Каменное сердце

Моё сердце превратилось в камень за те годы, что я пробыл в тюрьме. И когда этот камень встречается с твоей любовью, — холодный неприступный, — ему становится страшно. Потому что он покрывается трещинами и грозится и вовсе рассыпаться окончательно на кусочки, оставляя после себя ничего. Зияющую пустоту, которую не сможешь заполнить ни ты, ни уж тем более я. Но, быть может, ты сможешь согреть его и заставить дрогнуть? Пронизываемый твоим теплом, он сдастся и отпустит свою оборону, которую я сам вокруг себя возвёл. Сейчас я совершенно другой человек, но моё чувство к тебе осталось прежним. И это единственное, что в этом мире не подвергается для меня изменению. Остается неприкосновенным для ветра перемен. Он уставился на неё с непосильной ношей усталости на своих плечах, уверенный, что она не сможет принять его — такого разбитого и изнеможденного за последние восемь лет. Но она подходит к нему, берет за руки и говорит, глядя снизу вверх пронзительно прямо карими глазами сквозь тонкое янтарное стекло очков в голубые: — Позволь мне самой решать. И самой попробовать это сделать. Она знает, что у неё хватит сил принять его, хватит сил решиться на этот прыжок «веры», который должен сделать кто-то один из них. Второй подтянется следом, потому что не сможет сделать иначе — будучи ведомый привязанностью к ней, он здесь и оказался (они будто всю жизнь были стянуты одним тросом, вися на огромной высоте; и если один рвался вперёд, второго дергало неизбежно за первым следом). На пороге её квартиры, где не было ни камер, ни прослушивающих устройств. А стоило бы поостеречься таких встреч со старыми «друзьями», которые выпрыгивают из твоего прошлого, словно монстры прямиком из-под детской кровати. И обезопасить себя от других, способных ей навредить людей, да и от него, в общем-то, тоже (Рагнар знал, что желающих открутить Томе голову поразительно за столь недолгую деятельность воровки скопилось предостаточно), ведь Рагнар их список с давних пор уже возглавлял, но сделать что-либо Томе был просто-напросто не в силах. Он входит, она тянет его тяжёлое тело на себя — и словно все эти годы остаются позади них. Словно не было убийств, не было борьбы за выживание. Был только он, скучающий по ней, и она, единственная, кто в этом жестоком испорченном мире понимала его. Она была уверена, что справится с каждым неприятелем, который посмеет заглянуть в её квартиру без спроса — о, бедный малый, что с ним здесь будет! Такого «смельчака» остаётся только пожалеть да вынести поскорее (ему повезет, если не ногами вперед); а Рагнар для неё и не был неприятелем вовсе. Даже когда он жестоко расправлялся с чужаками, даже когда воевал внутри группировки со своими же. Не стал он им даже когда официально, — по всем подтверждённым документам, — умер. Без толком оформленной могилы, которую она могла бы время от времени навещать. Она любила его и потому новость о том, что его не стало, чуть не свела Тому и саму в могилу. Переживать буйный расцвет совершеннолетия с мыслями о том, что единственный человек, которого она ждала обратно, не сможет его с ней разделить, изводила и раздирала Тому на части. Не было тогда никого, кто мог бы толком её поддержать, выслушать и дать совет — Василий профукал её беззаботное детство, оставив наедине с горем по утраченной сводной сестре и рассудку Дианки; Диану она видела лишь два раза в неделю, когда позволяли врачи и говорили, что «буря» отступала. Единственный, кто оставался, это дядя Сеня, неповоротливый в поддержке и не слишком способный её проявлять. Как она в те годы не зачерствела сама, оставалось большой загадкой. В годы, когда её любимым фильмом был «Лабиринт», когда она заслушивала до дыр Боуи и мечтала, что Джарет все-таки вернется за Сарой обратно. И вот тот, о ком она мечтала, о ком думала столь долго, что мысли о нём стали казаться правдой и неким далёким размытым воспоминанием, оказался