Самому верному другу

      Впервые они увидели его в конце третьей декады густого разлива: ссутулившаяся фигура сидела на краю пристани неподвижно, будто статуя, и только ветер, доносящий до наблюдателей обрывки слов и сизые облака сигаретного дыма, говорил о том, что это кто-то живой. От него веяло скорбью, и кому как не храморрским сиротам суждено было понять его. Он возвращался туда каждые три декады, дети дураками не были: двадцать седьмой день каждого месяца был довольно очевидным шаблоном, а в другое время он даже просто поблизости не появлялся, поэтому найти закономерность не составило труда.       Когда стало холодать, они решили, что он исчезнет, но мужчина продолжал появляться будто из неоткуда: как бы рано они не явились на пристань, он уже был там, сидел, глядя в сторону горизонта, пил прямо из бутылки дорогущее (они как-то нашли ту самую бутылку неподалеку) вино и хватался пальцами за ухо. Дети думали, блаженный, что ли? Чего еще ему за ухо себя хватать.       А потом в городе его увидели, близко совсем, он почти впритык к рыженькой из младших прошел, та и заметила в ухе сережку, явно чужую, очень уж она выбивалась из образа этого странного человека. Мелкая еще обмолвилась, мол, на кольцо его похожа, и тогда дети начали присматриваться, с каждым разом подходя все ближе чтобы рассмотреть ту самую серьгу и кольцо повнимательнее. Они правда были похожи: сережка с красным крупным камнем и кольцо с россыпью более мелких, но таких же по цвету. Человек крутил кольцо на пальце без остановки, кажется, вообще не осознавая что происходит вокруг, пока кто-нибудь не толкал его плечом проходя мимо. Мужчина тогда вздрагивал и осматривался потеряно очень, будто совсем заблудился, и ребята невзначай старались выдергивать его из мыслей почаще.       Он пришел на пристань даже когда на земле лежал толстый слой снега и было так холодно, что зубы сводило. Казалось, что он не замечает абсолютно этого холода, даже не удосужился надеть что-нибудь потеплее. Он, кажется, вообще всегда ходил в одном и том же, хотя в средствах не нуждался (кто-то из ребят как-то украл у него кошелек с золотом, после чего получил по шее, конечно, но информацию дети все же запомнили), и это дети тоже понимали, они не раз видели как новенькие в приюте отказывались переодевать свою старую, ещё домашнюю, одежду во что-то хоть чуточку поприличнее.       Мужчина никогда не напивался до беспамятства и дети его за это уважали, потому что даже среди их не слишком взрослой братии находились те кто заливал потерю семьи алкоголем. Он обычно делал несколько глотков вина и выливал часть напитка в море, от этого зрелища сквозило безнадежностью, и сироты пропитывались этим чувством, которое находило отклик в душах практически каждого из них. Зрелище взрослого человека, который также как и они сами не мог найти себе место в этом мире после потери кого-то близкого, давало им понять что они не слабые. Им просто не повезло. Боги неудачно бросили кости.       Брошенные всем миром дети нашли в безымянном мужчине отдушину и наконец осмелились подойти ближе, молчаливо сидя неподалеку на все той же пристани.       Все изменилось ровно через год, в двадцать седьмой день цветущей воды, когда к привычно сидящему все там же человеку подошел другой — худой, невысокий, с короткими, будто наспех приглаженными волосами и в одеянии цвета пепла.       Крохотная по сравнению с мужчиной жрица положила ладошку на его плечо и тот вздрогнул, поднимая на неё абсолютно больной взгляд и кивая устало, когда девочка села рядом с ним. Она сидела молча, слушая как он привычно разговаривает с морем, глядя как он крутит металл на пальце без остановки и цепляется пальцами за сережку в ухе. Она положила свою руку на его, закрывая кольцо, и мужчину, кажется, это добило. Он сжал девочку в объятиях и прижался мокрой от слез щекой к ее макушке, содрогаясь в рыданиях и воя будто раненый зверь. Детям эти звуки были знакомы, именно с таким воем в новеньких приютских окончательно умирала вера в то, что за ними вернутся.       Мужчина с девочкой сидели на пристани несколько часов, пока сквозь серые храморрские тучи не пробился свет, одним единственным лучом опускаясь на плечо больного одиночеством человека и бликуя всполохами от алого камня в точно не его сережке на лицо.

Это было прощание.