Не криви улыбку

      

      Чуя не помнит, когда в его жизни появился Осаму — он просто оказался рядом в один момент. Каким-то образом он постоянно был неподалеку — наблюдал за всей его жизнью. Был рядом, но не помогал. Наблюдал, но не разговаривал. Появился ли он тогда, когда Чуя только родился? Или, может, в тот день, когда он оказался в приюте? Может быть и так, что это была минута, в которую он впервые поднес к губам сигарету? Возможно, кто знает. Точно Чуя знает лишь то, что сам факт наличия Дазая в его жизни абсолютно нездоров. Но друзей не выбирают, да? Нет, так говорят про родителей, но в случаи Чуи — это точно был не его выбор.       Ещё тогда, когда Чуя впервые увидел Дазая он осознал, что тот существует только для него. Дазай есть, но другие не видят этого, не замечают. Для них Осаму — пустое место, а для Чуи… а кто он для Чуи? Дазай раздражал, никак не уходило навязчивое желание высказать ему своё мнение, наорать, убить, но сил хватало только на пассивную агрессию. Ненавистные глаза пусты, как у безжизненной рыбы. Дазаю хочется дать в лицо со всей силы, хочется пнуть так сильно, чтобы больше никогда не встал с пола, чтобы никогда не открыл своего поганого рта, хочется отрезать ему конечности и наблюдать момент, когда в этих пустых глазах появится страх, боль, слезы. Руки Дазая покрыты бинтами, будто своеобразная просьба помощи, которую все игнорируют — у каждого свои проблемы, никто не хочет разгребать ещё и чужие. Чуя тоже не хочет — Чуе плевать, его не волнует Дазай. Чую волнует только собственная зависть, странная самооценка и болезненная зависимость от чужого мнения. Чуе хватает собственных проблем, а чужие не нужны и подавно.       — Больше всего на свете я хочу быть не пустым местом, значить что-то, быть особенным для кого-то, — ответил однажды Осаму на вопрос Чуе о мечте. — Ты особенный для меня, — он пожимает плечами и опять устремляет взгляд в окно. Ложь. Чую не волнуют другие люди — ему просто скучно. Чуе не нужен никто, не нужны и обязательства перед людьми. Чуя уверен, что единственный для Дазая, а пока это так — можно не волноваться об одиночестве. Эгоистично, да? Не любить человека, но беситься, когда он находит кого-то другого. — Ты тоже особенный для меня, — Дазай устремляет свои уже-не-такие-безжизненные-как-раньше-глаза на Чую. — Если бы, только, при жизни у меня был близкий человек вроде тебя… Дазай легко поднимает с подоконника, всё ещё наблюдая за Чуей. — Посмотри на меня. Чуя нехотя поворачивается на его голос. Дазай резко подаётся вперёд — Чуя уже понимает, что будет дальше, но не отворачивается. Зачем? — на губах остаётся лёгкий поцелуй, а Дазай разворачивается, выходя из приютского туалета, растворяясь в воздухе, стоит ему шагнуть за дверь.       Чуя сидит на крыше и смотрит вниз. — Я уеду. Мы больше не увидимся. — Однажды мы сможем быть вместе. Здесь и сейчас, толково вдвоём. — Нет, Осаму, «мы» не сможем. Нет никаких «мы», — Чуя уходит. Ему насрать, скорее бы выбраться отсюда и уехать. Бросить Дазая в одиночестве, оставить его одного, разбить, уничтожить, чтобы уже никогда больше не пришел в себя, никогда не забыл Чую, вечно хранил тоску и ненависть в себе. Уехать далеко, навсегда, никогда более не вспоминать детдом и Дазая. Забыть.

***

      Он больше не видел Чую. Никогда. Он просто исчез, словно призраком был не Дазай, а сам Чуя. Зачем бросать так? Зачем давать ложные надежды? Зачем всё это? Сказал, что Дазай особенный, а сам уехал далеко-далеко, оставив после себя лишь воспоминания. Уже даже нет уверенности, что Чуя существовал, что Накахара Чуя — живой, не иллюзия, не галлюцинация, не бред воспалённого мозга. Зачем сказал, что другой? Дазай — призрак, он никогда не выберется из этого места, никогда не сможет найти друга на продолжительный период времени, никогда не забудет Чую. Никогда не перестанет ненавидеть эти рыжие волосы, эти полные какой-то непонятной эмоции глаза, эти тонкие пальцы. А ненависть ли это? Может, он просто скучает, может, он любит. Зачем, иначе, следующие года, столетия, тысячелетия, он показывается каждому рыжему мальчику, которого увидит? Ответа нет, да и искать его уже не хочется. Надоело. Свободы не будет, он никогда не покинет это место, никогда не улетит, не проживет жизнь заново. Знал бы, что так будет — не грешил бы, не убивал бы себя. Теперь поздно. По-другому уже не будет.