Право не хранить молчание

      — Втрескалась! — насмешливо напевает Аделя, пролетая у Сони за спиной. Соня замахивается на неё чехлами от коньков; замирает на мгновение в этой угрожающей позе, а потом заставляет себя Очень Спокойно и Уравновешенно опустить руку. Аделя мчится дальше вдоль бортика. Уже с недосягаемого расстояния до Сони доносится её протяжное: — Вкрашила-ась!       Адели всё это кажется ужасно смешным. Она и близко не понимает, как серьёзно всё то, что происходит.       Соня, впрочем, тоже не всё понимает: и как её только угораздило? И проболтаться Адели — это, конечно, была феерическая глупость с её стороны, — и, что самое главное, «вкрашиться».       Тогда ей в первые мгновения показалось, что в неё на полном ходу врезался грузовик. И сбил её, и переехал в четыре колеса, и грудную клетку раздавил, и сердце из неё выдавил, оставив уязвимо биться у всех на виду. На деле же, конечно, всё оказалось не так кроваво и сложно, а вполне себе обыденно: Соня влюбилась. Причём как-то… ну, не по-чемпионски, что ли. Не в самого сильного на катке, не в того, кто вырывал у соперников медаль за медалью — Соня как будто где-то свернула не туда, пока девочки рядом с ней придирчиво сравнивали Петю и Женю и сожалели, что Марк уже несвободен. Но что ж она могла поделать, если тот, кто ужалил в самое сердце, ослепил вовсе не блеском медалей.

***

      С Матвеем она впервые отчётливо встречается лицом к лицу на самом первом, московском этапе гран-при. Матвей слегка подрезает её на входе на каток, тут же притормаживает и придерживает её за локоть, осыпает тысячей витиеватых извинений, помогает донести спортивную сумку, провожает до женской раздевалки, желает удачи на этапе и «чтобы лёд скользил, но не выскальзывал», а потом как ни в чём не бывало уносится прочь. Соня же остаётся стоять с приоткрытым ртом и с чётким ощущением того, что по её жизни только что промчался вихрь.       И да, он же по совместительству грузовик, который врезался, сбил и переехал в четыре колеса.       Соня заставляет себя вспомнить, как дышать, откатывает этап — и проигрывает Камиле, но едва ли ей дали бы тут выиграть у спортсменки, которую усердно короновали как олимпийскую чемпионку, а в остальном она выступила хорошо, — и только после этого задумывается над тем, в каком положении она оказалась.       Впрочем, чего тут долго думать. Кажется предельно ясным, что Соня влюблена: не похоже, чтобы у её растерянно-взвинченного, разгорячённого состояния был другой ответ. И нечего тут долго развозить мысли вокруг да около. Действовать надо.       Нет, конечно, можно попробовать выставить себя покрасивее и подождать в надежде, что Матвей сам обратит на неё внимание. Но от такой идеи Соня сразу же отказывается. Во-первых, она пристально рассматривает себя в зеркале и приходит к неутешительному выводу, что прихвастнуть ей как будто нечем. У неё для таких тактик ни груди, ни попы, и даже обзавестись ими нельзя: от такого прироста у неё сразу отвалятся четверные прыжки, вот и весь сказ. А во-вторых, Этери Георгиевна всегда говорит, что нечего просто сидеть и ждать чуда, что под лежачий камень вода не течёт. Что нужно как усердно трудиться, чтобы добиться хоть какого-то результата. А чтобы этот результат был похож на тот, который хочется, работать придётся в десятки раз усерднее.       Следующий этап, в котором участвует Матвей, Соня смотрит в записи, ночью, украдкой, жертвуя сном. В трансляции Матвей кажется очень лёгким, почти летучим, и выразительным, и невероятно обаятельным. И на той же записи видно, как он волнуется из-за результата и переживает из-за помарок, как расстраивают его ошибки. Сверх того, тренер выговаривает ему за недочёты, а Соня думает, что она бы Матвея обняла и держала бы у сердца крепко-крепко, чтобы успокоить и утешить: у него же два этапа подряд, он наверняка старался и выкладывался по полной, как можно на него ругаться.       Но это всё мечты, они делу никак не помогут.       