Слёз боюсь

Миша Горшенёв, казалось, всегда жил по принципу «всё или ничего». На концертах носился по сцене, пока ноги не начнут ныть. Ставили перед ним бутылку, так он считал своим долгом распить ее всю. И чувствовал так же — всем сердцем. Если им овладевала радость, он заразительно и заливисто смеялся, напевал под нос любимые песни. Если злился, то злился сразу на весь мир, орал и швырял все, что под руку попадёт. А если ему становилось грустно, любая мелочь могла заставить его громко и некрасиво разрыдаться. Ну, или негромко, если рядом был кто-то, кроме Андрея Князева. В общем-то, у Князя было всё наоборот. Он тоже был человек эмоциональный, поэт всё-таки, но эмоции всегда загонял вовнутрь, как можно глубже. Но иногда… иногда не получалось. Вот, например, как тогда. Они сидели у Андрея в комнате. Они часто зависали там вдвоём, обсуждали всё подряд, пробовали новые тексты, мелодии. Или просто валялись на кровати, смеясь до боли в скулах. В этот раз Князь решил показать Горшку свой новый текст — «Забытые ботинки». Вообще, он был им доволен. Слова написались легко, быстро, не пришлось ничего из себя вымучивать. Возможно, потому что писал он во многом про себя, про свою преданность тому, кто сейчас сидел в другом конце комнаты на старом стуле и внимательно изучал страницу старой тетради. Пока Горшенёв, сосредоточенно нахмурившись, читал текст, Князев сидел на диване и, нервно теребя серёжку на левом ухе, вглядывался в выражение лица своего друга. У Миши обычно всё на лице было написано. А сейчас — ну прямо-таки человек-загадка. Читал-читал, на одной из строк слегка приподнял бровь, и дальше читал с невозмутимым выражением лица. Ну и как это воспринимать? И все же, через несколько минут психологических пыток Андрея Миша отложил тетрадь и вынес свой вердикт: — Андрюх, ну, если честно, херня какая-то выходит. Князев шумно выдохнул. Вообще, к критике он относился спокойно. К этому он пришел не сразу, просто после нескольких лет общения с Мишей Горшенёвым это как-то само выработалось. К манере Горшка, не всегда тактичной, редко цензурной, зато всегда честной, пришлось привыкнуть. Всё-таки, у него была удивительная способность определять качество песни еще до того, как она становилась полноценной композицией. Но сегодня от слов Миши у Андрея больно закололо в сердце. — Да последнее время тебе всё херня, Мих. Ничего тебе не нравится. Сижу целыми днями, тексты эти многострадальные пишу, а нахера? Чтобы Горшок опять обосрал? Заебись живём. Миша озадаченно нахмурился. Он уже какое-то время совсем не браковал тексты Андрея, может, только поправлял слегка, а тут, на тебе, оказывается, ему ничего не нравится. Да и не в духе Князя было так обижаться. Это Горшок мог вспылить, прицепиться к какому-нибудь слову. Но не Князь. — Князь, ты чё? — красноречиво выпалил Миша. — Да ничё. Сам пиши, раз такой умный. Херня, блять. Да, Андрей редко так себя вел. Практически никогда. Но, что сказать, сегодня очень уж захотелось повыёбываться. Потому что когда пишешь строки, вкладывая в них все чувства к тому, кто эти строки потом будет петь, а тот забраковывает их и называет «хернёй», задевает сильнее, чем любой обсёр в очередной жёлтой газетёнке. — Князь… я ж не думаю, что это херня, на самом деле. Текст-то нормальный. Просто, ну, не то чё-то. Не вижу его у «Короля и Шута». Нормальный. Конечно, Князь не думал, что Горшок будет прыгать от восторга. Надеялся, может, что Миха хотя бы улыбнется, улыбка-то у него такая красивая. Но, блять, «нормальный»? Хотелось выпалить в ответ что-нибудь колкое и едкое. Еще, может, покрыть Мишу трёхэтажными матами. Гордо встать и уйти, хлопнув дверью. Короче, повести себя, как обиженная истеричка. Но ни к чему из этого он так и не пришел, потому что в глазах предательски защипало. «Блять, блять, блять, только не это, только не реви, ну какого хера…» — Ну, ладно, я сам херню сказал, — пробормотал Миша, сжимая край рукава. — Ты, это, текст оставь, потом куда-нибудь, может, вставим. Пока не заходит просто. Но Андрей уже не слышал своеобразную попытку Миши извиниться. Он дрожащими руками вытащил из кармана черных джинс пачку сигарет и зажигалку. Попытался избавиться от гнетуще-противного чувства, которое не мог до конца описать. Обида? Нет, это было что-то побольнее. В комнате повисла неприятная тишина. И в этот самый момент Андрей тихонько, едва заметно всхлипнул. Миша в секунду изменился в лице. Глаза панически округлились. Он весь напрягся, как натянутая струна, и вскочил на ноги. В два шага пересек комнату. Князь же, вцепившись зубами в сигарету, пытался совладать с зажигалкой, которая никак не хотела поддаваться трясущимся пальцам и беспомощно искрила. — Да что ж такое-то, блять, — прошипел Андрей, только вышло это не озлобленно и грубо, как хотелось, а несчастно и жалобно. От стыда хотелось провалиться под землю. Миша опустился на корточки перед Андреем, поднял на него взгляд. Положил руку ему на колено, которое начала бить нервная дрожь. — Андрюх, ну ты чего… Хер со мной, пизданул, не подумав, давай завтра на репе пацанам покажем текст. Вон, акустику ж хотели записать. Туда нормально зайдет. Князь не ответил. Горло неприятно сковало. Он прикрыл глаза, пытаясь сдержать подступившие слёзы. Не вышло. — Ну Дрюх, ну ёбаный в рот, — прошептал Миша, прошептал так грустно, что сердце Андрея болезненно сжалось в груди. Захотелось его обнять. Забить на все свои выебоны и поддержать. А еще лучше, вернуться на пять минут назад и заткнуться в нужный момент. И чего он вообще начал? Только Миху расстроил. Как будто это было ему так важно. Забил бы, как обычно, и не было бы этого гнетущего чувства вины. Но важно же все-таки было. — Да не в альбоме дело, Мих, — хрипло начал Князев, прежде чем смог бы пожалеть о внезапном порыве искренности. — Я… пока писал, о тебе думал. Можно сказать, про тебя писал. И для тебя. А ты хернёй назвал. Обидно, пиздец. Андрей наконец решился взглянуть на Мишу. Тот сидел, сжавшись, и смотрел на него своими большими искренними глазами. — В смысле, а где про меня-то там? Андрей болезненно сглотнул, пытаясь избавиться от кома в горле. Не так он себе это представлял. Но было так, сука, плохо, что вывернуть душу наизнанку казалось не такой уж плохой идеей. — Да просто какая бы херь между нами не происходила, я все равно к тебе всегда вернусь, — голос предательски дрожал и срывался. — Найду предлог, типа, ботинки забыл, и приду. Потому что… — Андрей закрыл лицо руками, отчаянно пытаясь стереть слёзы. — Не могу без тебя, Мих. Это пиздец какой-то. Несколько мгновений они молчали. Тишину прерывали лишь рваные вдохи Князева. — Андрюш… ну чего ты, какое без меня, я от тебя никуда. Уже сколько лет, и все никак не отъебусь от тебя, — Миша одарил Андрея робкой дрожащей улыбкой, от которой у последнего на глаза вновь выступили слезы. Миха всегда его чувствовал, на каком-то подсознательном уровне. Без слов понимал. Князь убеждался в этом из раза в раз. И вот сейчас он сразу понял, что ему нужно, потому что с неестественной для Горшенёва осторожностью поднялся и так же аккуратно обнял. Встал рядом с сидящим Андреем и прижал к груди. Легко провёл по волосам. А Князев… вцепился в него, как в спасательный круг в открытом море. Крепко сжал ткань мишиной футболки, прижался к худой груди и попытался выровнять сбившееся дыхание. Где-то с минуту они просто держались друг за друга в тишине. — Ты только не плачь, Княже, хорошо? — прервал тишину Миша.