит вниз, тонкая полиэтиленовая упаковка рвется, и весь Чуя, полы и половина Осаму мгновенно оказываются залитыми молоком. Накахара поджимает губу, поднимая виноватый взгляд на ошарашенного Дазая, который перед уходом протер все горизонтальные поверхности несколько раз.       Следующие полчаса уходят на совместную уборку. Про себя Осаму пытается угадать, какое провидение завело рыжего вора в бар именно в его смену.       Чуя выглядит по-настоящему расстроенным, что судьба приговорила упаковку честно сворованного молока к такому трагичному исходу. Поэтому, когда Дазай выключает свет и быстро закрывает обе двери, юноша разворачивается к новому знакомцу, едва не сталкиваясь с ним носом.       – У меня есть предложение.       – Что, вот так сразу? – кокетливо интересуется Чуя, пропуская мимо ушей раздавшееся фырканье со стороны бармена.       – Мы ищем круглосуточный супермаркет, я покупаю тебе молоко, – и на кой только сдавшееся? – а ты рассказываешь, зачем оно и почему ты промышляешь мелким воровством. Идет? – Осаму наполовину лукавит, ему хочется задержаться рядом с этим странным парнем чуточку дольше.       – Идет.       Чуя носит клетчатую рубашку и обжигающе-красивую улыбку, пахнет тимьяном и сотней интересных историй, живой, бурлящий, интригующий. Дазая тянет к нему дорожками жженого сахара, он слушает, впитывает, запрокидывает голову, когда с губ в ночной воздух срывается смех, обоняет, жаждет, позволяет Накахаре украсть его последнюю сигарету. С ним запредельно легко разговаривать, не заботясь о темах, даже когда язык спотыкается на словах от усталости и сонливости.       Рыжие волосы мелькают среди рядов с упаковками сока, Дазай разглядывает их через зазоры, идя с другой стороны стеллажа. Беспощадный свет супермаркета слепит воспаленные глаза обоим, Чуя сворачивает в отдел с холодильниками.       – Я украл его, потому что у меня нет денег. Совсем, – Накахара говорит это просто и без обиняков, не смущаясь пристального взгляда Осаму, пока сам он выбирает молоко. – Живу в самом дешевом хостеле и вторую неделю подрабатываю на станции метро смотрителем, заталкиваю людей в вагоны и все в том же духе. Чем отличается обезжиренное молоко от обычного?       Дазай подходит ближе, склоняясь к протянутым упаковкам. Холод от открытой камеры пускает по рукам мурашки.       – Я думаю, что в нем нет жира, наверное? – Осаму берет обе и идет к кассам. – Так ты бессовестно лапаешь людей на работе, как это случилось?       – Просто я очень тактильный, – подмигивает ему Чуя и забирает покупки, когда они выходят из магазина. – Никогда не открывай бизнес с друзьями. Останешься и без того, и без другого.       – Так тебя бросили?       – Типа того.       – И что ты думаешь делать?       – Дождаться первой зарплаты и нормально пообедать, – Чуя мечтательно жмурится под всеми горящими огнями. Приоткрыв один глаз и заметив нахмурившиеся брови Дазая, он пихает его локтем в бок: – Все нормально. Я просто попробую посмотреть на ситуацию с другого ракурса, а когда все хоть сколько-нибудь устаканится – начну все заново. Мы пришли, кстати.       Осаму с тоской разглядывает скучный бетонный короб, на крыльце которого не горит фонарь, а из ближайшей клумбы с блекло цветущими гортензиями постояльцы соорудили мусорку. Уныло блестит от грязи собравшаяся в углублениях дороги дождевая вода, пахнет здесь совсем не ночными фиалками.       – О нет, не делай такой взгляд, внутри он почти как пятизвездочный отель.       – Минус пяти?       – Ты несправедлив.       Это так наивно и по-мальчишески глупо, встретить первого попавшегося парня и через несколько часов знакомства быть готовым позвать его жить к себе. Дазай удивляется этим мыслям, не узнает себя и чувствует, как в солнечном сплетении что-то закручивается в тугой клубок, когда Чуя собирается навсегда пропасть в темном проеме здания. Разлагающийся хостел терпеливо ждет возможности поглотить его силуэт. Осаму облизывает губы, маясь от влечения и чувства, что все может закончиться прямо сейчас, только вспыхнув, и тут же истлеть невидимым следом кометы. Следом, который сейчас осыпается блестящим пеплом на его ресницы, когда Дазай сжимает запястье Чуи и притягивает к себе, замирая, плутая в глубоких янтарных глазах.       