Духи тоже плачут

Ночь. Она яркая и одновременно непроглядная, она та кто проводит души усопших и прячет под собой заплутавших путников. Она та кто принимает, раскрывая свои объятия тем кто только и делал что искал ее. Она мать всего сущего, и какой бы не была ее тьма темной и пугающей она всегда откроет тебе глаза и поможет увидеть свет в непроглядной ночи. Ночь время когда колдуны и колдуньи приходят к своей матери просять у нее помощи и сил. В ночь при полной луне Жан замешивает зелье и рисует светящейся палочкой по земле. Узоры переливаются от фиолетового до красного, от ярко золотого до бледно голубого. Шепот Жана, еле слышен, слова неразборчивы. Он сбивается и продолжает наговаривать, пока лицо не освещает вспышка света. Его голубые глаза блестят, этот свет как рождение новой звезды — завораживающий, опасный, от которого нельзя оторваться. Силуэт духа появляется из тумана, он полупрозрачный, блеклый, в нем с трудом видно человеческие черты, но Жану достаточно и этого. Он падает на колени и пытается ухватится за подол прозрачных одежд. Его руки проходят сквозь и опадают на пол, он готов почти волком выть от безысходности, но с его губ не слышно не единого всхлипа, видно лишь дрожь которая прошибает тело. Дух Света смотрит на него с мягкой улыбкой, она мягче чем облака и зефир. Его глаза понимающе печальны, они больше не блестят от жизни, но все также в них виден тот свет, который когда-то жил в них. Дух садится рядом с Жаном на пол, рядом с цветной пентаграммой, и смотрит все также грустно, как будто он извиняется, будто сейчас он засмеется и скажет что-то, что успокоит ту бурю в душе, ту вьюгу, которую даже ночь сейчас не может укрыть. Но нет, он молчит. Тишина давит и только пентаграмма блестит в свете ночи будто говоря — это не на долго. Ее свет не вечный и они это знают, они смотрят друг другу в глаза, они смотрят будто в последний раз, они знают что больше не встретятся. Ночь заберет Жана в свои владения, она гостеприимна, но она никогда не забывает забирать свою плату. Она унесет его далеко-далеко туда в кромешную тьму, где не будет жизни, туда откуда Жан никогда не выберется. Кажется глаза Жана начинают блестеть уже вовсе не от света. Капли скатываются по его лицу, они бегут по щекам и подбородку, он пытается стереть их руками, но не выходит. Он рыдает. — Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости… Его голос хриплый и надломленный, он срывается и переходит во всхлип. Свет пентаграммы блекнет на секунду, как свеча на ветру, и он чувствует его руку. Жан поднимает глаза, заплаканные и красные блюдца смотрят вперед и видят его. Дух Света обретает подобие человека, его волосы золотые, а глаза зелены как листва и трава, они блестят. Его улыбка такая которую помнит Жан и солнце, та которая освещала им дни и ночи, которая спасала Жана миллионы раз и спасла его тогда, когда померкла. Он — Дух Света, но его руки больше не прозрачные, они больше не состоят из сверчков и звездной пыли, они теплые и Жан хочет остаться в его объятиях навсегда. Его руки напоминают о доме, о их доме, в который они больше не вернутся, больше никогда. — Это не твоя вина, — его голос мягче ваты. Рука Жана дрожит и он проводит пальцами по его золотым волосам и притягивает к себе. Их глаза встречаются и возможно это игра света, но кажется, что в его глазах тоже слезы. Они целуются на грани невиданной нежности, той нежности которую они всегда показывали друг другу и пытаются показать даже сейчас. Это поцелуй с горечью, состоящий из полного отчаяния и боли, тот который Жан не пожелает никому. Это поцелуй прощания, прощание на столетия и века, прощание до тех пор пока ночь не перестанет существовать и не отпустит Жана из своих цепких лап. Это их прощание, это их боль и их несправедливость и она существует даже тогда, когда Джереми растворяется в руках Жана на миллиарды светлячков, даже тогда, когда гаснет пентаграмма и тогда, когда Жан растворяется во тьме.