— Лучше отпизди меня, или еще чё, поори там, но только не надо плакать. Андрей поднял глаза на Мишу. Тот смотрел на него обеспокоенно, но на губах была тень слабой улыбки. — Сам-то по поводу и без повода ревёшь, — со смешком ответил Князев. Он ослабил свою хватку, но не готов был Горшенёва ещё отпускать. — Ну это ж я, ё-моё! А ты… Князь, тебе улыбаться надо! Вон какой красивый сразу. Андрей смущенно отвел взгляд, шмыгнув носом. Наверное, выглядел он сейчас жалко: раскрасневшийся весь, глаза несчастные, блестящие, на голове чёрти что. А Миша на него так смотрел, как будто он звезду для него с неба достал. Еще и красивым назвал. Князь неловко опустил руки. Горшок наверняка уже заебался его утешать. Андрей окончательно убедился, что так и было, потому что в ту же секунду, когда он отпустил Мишу, тот резко дернулся, как будто очнулся от транса, отвернулся и отошел от него на пару шагов. К стене, где висели рисунки Андрея. У Михи, кажется, даже уши покраснели. Стремно ему стало, наверное. — Андрюх, а, это… — вдруг неуверенно начал Горшенёв, вглядываясь в своих двойников из сказочных миров, которые мазками гуаши расположились на альбомных листах. — Текст-то не херня, на самом деле. Я просто подумал, ты про девчонку это какую-то написал. В ушах у Андрея зазвенело. В мозгу закопошились предательски приятные мысли. В смысле? Как будто Мише было неприятно думать о том, что у Андрея может быть девчонка, которой он будет песни посвящать. Как будто… Блять. Миха, что, приревновал его? Князь почувствовал, как его щеки начали неистово гореть. Он не хотел делать поспешных выводов, но они как-то сами собой сделались, и в голове начали вырисовываться до стыдобы приятные картинки с участием его лучшего друга. — Мих? — выпалил он, не успев одуматься. Горшенёв повернулся. И правда, весь красный. — Чего, Дрюх? «Андрей, ты дебил, чего творишь-то?» — пронеслось в голове у Князя. — «Друг тебя утешал просто, а ты тут надумал себе херни… и вообще, он наверняка просто сперва обиделся, что есть какая-то девочка, про которую он не знает, секретов-то друг от друга у вас нет… завались, пока всё не просрал!» — Да не, ничё, — ёмко выразил свои мысли Андрей. «Фух, ну, пронесло, вроде». Но Миша, как всегда, всё понял. Заулыбался. Подошел к Андрею. И легко его поцеловал. Даже, скорее, просто коснулся губами губ. Как будто боялся, что кто-то увидит, хотя никого в квартире не было. Князь, хоть и представлял у себя в голове несколько подобных сцен, вообще никак такого не ожидал. Приоткрыл рот по-дурацки. Уставился на смущенно-довольного Горшка. А потом схватил его за полосатую рубашку, притянул к себе и неаккуратно, торопливо поцеловал сам. Только уже как следует: приоткрыл языком губы Миши, скользнул внутрь, легонько провел по деснам. И это было в сто раз круче любой фантазии и любого сна. Особенно тогда, когда Горшенёв с присущей ему беззаботной неосторожностью повалил его на диван, запуская руку Князеву под футболку. А когда Миша переключился с губ Андрея на его шею, тот, прерывисто дыша, усмехнулся и прошептал: — Чё, так песня понравилась? — Завали, — беззлобно прошипел в ответ Горшенёв. Князеву не оставалось ничего, кроме как подчиниться.