Как вообще ухаживать за человеком, который нравится? Особенно когда этот человек всё время в другом городе? Это вопрос, на который у Сони нет ответа. Она вряд ли знала бы, как подступиться к Матвею, даже будь он каждый день рядом с ней на катке, у неё и так перекати-поле в голове и ноль идей, с чего начинать и за что хвататься. А тут ещё и другой город!..       Ладно, с другой стороны — у неё будет время подумать до нацчемпа о том, что делать и как быть.       — Когда вообще уместно дарить другому человеку цветы? — неосторожно бурчит она рядом с Аделей, когда уже битый час копается в интернете, пытаясь разобраться. То ли проблема в том, что она лазает по разным сайтам, а надо сосредоточиться на каком-то одном, то ли в том, что в интернете никто толком ничего не знает, поэтому все врут как хотят. Сложностей столько, что как будто лучше не связываться: и многочисленные правила этикета лезут поперёк, и значения самих цветов тоже надо учитывать, а ещё есть аллергенные цветы, а ещё имеет место вкусовщина и букет может просто Матвею не понравиться. Целое испытание, блин. Запутаться можно.       — Разве тебе дарят, что ты жалуешься? По-моему, нам когда ни подарят, надо порадоваться. Нас-то пока только игрушками закидывают, не доросли мы ещё до букетов, — рассеянно отмечает Аделя. Но тут же оживляется, словно только осознав, о чём её спросили, и оборачивается к Соне с живым интересом: — Или ты не про себя? Или это ты кому-то собралась дарить?       — Неважно, — бурчит Соня, уже жалея, что не удержала язык за зубами. Глаза Адели слишком ярко загораются любопытством. Так она не успокоится, обсудив новость только с самой Соней, и ещё со всеми вокруг на эту тему поговорит, и по всем разнесёт. Нельзя ей ничего больше рассказывать. Но, как назло, даже такая уклончивая ремарка подсказывает слишком много.       — Ты что, втюрилась, что ли? Серьёзно? В кого? — забрасывает вопросами Аделя. Соня упорно отмалчивается, и Аделя заходит с другой стороны: — Так это ты парню, что ли, цветы собралась дарить? С ума сошла! Так нельзя! Это парни должны дарить девочкам цветы, не наоборот. Куда ты сама ломишься?       — А что мне, ждать, пока его уведут? Фигушки, — отрезает Соня. И с надеждой продолжает шерстить веб-страницы: вдруг из разрозненных советов всё-таки получится выудить что-то цельное и приличное.       — Так кого «его»-то? — допытывается Аделя. Соня упорно игнорирует этот вопрос, сжимая губы, и думает: личная жизнь на то и личная. Посторонние обойдутся. С напускным равнодушием Аделя пожимает плечами и замечает: — И всё-таки это ты глупость придумала. Я считаю, нельзя, чтобы девочка мальчику цветы дарила. Да что я! Кого угодно спроси.       — Хорошо. Когда ты втюришься в мальчика, можешь ему цветов не дарить. Я разрешаю, — бурчит Соня. И мысленно отмахивается от всех брошенных в её сторону претензий: Аделя так-то тоже та ещё советчица, у неё же у самой опыта никакого. Нет уж, на взгляд Сони здесь можно было или сидеть ровно и всё мимо себя пропустить, или решительно действовать. И, конечно, Соня уверенно выбирала второй вариант, потому что от первого веяло откровенной тухлятиной.       К нацчемпу Соня, так и не придумав ни одного стопроцентно верного варианта, решает рискнуть и всё-таки что-то выбирает. Остаётся другой острый вопрос: как отдать? Советы в интернете опять только сбивают, говорят что-то про правую и левую руку. В первый день турнира — это как будто безнадёжно рано и не по делу. После произвольных — логично, но непонятно, какой будет результат, не вышли бы эти цветы издевательством. Да и потом, а что она тогда будет делать в первый день турнира? Просто смотреть на Матвея издалека голодными глазами? Звучит пассивно и безвольно, и в целом неприятно. В конце концов, ей прочат стать будущей олимпийской чемпионкой! Так что же ей, к парню подойти сложнее, чем отпрыгать произвольную?       Как будто получается, что так.       