Дыхание Чуи оседает на щеке пряным тимьяном, Осаму склоняет голову, сбивчиво ловя воздух и пытаясь отыскать на ощупь чужие губы, прикрывает глаза, переставая дышать и осязает тепло совсем рядом с собой. Как вдруг.       Что-то холодное и скользкое прижимается к его шее. Отпрянув от неожиданности, Дазай распахивает глаза, глядя, как Чуя заливается тихим, пронзающим живот и затылок смехом. В его руках проклятый пакет молока, он не может перестать задыхаться.       – Спокойной ночи, Дазай Осаму, – наконец выдыхает рыжее злосчастие, весело помахав рукой на прощание. – С тобой очень хорошо.       – И зачем в итоге тебе молоко? – в сердцах окрикивает его юноша, немного раздраженный и глубоко дышащий, но уже готовый смеяться вслед за Чуей.       – Для моей сожительницы. Я вас познакомлю, если ты будешь хорошо себя вести. И если у тебя нет аллергии на шерсть.       Дазай смотрит ему вслед, взъерошивая вьющиеся пряди на затылке. Губы ноют и горчат от непоцелуя, но он справляется, гася восторженный блеск глаз несколькими взмахами ресниц. Он не вспоминает о кораблях и смерти, сейчас, как самый обычный юноша он думает о луне, зажегшихся огнях и глупых случайностях, из-за которых он стоит здесь и чувствует, как между ребер расцветают чайные розы цвета его влюбленности.

–––––––

      Он не пропускает ни одного выступления. Наступает вечер четверга и Чуя, теряясь в безликой толпе, каждый раз выбирает место в центре зала, так, чтобы взгляд тепло-карих глаз сразу находил его среди остальных. Накахара утверждает, что приходит сюда только ради бесплатной содовой. Дазай называет это свиданиями. Чуя кажется легкомысленным только с первого и, может быть, со второго взгляда, но на самом дне его зрачков – усталость. Он прячет ее за улыбками и веселыми рассказами. Чуя не доверяет людям, он состоит из скрытых ожогов с обратной стороны кожи, оставленных чужими руками, но Осаму видит их.       Дазай всегда говорит о смерти. Он поднимается на сцену, перебрасывается с публикой приветственными фразами и начинает свой монолог. За его спиной собираются тени, которых, кажется, никто кроме Чуи не замечает. Дазай проповедует смертобожие, он признает смерть своей единственной властительницей, от которой он не в силах сбежать. Все вокруг смеются и кричат, на их лицах – пустые театральные маски, они не понимают, что слова Осаму не смешны, а полны горечи и крика, и лишь Чуе совершенно не до веселья. Он видит, как Дазай выливает скопившийся в пустых кавернах яд, чтобы тот не добрался по артериям до сердца. На сцене Дазай истекает кровью, а люди, как насекомые, хищно слетаются к нему, привлеченные перепрелым запахом.       Не было ни одного вечера без вопроса про корабль. Дазай задает его каждый раз, внимательно слушая ответы. Чуя не знает, что тот ведет свой счет. Триста сорок четыре раза ему сказали, что корабль станет другим. Сто пятнадцать – что останется прежним.       – Самый шумный праздник – похороны.       Для него это нормально, начинать вот так. При рождении человек получает себя в дар, и к венам на запястьях, и к линиям жизни на ладонях он привыкает, ласкает их, но они все еще не принадлежат ему. Дазай чувствует себя чужаком в собственном теле. Ему дали поносить этот мясной мешок лет на семьдесят, заперли, сказали смириться с непропорционально длинными ногами и садящимся с каждым годом зрением, а затем его выгонят из этой клетки, скормив оболочку червям. Он такой же вор, как и Чуя, Дазай украл это тело и паразитирует в нем, пытаясь понять, кто он есть и что в нем осталось от самого себя, а не от чужих прихотей, интересов и слов.       Он не понимает, кто он и что чувствует. От него годами отрывали доски и спиливали мачты, жгли паруса, подсовывая вместо них что-то иное. Триста сорок четыре против ста пятнадцати что он стал кем-то иным, но кем – Осаму понять не может.       – Откуда ты берешь их?       Вечер очередного четверга, полтретьего ночи, две потерявшиеся души сидят друг напротив друга, черной полосой их разделяет глянцевая поверхность барной стойки. Минутой ранее Чуя попытался вскарабкаться на нее, но Дазай сказал, что тот попутал заведения и стащил его за щиколотки обратно на пол.       – О чем ты?       – Твои эти идиотские шутки. Хтонь, могилы, смерть, – Чуя смеряет Осаму взглядом, полным непонятного вызова. Не знай его Дазай, решил бы, что тот злится. – Ты даже не повторяешься никогда.       У них вошло в негласную привычку задерживаться здесь на час, а то и больше после конца смены Дазая. Тот наливал себе водку, ставил перед Чуей содовую и они сидели, занимая друг друга разговорами и случайными прикосновениями. Натертые стаканы хранили отзвуки их смеха до следующего утра.       – Я ниоткуда не беру их, – Осаму пожимает плечами, особо не задумываясь над вопросом. Он поворачивается спиной к Чуе, опирается локтями на деревянную поверхность и задирает голову, вдыхая рассеянный в воздухе алкоголь. – Сами в голове появляются, просачиваются на язык, мне остается только записывать.       – Это неправильно. Получается, что ты все время думаешь о смерти, – все-таки запрыгнув на стойку, Чуя вжимается лопатками в спину Дазая. Он не соврал о своей тактильности в первый вечер; крутиться вокруг Осаму и отвлекать его от работы своей болтовней вошло в его почетные обязанности. Он никогда не испытывал проблем с общением, но сойтись вот так сразу с кем-то, без изнурительных бесед ни о чем и прощупывания почвы было в новинку даже для него. – Что у тебя под бинтами?       Дазай отвечает не сразу, разомлев от выпивки и теплого тела, прижимающегося к нему со спины.       – Абсолютно ничего. Это для моего амплуа, только не рассказывай фанаткам – они расстроятся и перестанут приходить сюда.       – Фанатки? – Чуя громко фыркает от смеха.       – Ты смеешься, а у них даже группа есть с моими фотографиями. Сам видел.       – Группу создала твоя мама?       – Катись давай отсюда, умник, – Дазай наваливается на Накахару и через несколько секунд отчаянной борьбы спихивает его на пол. Тот, довольно потянувшись, по-хозяйски разваливается на стуле, берет трубочку и, опустив ее конец в стакан с содовой и льдом, начинает баловаться, расплескивая напиток.       – Дазай? – успокоившись, словно невзначай тянет бывший вор, бывший смотритель в метро, бывший менеджер, ныне переводчик небольших статей в журнале – Чуя не ставил никаких рамок, когда речь заходила о поиске себя.       – М?       – Почему ты все время спрашиваешь про этот корабль?       Осаму несколько раз быстро моргает, Чуя невозмутимо смотрит в его расширенные зрачки, поедая пристальным взглядом.       – Не знаю, – врет тот, небрежно расслабляя галстук на шее. – А как бы ответил на этот вопрос ты?       Дазай вдруг понимает, что он ни разу не слышал, что думает по этому поводу Чуя.       – Корабль плывет? – Накахара осушает стакан.       – Что?       – Ну корабль этот, который так безжалостно кромсали и заменяли его куски, он держится на воде, или в нем есть незалатанные пробоины, через которые хлещет вода с солью?       – Плывет, – тихо отвечает Дазай.       – Вот тебе и ответ. Не имеет никакого смысла, новый он или старый, если он продолжает держаться на волнах. Такой, какой есть.       