здесь. На пороге её квартиры, с желанием, не понятным не для самой Томы, не для самого себя. Что им было друг другу сказать? Эта робкая неловкость, вызванная пропастью в целых восемь лет, казалась не пересекаемой для них обоих. Рагнар садится на диван, плюхается на него тяжёлым мешком, который несколько раз подскакивает из-за пружинности матраса; Тома отходит к холодильнику и отыскивает рядом находящийся мини-бар. Не то чтобы она часто им пользовалась, но он тут был на всякий случай. Общаться приходилось иногда с людьми самыми разными, алкоголь же в уравнивании всех не подводил её ни разу. Она наливает себе и ему виски, и они какое-то время просто молчат, пока нужные слова не приходят им на ум. — Я по тебе скучал. — Но оказался ты здесь явно не для этого. — Тома метко, даже слишком проницательно бьёт в точку, сопровождая прямое попадание пронзительным взглядом кажущихся из-за освещения чёрными глаз, и Рагнар вздрагивает; он перестаёт узнавать в этот момент в ней ту девочку, которую когда-то он вынуждено по приказу обстоятельств оставил. — Нет, не за этим. — Глухо и по факту. — Тогда… Зачем же ты здесь? — Она спрашивает теперь осторожно, с опаской, и этот тон он смог бы вынести от кого угодно, но только не от неё; Рагнар ставит опустошенный бокал с сужающимся горлышком на стол, обдумывая, как бы лучше преподнести своё предложение, а потом выдаёт прямо и без лишних разговоров. — Я хочу, чтобы ты осталась завтра здесь. В этой квартире. И не хочу, чтобы ты шла на ту бойню, которая развернётся на заброшенном заводе. Тома вся напрягается; она буквально вклеивается пальцами в стакан, и если бы можно было сильнее с ним слиться кончиками, расплавить стекло нажатием, вплетаясь в него и пачкая ладонь, она определённо это бы сделала. Но последующее нажатие привело бы только к тому, что глейнкерн лопнул бы прямо у неё в руке. — Ты же понимаешь, что я не могу этого выполнить. — Она занавешивает своё лицо тёмными волосами, словно скорбной вуалью будущей вдовы, и он понимает; он всё понимает, даже больше, чем ему бы самому хотелось, ведь неведение в таких ситуациях о чужих чувствах бывает слаще всякой амброзии из древних сказок. — Почему? — И всё же Рагнар спрашивает. Тома поднимает на него блестящий затравленный взгляд — в нём слишком много всего. И боли по ушедшим дням, и горечи по тем, что им не удалось вместе разделить. Сожаление насчёт Нонны, противоборство тому, что он хочет устроить завтра с Дианой, Василием и дядей Сеней. Но только не страх. Его в её карих глазах все-таки нет, и это бесконечно Рагнара радует. Она отставляет такой же пустой бокал на частично стеклянный хайтековский стол и медленно подбирается к Рагнару, словно змея. Её яд может и правда убить его; Рагнару бы его в уши, как почившему отцу Гамлета, и было бы меньше проблем для всех. Но Тома не травит ни его самого, ни его душу — она просто садится сначала рядом, на соседствующее свободное место на чёрном диване, а потом уже и к нему на колени. Её руки обвивают его шею, и спустя столько лет именно эти движения кажутся такими правильными. Она смотрит из-за нового угла обзора в голубые глаза сверху вниз, и Рагнар позволяет себе, — всего на секунду, — провести кончиками пальцев по открытой части девичьей спины. На Томе был спортивный домашний костюм, топик и эластичные бриджи, она явно не ждала гостей, когда открывала ему дверь. Рагнару видеть её такой одомашненной нравится. Открывшаяся картинка позволяет представить, что это могло бы быть не единичным видением, а каждодневным. Когда-нибудь…может, в другом мире или в другой вселенной. — Если бы ты знала, как бы я хотел остаться. — Его голос от сдержанности и неприкрытой боли хрипит на её безмолвную мольбу. — Так останься. — Она берёт его вторую ладонь и кладёт себе на лицо, выписывая его большим пальцем нежную линию у себя на щеке. Глаза Томы закрываются, она отдаётся вовсю этому