Терять целый день Соня не желает. Она и так видит Матвея безумно редко, у неё по подсчётам получается, что остался только этот нацчемп — а дальше потребуется большая удача, чтобы встретиться снова, потому что в календаре больше ничего общего нет. У Сони всего два дня — ну, может, чуть больше, если Матвей задержится после своей произвольной или отберётся на показательные, — и ни в один из них нельзя быть пассивной. Она старательно выдумывает повод подойти к Матвею в первый день, мелькнуть перед ним чем-то осмысленным, запоминающимся, и под конец решает: да ладно, у неё нет столько времени, чтобы бесконечно вытуживать из себя что-нибудь оригинальное. В её случае сойдут и банальности. Она может просто пожелать Матвею удачи перед произвольными и не выглядеть глупо, это тоже вполне себе способ. Или… решение приходит как вспышка: на короткой у неё в причёске есть лента, но до коротких-то она не понадобится, верно? Её короткая будет уже после того, как мужчины откатаются. Ой, только бы с этой лентой не выглядеть глупо.       Господи, да что же у неё так трясутся коленки-то!       Причём и повода для этого как будто совсем нет: Матвей, когда она подходит к нему и окликает, смотрит мягко, доброжелательно. У него поздний стартовый номер, отчётливое волнение на лице и искусанные губы, но Соне он улыбается твёрдо. И говорит, скованно поводя плечом: — Ну вот, ещё буквально полчаса, и начнём наше ристалище. Ну, я надеюсь, что оно таковым будет, а не перейдёт в поддавки. И что мериться мы будем количеством чистых прыжков, а не количеством падений. Иначе зритель заклеймит нас позором.       — Я думаю, что зрителю не придётся так поступать. Вы все большие молодцы, — заверяет его Соня. И, волнуясь, тянет из кармана ленту — слово «ристалище», которое так удачно произносит Матвей, полностью укладывается в её намерения. — Ну, если у вас тут что-то вроде рыцарского турнира, то я, как прекрасная дама, хочу выбрать фаворита. Тебя выбрать, — заявляет она. И показывает ленту: — Можно, я повяжу тебе?.. — Правда, прекрасные дамы, кажется, одевали венок на копьё, а у неё, строго говоря, не венок, да и ничего похожего на копьё нет, не на конёк же эту ленту наматывать. Соня замирает с лентой в руках, запоздало понимая, что план всё-таки был не лучший.       Матвей смотрит на неё с тёплым удивлением.       — Это неожиданно. Миледи знает толк в извращениях, — отмечает он. И чуть наклоняется к Соне, и поворачивается боком, подставляя плечо. — Можно, конечно. Сюда лучше всего, я думаю.       У Сони чуть дрожат пальцы, когда она обматывает ленту вокруг руки Матвея над локтём и затягивает узел бантиком, стараясь не перетянуть. Ей нравится, как красиво плечо Матвея, круглое и крепкое, обтянуто синей тканью костюма, каким приятно-тёплым оно ощущается даже сквозь ткань. Что ей не нравится, так это собственная дрожь, да и лента, как ей кажется, не вписывается, смотрится на костюме неуместным светлым пятном. В смущении Соня отступает и говорит: — Это чисто символически, ты сними, конечно, на время проката, если мешать будет. И удачи тебе. Я за тебя болею.       По смеющимся глазам Матвея ей кажется, что для него это не всерьёз, просто забавная игра. Но, по меньшей мере, Соня благодарна за то, что вслух он ничего подобного не говорит, а подыгрывает ей. Чуть чопорно он говорит: — Я тебе очень благодарен. Клянусь биться за честь прекрасной дамы со всей силы со всей силы своих мягких лапок. — И он берёт Соню за руку, и клюёт губами воздух возле её ладони, делая вид, что целует, и ослепительно улыбается. У Сони кровь горячо пульсирует в кончиках пальцев, и ладонь Матвея кажется ей раскалённой, и в груди сладко трепещет торжество: вот, вот, у неё всё получается, она всё делает правильно, надо так и продолжать.       — Я очень слежу за тобой с трибун, — говорит она перед тем, как уйти. И действительно очень следит, подскакивает на краю сиденья от волнения, когда на льду появляется Матвей. Светло-зелёный росчерк всё так же виден у него на бицепсе, когда он снимает красную спортивную куртку: он оставил ленту, и это наполняет Соню воодушевлением и жаром. Ну какой же он славный! И хотя кажется, что в окружении парней, плотно вооружённых сложными квадами, у него не так много шансов, он действительно бьётся изо всех сил. И даже не безуспешно. У него выходит завораживающе лёгкий лутц-ритт, и легчайшие же воздушные поцелуи он рассыпает вокруг себя после этого каскада — а Соня думает, что обожает его, летящего и энергичного. Она ещё только начала, и она своего добьётся. Это даже хорошо, что он пока не успел посверкать на пьедесталах и примелькаться. Значит, и поклонницы пока не успели выстроиться к нему толпой, и Соня здесь первая, а остальным придётся вставать за ней в очередь.       