Такой, какой есть. Он словно давно ждал этих слов, все никак не произносимых, и вот сейчас, повиснув в полумраке закрытого бара, они кажутся единственно верными. Чуя не отрывает взгляда от своего пустого стакана, дыша на влажное стекло, а когда поднимает глаза – Дазай уже рядом. Стоит сбоку, обратившись беззвучной тенью, дышит одним с Чуей воздухом и протягивает руку, подушечками пальцев касаясь теплой скулы. Прося невинное разрешение, не настаивая, но привлекая внимание к себе. Накахара поворачивает голову в его сторону, вздергивая острый подбородок, чтобы не прятать глаза, и несколько долгих мгновений они рассматривают друг друга, открыто и вожделенно. Осаму не убирает пальцы с его щеки, рядом с пышущим страстями Чуей внутри него просыпается что-то искренне и незнакомое, сгорающие крылья светлячков царапаются в груди, ему хочется всего и сразу.       Растопленный янтарь под светом накаленных лампочек обещает ему это, когда Чуя ведет головой в сторону, и пальцы Дазая с щеки неровным движением соскальзывают на тонкие губы. Дрожь сотрясает позвонки, собираясь внизу живота, он чувствует будоражащие мягкие поцелуи на кончиках длинных пальцев. Осаму собирает их, не шевелясь, прикрыв веки, запечатлевает на коже, чтобы оставить прикосновения с собой и выжечь их с кожи только посмертным огнем. Водка, струящаяся по венам, кажется стылой по сравнению с его взметнувшейся, неспокойной кровью. Томление и кипящее ожидание разрастаются среди ребер, когда в бархатной тишине Чуя с полуопущенными ресницами поднимается поцелуями все выше по фалангам пальцев Осаму, очерчивает теплым языком серебро кольца, без пошлости, игриво прикусив тонкий ободок.       Дазай смотрит, выпуская из себя всех светлячков и бабочек, ласково, смешанно, как рыжая неотвратимость поворачивает голову, чтобы упереться щекой в подрагивающую ладонь и вдохнуть запах кожи запястья с нетронутым рисунком вен.       – Ты этого хочешь?       – О, нет, на самом деле я принадлежу церкви святых последних дней, и нам запрещено целоваться с мальчиками. Иди сюда, и не спрашивай меня о чепухе.       Чуя тянет руку и проходится по окольцованной бинтами шее, спускаясь ниже до тех пор, пока траурная лента галстука Дазая не оказывается зажатой в его кулаке. Настойчивым рывком притягивает к себе вместо ответа, вынуждая Осаму прильнуть губами к его полуоткрытому, теплому рту. Руки с закатанными манжетами рубашки впечатываются по обе стороны от вскинувшейся головы Чуи, прожженные медью пряди распаляются на лице и тонкой шее, стекают живым пламенем по пальцам Дазая.       На губах Чуи осевший привкус сладкой крем-соды, он пахнет как первая и последняя влюбленность, Осаму не верит, что прожил столько лет без этого ощущения податливого тела под собой, без воспоминаний о бессонных ночах, звучащих как чужой, искрящийся смех, без рук, взбирающихся по его спине под влажной тканью рубашки; без всех «привет» и «до встречи», знакомства с полосатой одноухой кошкой, поделенных пополам сигарет. Ярких, цвета весенней смолы глаз среди блеклой толпы, домашних обедов в подсобке бара, обещаний выбить из него всю душу, если он не перестанет лезть с дурацкими вопросами.       Дазай не перестанет.       Все долгие разговоры, короткие прикосновения, каждое слово, это никогда не было любовью с первого взгляда. Это чувство, словно они давно знакомы, но по какой-то причине были раскинуты по городу, ища встречи, и когда неумелый вор прокрался в полный-пустой зал с пачкой молока, а умелый воспеватель смертобожия застыл под светом ламп, когда их взгляды встретились – они нашлись.       – У меня ничего нет за душой, кроме просроченных коммунальных платежей.       – Плевать, у меня кроме кошки и хронической глупости тоже ничего.       Две тысячи отражений в тысяче стеклянных бутылок с алкоголем вторят их осторожным, но нетерпеливым в своем желании движениям. Разноцветные блики пляшут по потолку и перед глазами, губы спотыкаются о выпирающие кости и росчерки ключиц. Поцелуи, звучащие под низким потолком, прошиты неизбывной нежностью, каждое прикосновение отзывается внутри сонатой о чем-то прежде незнакомом. Исступленно прижавшись ближе к полуобнаженному телу, Дазай упивается пряностью тимьяна и горячечной взаимностью, неосторожным движением кисти задевает прозрачное стекло. Звон, по осколкам на полу стекает пропахший можжевеловыми ягодами розовый джин. Терпкие брызги впитываются в кожу, тают на языке, смешиваясь с нежным тельным ароматом двух целующихся юношей, намертво прикипевших друг к другу.       – Почему мы не сделали это при первой встрече? – оторвавшись, сбившимся от придыхания голосом спрашивает Чуя, закатывая глаза, когда каштановые волосы забиваются ему в нос, а язык Осаму проходится по очертаниям адамового яблока, собирая соль.       – Потому что у тебя в руках оказалась чертова пачка молока, – глухо отвечает Дазай на уровне его ключиц. – Очень холодная, между прочим.       – Точно.       Рубашка Чуи безбожно смята и приспущена на уровень живота, оголяя поджарое, стройное тело. Наступает самая длинная ночь, сегодня темнота растягивается смолой внутри стен небольшого бара. Высвобожденные от колец пальцы тонут в кокосовом масле, тающем, податливом. При соприкосновении с кожей оно размягчается, Осаму вдавливает подушечки и тонкий, тянущий сладостью шлейф пронизывает воздух. У разметавшегося Накахары сводит истомой тело, немеют скулы и заплывают глаза, когда помутневшая, пахнущая орехом струйка масла стекает по розовой коже, смягчает ее, щекочет внутреннюю сторону бедра. Губы Дазая на его виске вжимаются остервенело, жадно, но движения, поначалу сковывающие тело, остаются плавными и осторожными, грань за гранью открывающие Чую. Чужой живот прижимается к торсу Накахары, бедра скользят среди разведенных ног, лбы соприкасаются, и то неистово-жгучее, что происходит между ними – лучшая клятва доверия, когда-либо принесенная ими.       

–––––––

      Розовый свет зачинающегося дня проникает через незанавешенное окно, отражается в кристаллах подвесок над кроватью и зеркалом, разгоняя по светлым стенам крошечной комнаты разноцветные блики. Цветут неприхотливые суккуленты и фикусы на столе и подоконнике, вчера Дазай неудачно залез локтем в один из горшков и не заметил этого, поэтому сейчас где-то в ногах на простыни лежит несколько комков грунта. Вытянувшись во весь рост, всклокоченный и сонный Осаму приподнимается на локтях и выглядывает в окно.       – Утречка.       Чуя сидит рядом, по-турецки скрестив ноги и уничтожает пачку печенья, уперев взгляд в монитор ноутбука, опасно балансирующего на его острой коленке. Шоколадные крошки сыпятся на светлое постельное белье, но увлеченный созерцанием ток-шоу Накахара не замечает этих мелочей. Дазай щурится, широко зевая, и, свернувшись клубком вокруг спины Чуи, прижимается щекой к его бедру. О его лицо тут же начинает настойчиво тереться одноухая Кокоро, которой недостаточно рассеянных поглаживаний хозяина.       – Мне снился дурацкий сон о том, что ты превратился в лошадь, Чуя.       – Правда? Я тебе ничего не откусил? – с набитым ртом интересуется рыжий, захлопывая ноутбук и поворачивая лицо к жмурящемуся Дазаю.       – Нет, ты меня целовал.       – Кошмарно. Это точно был я?       Чуя убирает ноутбук на тумбочку и, стряхнув с себя остатки печенья, растягивается рядом с Осаму, переворачиваясь на живот. Кокоро перелезает на его спину, оставляя на оголенных лопатках несколько коротких царапин.       – Сегодня четверг, – невпопад напоминает Накахара, несколько раз постучав кончиком пальца по носу Дазая.       – И что?       – Не будешь выступать вечером?       – Не буду.       – Ты уже три месяца отказываешься, а как же твои фанаты? – Чуя фыркает, сдувая с носа челку. – Почему нет?       Дазай молча поворачивается к окну. В городе наступает утро, уже не видно света фонарей и неоновых вывесок, погасли все огни. Вместо ответа он переводит взгляд на Чую, встречаясь с жженым сахаром его глаз, и мягко улыбается, пожав плечами.       Он больше не хочет шутить про смерть.