Не оставляй меня в темноте

      Юэ Цинъюань всегда спит чутко. Так повелось с самого детства, а совершенствование лишь обострило его природное чутьё на малейшие изменения в окружающем пространстве. Ночи, в которые Шэнь Цинцю остается в его постели, он нередко и вовсе проводит, не смыкая глаз — слишком драгоценны минуты, когда шиди засыпает в его объятиях, чтобы тратить их на сон. Юэ Цинъюань часами лежит, слушая ровное дыхание, иногда невесомо целует младшего в макушку, чувствуя размеренные удары сердца — прямо напротив собственного. Во сне лицо Шэнь Цинцю разглаживается, исчезает ехидный прищур и ядовитая полуулыбка, и таким — спокойным и умиротворённым — он может любоваться младшим бесконечно, не рискуя заработать едкую шпильку за излишний интерес. Но сегодняшняя ночь убаюкивает его ласковым теплым ветром и ароматом цветущих магнолий, льющимся в открытое окно, и он сам не замечает, как соскальзывает в дрёму.       Он даже не сразу осознает, что именно выдёргивает его из зыбкого сна. В комнате темно, защитные талисманы молчат. За окном беспечно стрекочут цикады и света ущербного месяца едва хватает, чтобы различать очертания предметов. А потом Шэнь Цинцю судорожно вздыхает и едва ощутимо дергается, и Юэ Ци поспешно склоняется над ним.       Шэнь Цинцю спит. Только вот спокойствия в его лице больше нет: между бровей залегла глубокая складка, челюсти сжаты, а дыхание с каждым мгновением становится резче и поверхностнее.       — Шиди?       Юэ Цинъюань зовет вполголоса, он ещё не уверен до конца, что стоит будить младшего, но с каждой минутой происходящее нравится ему всё меньше.       — Не смей! — глаза Шэнь Цинцю движутся под закрытыми веками, пальцы яростно комкают край одеяла, он мечется по подушке, словно пытаясь встать. Юэ Цинъюань отбрасывает сомнения и встряхивает его за плечо.       — Сяо Цзю!       Тот замирает под его рукой, кровь стремительно отливает от лица, губы белеют.       — Ци-гэ… Нет, нет, нет… — глаза Цинцю по-прежнему закрыты, но лицо искажается такой болью, что у Юэ Цинъюаня на миг останавливается сердце.       — А-Цзю! Проснись!       Он встряхивает младшего за плечи, но кошмар не отпускает. Из-под плотно сомкнутых век Шэнь Цинцю текут слёзы. Юэ Цинъюань прижимает ладонь к его лбу и резким толчком посылает ци в верхний даньтянь. Это опасно и грубо, и даже самый слабый лекарь, наверняка, сработал бы куда тоньше…       Глаза Шэнь Цинцю распахиваются. Муть кошмара ещё мешается в них с отражением реальности, и Юэ Цинъюань готов к тому, что его сейчас ударят. Шэнь Цинцю рывком садится в постели, мечущийся взгляд, наконец, останавливается на лице Юэ Ци. Он несколько мгновений смотрит, словно увидел призрака, а затем вдруг бросается вперед, врезается в него, вжимаясь всем телом. Пальцы вцепляются в складки ночных одеяний с такой силой, что слышен треск рвущихся нитей, сердце бешено стучит в рёбра. Ткань халата на плече, в которое он уткнулся лицом, почти мгновенно промокает насквозь.       Юэ Цинъюань прижимает его к себе, осторожно гладит по спине, по спутанным волосам, укачивает, как ребенка. Шэнь Цинцю бьёт мелкая неудержимая дрожь.       — Не смей умирать, слышишь?! — голос звучит глухо, будто невидимые пальцы сжимают ему горло. — Не смей!       «Не смей опять оставлять меня одного»       Юэ Цинъюань на миг прикрывает глаза.       — Я не собираюсь умирать, а-Цзю. Я никогда не оставлю тебя, пока это будет в моих силах, — Шэнь Цинцю продолжает судорожно цепляться за него, и он крепче сжимает объятия. — Никогда.