К ней возвращается приятно-уязвимое ощущение, что она сражена. Она впивается в Матвея взглядом, пока ещё может видеть его в кике, радуется его результату — четвёртое место, это очень хорошо, отличный старт! — и рискует тоже послать ему воздушный поцелуй, хотя Матвей почти наверняка не в состоянии её разглядеть и даже не знает, где искать. Аделя рядом тычет её локтем, призывает угомониться и смотрит как будто с неодобрением.       — Из-за него столько шума? Серьёзно? — уточняет она. — Никого другого не нашлось?       — Слушай, какая тебе разница? — возражает Соня. Она с неудовольствием ощущает, как из-за ворчания Адели в ней начинает выцветать светлое восхищение, мешаясь с раздражением. — Я же не призываю тебя следовать моему примеру. Ну выбери себе для восхищения кого-нибудь другого, кого считаешь достойным. Мне же лучше.       — Как это может быть «лучше»? Я тебя не понимаю, — поводит плечами Аделя. И Соня, со своей стороны, тоже не понимает, зачем подруга так настойчиво в неё вцепилась и лезет в душу с нравоучениями. — Почему не выбрать для восхищения кого-то реально сильного? Столько же замечательных спортсменов! Зачем останавливаться на ком-то из второй десятки?       — Только попробуй ещё раз сказать про «вторую десятку», и я тебя укушу. Щёку тебе откушу, — вскидывается Соня, готовая защищать своего фаворита. Это ничего, что Матвей пока штурмует турнирную таблицу постепенно и не блещет россыпью медалей. У него ещё есть время, у него наверняка впереди долгая красивая карьера, и непременно расцвеченная медалями, потому что и сам он сильный и красивый. Соня очень в это верит.       — У тебя нет амбиций, — припечатывает Аделя. — Любить надо чемпиона, а не кого попало.       — А у тебя нет сердца. Любить надо человека, а не его медали, — парирует Соня. И снова с нежностью вспоминает, как Матвей неизменно внимателен к ней, пятнадцатилетней девочке, ещё совсем не привлекательной по-женски, и воодушевлённо думает: она свой шанс не упустит, она обязательно этим вниманием воспользуется, пока оно у неё есть, сделает всё, чтобы Матвей никогда не переставал её видеть.       Она хочет так же безоглядно восхищаться его произвольной, но этого уже не получается. Перед произвольными мужчин Соне не удаётся улучить минуту, чтобы увидеть Матвея и повторно пожелать ему удачи: ей нужно готовиться к своей короткой, и Этери Георгиевна очень пристально следит за тем, чтобы её спортсменки готовились. Посмотреть прокат ни вживую, ни хотя бы в записи Соне тоже не дают. Она обрывочно следит за результатами по уведомлениям в телеграме, узнаёт оттуда, что у Матвея совсем не заладилась прыжковая часть, что он сильно опускается в турнирной таблице — а ещё, судя по стоп-кадрам из трансляции, Сониной ленты на нём больше нет. Соня чуть разочарованно думает, что это логично: к костюму Матвея для произвольной зелёная лента уж совсем никак не подходит, да и вообще, он уже вчера был излишне мил, когда катался с лентой на рукаве. Всё очень логично, но самую малость обидно. Впрочем, Соня быстро воодушевляется вновь, когда высчитывает, что из первой десятки Матвей со своим результатом уже не вывалится никак. Даже если он проскочит по самой нижней границе — всё равно, топ-десять есть топ-десять. С этим, наверное, можно поздравлять. Соня отпрашивается у тренеров, уверяя, что вернётся через каких-то пять минут — она, в общем-то, даже не врёт, уверяя, что ей нужно принести ленту, — выскакивает из тренировочного зала и мчится сперва за заранее заготовленным букетом, а потом — искать Матвея.       Всё у неё получится. Вчера же получилось.       