Пять.

ч у в с т в а Слово странное, не даёт покоя. Словно попугайчик в маленькой клетке пытающиеся выбраться наружу. Оно пытается, но клетка непробиваемая, ни намека на трещину или другие следы. Но рано или поздно настанет пик, на клетке появится след, хоть какой-то, но появится. Пока все чувства замурованы внутри - жить легко, пока никто не видит твоего состояния, пока ты держишься изо всех сил. Только Серафим смог открыть дверцу этой клетки, ему можно было доверить всё это, почти всё. Чувства страшная вещь, она неприятна. Как можно плакать на людях? Им же будет противно. ч у в с т в о Шевелится, бьётся, дёргает за нитки и пытается сломить меня, но я почти непробиваем. Даже после смерти моей бабушки, я не сказал ни слова, не дал волю ч у в с т в а м Почему? - спросишь ты. Ответ прост - да потому что. А в самом деле, зачем говорить? У Серафима куча своих проблем, я лишь буду мешаться под ногами, ему это неинтересно, только бритве я не безразличен. с к о л ь з и т п о р у к е Эта боль приятна, она не даёт волю ч у в с т в ам, например слезам. Плакать - некрасиво, именно для меня, мне нельзя. е щ е р а з с к о л ь з и т Медленно стекает кровь, пару п о в т о р е н и й и всё в норме. Я уже в полном порядке играю в волорант, а Серафим обнимает сзади. Правда вот, мне кажется, бритвой не так нужно пользоваться (?) Но если я буду долго скрывать чувства, то в конце концов не останется н и ч е г о А когда это произойдет - будет поздно. Рано или поздно, придет и мой период полураспада, а когда он начнется, то от нескольких лет, мы перейдем к паре минут, а там уже неизбежно. Пусть он и бесконечен, но когда пару раз моя половина распадётся - я покончу с этим сам. Другая моя половина - Серафим, он то не распадётся, в этом я могу быть уверенным. – Андрюш, – Серафим подходит пока я играю в волорант, но игра тут же заканчивается, – ты будешь кушать? – иногда я поражался его заботливости и внимательности. Он не оставлял меня одного на долго, потому что знал, что так нельзя. – Нет, – я хотел есть, ужасно хотел, но такое ощущение, словно я не должен этого делать. Когда я начал распадаться, мне захотелось сделать своему телу плохо, наказать его. Тем более, я хотел похудеть, будет ли шанс лучше? «Приятное с полезным». Голодовки тоже ведь хорошо. – Что ты кушал? – словно мама, спрашивает Сидорин обнимая меня со спины. – Кусочек огурчика.. – тихонько говорю я, скорее с опаской, ведь кудрявый мог меня и убить за такое. – Мало, Андрюш.. – и он пытается подобрать слова, протяжно вздыхает, с такой тяжестью, будто бы у него настоящий кирпич на душе. Я не могу дать ему распасться. – Ладно, я буду есть, хорошо, – то ли мне стало стыдно, то ли я вселяю надежду. А может я вообще вру? Я пока не знаю смысл предложения, но Серафима всё устраивает, он с улыбкой удаляется. *** Тепло, рана набухает вновь, опять кровоточит. Вздыхаю. Я надеялся, что всё закончилось с ней, но она вновь вскрывается и показывает мне кучу крови, так и купайся в теплой водичке. Вода льется, хочется спать, очень хочется. Так приятно находится в теплой воде, так бы и утонул здесь.. только вот, прозрачная водица постепенно приобретает красноватый оттенок, что мне не совсем по душе. У меня нет сил останавливать кровь, нет сил делать с ней хоть что-то, так что спустя пару минут, я наконец выхожу из ванны и спускаю воду, не хочется умереть при таких обстоятельствах от кровотечения. – Серафим, – чуть ли не засыпая,окликаю его я, хотя на самом деле засыпал тут как раз Серафим. Он в своих наушниках смотрел глупые видеоролики на Ютубе с закрытыми глазами, частенько он засыпал в середине роликов. – Ау? – хрипло отвечает тот, кажется он был на полпути ко сну, а я его прервал. Я приобнимаю его , и кажется сам проваливаюсь в сон, довольно глубокий причем. – посмотри на мою руку, – кажется я совсем забыл, что ею я ещё и обнимаю Серафима. Он раскрывает глаза, привстает, и всё таки замечает мою руку. – Ты опять? – разочарованно спрашивает Сидорин. – Нет, это старая. Он вздыхает, ему приходится встать и вновь позаботиться обо мне. Кажется я заснул до того, как он остановил кровь. ***