прикосновению, моменту и той любви, которую всё-таки могут дарить эти руки, несмотря ни на что; Рагнар какое-то время с горькой улыбкой наблюдает за ней и молчит, не прерывая, но потом всё же ладонь медленно отстраняет. — Я не могу оставить всё так, как оно есть. Люди, убившие твоих родителей и виновные в моём заключении, должны будут завтра умереть. Вся эта затея — одна большая ловушка, чтобы покончить со всеми разом. Поэтому я не хочу, чтобы ты там оказалась. Неужели ты не понимаешь, маленькая лисичка, что роднее тебя у меня никого не осталось? — Рагнар смотрит на неё с вымученной нежностью. — Я не желаю тебе попасть в мясорубку, поэтому я здесь. — Но тогда ты заставишь весь город утонуть в крови! — Она восклицает, и он медленно встаёт, аккуратно ссаживая её с коленей; Рагнар подходит к панорамным раздвижным дверям, выводящим на балкон, и долго меланхолично в них смотрит, покуда внутри его голубых глаз не начинает метаться горячий опасный пожар гнева. — И пусть. — Тихо и твёрдо. Рагнар на этих словах разворачивается обратно к ней. — Я всё равно уже давно официально умер. И если мне на роду написано почить завтра там, утащив за собой своих недругов, пусть так и будет. Меня уже давно больше нет, Тома, — он подходит резкой дерганной тенью ближе, буквально наступая на неё, — а у тебя ещё вся жизнь впереди. Тебе не нужен человек вроде меня, который свою жизнь уже прожил. — Нужен! — восклицает она и кидается к нему, в его объятия, сковывая его так, словно они — сундук, закрытый цепями и вынужденный под тяжестью своих внутренних богатств опуститься на дно морское. — Ну как же ты не понимаешь, что ты всё ещё нужен мне, Рагнар! Сейчас ещё даже сильнее, чем прежде, и я прошу, нет, я умоляю тебя завтра не идти туда, не устраивать ни для кого засады и остаться. Остаться здесь. — С тобой? — Он вопрос выдыхает, словно из его лёгких выходит весь воздух под тяжестью её слов и крепости её объятий. — Со мной. — скоропостижно отвечает Тома и поднимает на него взгляд заплаканных красных от слез глаз. Он проводит с утешающей улыбкой большим пальцем по её щеке, и она видит, чувствует, что внутри него что-то задела, дернула, заставила зашевелиться, но сдвинула ли с прочно вросшего в землю места? Достаточно ли этого, чтобы он повернул на половине пройденного пути назад? — Я не могу. Из-за этих слов внутри Томы что-то разбивается. «Тогда какого чёрта ты шёл после своего заключения, ориентируясь на неё, словно на свою последнюю путеводную звезду, сюда? Какого чёрта ты, запертый в холодные стены, думал о ней, мечтал об этой встрече, а теперь уходишь ни с чем?» — зло воззвал к нему голос его разума, и Рагнар застыл, не зная, что ему ответить. Тома заметила это. Воспользовавшись его заминкой, как единственной щелью в твёрдом камне, через которую она могла проникнуть к нему, — достучаться до него, хотя бы попытаться, — она схватилась за ворот его чёрного плаща (он надел его специально, чтобы быть незаметнее на тёмных улицах Петербурга, но кому Рагнар врал — это было старое напоминание самому себе, кем он был когда-то. И живое доказательство того, кем он стал; ведь в белом цвете сунуться к Томе он не решился бы никогда), приподнялась на носках и долго поцеловала его, зажмурившись. Она отпрянула через время лишь для того, чтобы заглянуть в его лицо и увидеть его реакцию, боясь, что там будет живая окаменелость, потому что её не было сначала никакой; лишь потом, когда он пришёл в себя, обомлевший от сладости и мягкости её губ на своих, его ладонь в чёрной перчатке осторожно легла на её спину, а глаза зажглись совершенно иным огнём. И он притянул её к себе, целуя вымученно робко, но в то же время с оглушающей истомой, запустившейся по телу Томы, подобно пробившему станцию первым вагоном сошедшему с рельс электропоезду. У Томы всё-таки нашёлся способ, как его остановить. Она просто не планировала с самого начала им так воспользоваться.