И поначалу тоже всё складывается неплохо: Матвея под трибунами она находит быстро. Дальше — дальше она так и не решила, как именно себя вести в этот момент, поэтому просто выставляет цветы перед собой, как меч, стараясь только не задирать их слишком высоко, чтобы ненароком не ткнуть юноше в лицо. И отважно говорит: — Это тебе! Место в десятке — это клёво, а короткая, так вообще была шикарная. Поздравляю! — Охапка тёмно-красных гербер неуверенно дрожит у неё в руках. Соня надеется, что у такого букета нет какого-то вопиюще неприличного значения. У гербер вроде и правда нет, а вот с красным цветом, кажется, что-то такое связано, но менять что бы то ни было уже безнадёжно поздно. Остаётся только волноваться.       Матвей при виде Сони с букетом натурально хватается за голову.       — Ох, что ж ты делаешь! — почти стонет он. — Я тут, значит, во втором раунде взял и вывалился из седла — а ты!.. — Он крутит головой так, что Соня не вполне понимает значение этого жеста и напрягается, ожидая отказа; потом смотрит на неё, всю подобравшуюся в напряжении, и заканчивает гораздо мягче: — Спасибо тебе, — и всё-таки берёт цветы. Соню прошивает мурашками, когда их пальцы сталкиваются на мгновение; судя по тому, как Матвей спешит убрать руку, это чистая случайность, но тёплое прикосновение ещё какое-то время продолжает приятно ощущаться на коже.       — Всегда пожалуйста, — вежливо отвечает Соня. И с любопытством впивается в Матвея взглядом, пытается по его лицу понять его реакцию на подарок, но не особо преуспевает. — Тебе нравятся эти цветы? Или у тебя другие любимые? — Она без стеснения выясняет это на будущее — вдруг снова не будет идей лучше и придётся заходить с букета. Ну и в принципе: а вдруг она зря так к самой себе? Вдруг идея-то на самом деле хорошая? Вон, артисты в театре любят, когда им дарят цветы. А здесь хоть и не театр, а каток, но Матвей ведь тоже в каком-то смысле артист.       — Не задумывался об этом, — признаётся Матвей; его беспокойные пальцы заигрывают с одним из цветков и теребят лепестки. — Но эти очень красивые. И в цвет костюма. Спасибо тебе огромное. — Соня приятно разрумянивается от его слов — казалось бы, такая мелочь, но очень приятно греет изнутри. Матвей же тем временем продолжает, словно спохватываясь: — Кстати, я же тоже должен тебе кое-что отдать. Тебе катать скоро, а ты и не напоминаешь, — мягко пеняет он. Придерживая букет локтём, он тянет вверх сперва узкий рукав спортивной куртки, потом — расшитый чёрно-красным рукав костюма, и Соня видит у него на предплечье зелёный росчерк своей ленты.       — Ой! — выдыхает она, ощущая, как её глупое маленькое сердце стремительно тает, как мороженое на солнце. — Ты что, и сегодня с ней катал?       — Ну да. Ты же для этого мне её и дала, разве нет? — удивляется Матвей. — Поверх костюма мне её в этот раз повязать не дали, потому что совсем уж не вписывалась… но не бросать же.       — Ты ужасно милый, ты в курсе? — заявляет ему Соня. И развязывает плотный узел у него над запястьем; ей нравится словно ненароком задевать кончиками пальцев приятно-горячую кожу Матвея, и даже жаль, что ленту получается снять так быстро.       — Ты тоже ужасно милая, — не остаётся в долгу Матвей. И на миг склоняется к Соне — так, что у неё перехватывает дыхание, — и приобнимает её очень невинно, почти невесомо, и по плечу легонько похлопывает таким насквозь дружеским жестом, что это слегка остужает Соню и умеряет пыл её фантазий. — Удачи тебе на льду.       Ладно, думает Соня, пока торопливо бежит обратно в тренировочный зал, чтобы ей не предъявили, что её «пять минут» растянулись на полчаса. Вышло не так, как хотелось в идеале — но это определённо лучше, чем было. Теперь Матвей наверняка её помнит и чётко видит. Пусть пока по-дружески — это поправимо. Она будет над этим работать. Лента до сих пор ощущается ещё нагретой, когда Соня повязывает её себе на волосы; она словно продолжает чувствовать тепло руки Матвея у себя в волосах, и это её воодушевляет.       Ух, это всем остальным понадобится удача на льду. Потому что лично Соня готова ко всему.