Есть ли в небе лисы?

Я возвращаюсь в башню уже вечером, думая, что ждет там моего появления Сережа, с которым мы сегодня хотели провести киновечер. Вот только за рабочим столом сидит Птица, и уж он-то меня точно не ждет. Безразлично глянув в сторону двери, двойник кивает в ответ на приветствие и продолжает заниматься своими делами с электронной панелью. Я, ничего не спрашивая, направляюсь в спальню, чтобы принять душ и переодеться и после этого спрашиваю у Марго, делал ли господин Разумовский перерыв. Само собой, господин Разумовский на такие мелочи, как еда, не отвлекается, поэтому я иду на кухню, чтобы помешать Птице организовать Сереже гастрит или что-то вроде. Вернувшись обратно в офис, почти с порога сталкиваюсь в пристальным взглядом жутковатых желтых глаз. Такое чувство, что он ждет вопроса о Сереже и уже готов грубить мне напропалую, даже выбрал самые затейливые выражения. Я молча подхожу к нему и, только поставив на стол тарелку с бутербродами и кружку с кофе, говорю: — Вот. Птица смотрит на меня без всякого интереса. — Мятного сиропа нет, поэтому кофе я сделала черный, — поясняю, не собираясь реагировать так, как ему бы хотелось, чтобы поругаться или уличить меня в заботе не о нем. — Ты ведь такой и пьешь в этом случае? Сироп я, кстати, куплю сейчас. В кофейне напротив их продают. Я поправляю спадающую лямку сумки на плече и добавляю: — И пара бутербродов. Уверена, что ты толком не ел ничего. Тебе взять что-нибудь существенное внизу? — Сгинь с глаз моих, — мрачно отвечает Птица. Я не собираюсь играть в его игры и только лишь говорю: — Ага. Возьму на свой вкус, потом не жалуйся. Не дожидаясь больше никаких ответом, поворачиваюсь и иду к двери. Кожа между лопаток почти физически горит от ощущения чужого взгляда на ней. Пару секунд я на самом деле жду, что кружку вот-вот прилетит в стену рядом или вообще в меня, но ничего такого не происходит, и офис я покидаю благополучно. Интересно, эта хтонь недоверчивая будет искать по камерам, добавила я что-то в еду или нет? Часть меня хочет верить, что он не настолько двинутый, но вот другая половина кричит, что да, настолько. Я склонна верить последней. *** Записка в цветах у кровати предупреждает меня о том, что первую половину дня у руля будет Птица, поэтому в офис я захожу без особых надежд и ожиданий. Птица, стоящий возле окна, на меня даже не смотрит. — Доброе утро, — говорю я и, заранее зная ответ, предлагаю: — Позавтракаешь со мной? — Нет, — безразлично отвечает Птица. — Ладно, сюда принесу. Я возвращаюсь обратно в коридор, почти уверенная в том, что двойник скажет что-нибудь гадкое или догонит меня чуть позже. Птица, к его чести, воздерживается от этого, и я благополучно приступаю к приготовлению завтрака. Что там понравилось ему в прошлый раз? Хотя, по нему сложно сказать, что ему что-то нравится, но прошлая фриттата, кажется, пришлась по вкусу. Это, конечно, муторнее, чем то, что я изначально собиралась, и все же… Ладно. Может, чуть добрее станет. *** Мне кажется, что за время трансляции я изгрызла себе все ногти, поэтому когда Птица возвращается, вскакиваю на ноги и с порога спрашиваю: — Ты в порядке? Он ничего не отвечает, только подходит к рабочему столу, снимая маску, швыряет ее туда. Сев в кресло, по-прежнему игнорирует мое существование, отсутствующим взглядом гипнотизирует барельеф. Я бы, наверно, оскорбилась и ушла, но он выглядит таким уставшим, и движения медленные, будто даются ему с трудом. Вымотался? Больно? — Тебя ранили? — интересуюсь, застыв напротив него. — Уйди, — морщится он. — Бегу уже, — мрачно бормочу и громче повторяю: — Так что? Болит что-то? Птица снова не отвечает, даже не собирается, видимо. Я же продолжаю с беспокойством осматривать его. Крови нет вроде бы, хотя на черном костюме ее можно и не заметить. На лице тоже нет следов, но то, как он поправляет волосы после маски, дает понять, что двигаться ему тяжело. Будь здесь Сережа, я бы предложила горячую ванну и массаж, но… Сережи здесь нет и, насколько помню, не будет до утра. Можно было бы дождаться, когда он вернется, и предложить все это потом, если нет каких-то повреждений. Можно было бы, а двойник пусть мучается, сам виноват. Я вздыхаю. Нет, не пусть. Не могу я просто уйти и оставить его наедине с этим, не хочу. — Птиц, — делаю новую попытку достучаться. — Раны есть? — Нет, — коротко отвечает он. — Просто устал? — с облегчением спрашиваю, и он кивает. Кажется, даже сам этого не замечает. — Ладно, снимай костюм. Я приготовлю тебе ванну и сделаю чай. — Оставь меня в покое, — отзывается Птица. — Да не вопрос, — легко соглашаюсь я. — Только сначала ванна и чай. Тебе с мятой? Двойник угрюмо смотрит на меня. Будем считать, что он согласен. — Поняла, будет. Я чуть ли не бегом отправляюсь в спальню и из не в ванную. Только включив воду, задумываюсь: а соблаговолит ли его злейшее величество банные процедуры здесь терпеть? Он ведь даже не спит в этой спальне. Ладно, проверим. Я открываю шкафчик и выкапываю оттуда максимально расслабляющие наполнители. *** Я замираю на пороге офиса, обнаружив на диване спящего Птицу. Скорее всего, это именно он, потому что Сережа собирался отдать ему контроль до утра. Я некоторое время рассматриваю свернувшуюся на диване фигуру, а потом тихонько возвращаюсь в коридор, чтобы потом пойти в спальню. Оттуда забираю теплый плед, который Сереже нравится, и с ним опять иду в офис. Разумовский постоянно мерзнет, не думаю, что температура тела сильно меняется, когда его занимает Птица. Лучше перестраховаться, может, хоть поспит спокойно пару часов. Я осторожно укрываю его ноги и собираюсь накинуть плед на плечи, но Птица вдруг открывает глаза и резко хватает меня за руку, будто я его убивать пришла. Испугавшись, роняю на него плед. Двойник садится, так и не разжав пальцы, смотрит на меня очень… не очень. — Я просто… — Сглотнув ком в горле, повторяю попытку: — Просто подумала, что тебе холодно. Птица отпускает ее меня, чуть ли не толкает, и встает, заставляя спешно отступить. Двойник зло ухмыляется, процедив: — Не лезь ко мне. И уходит, а я растерянно смотрю ему вслед. Чего он завелся-то? Я же ничего плохого не сделала. Зачем он так? Глянув на сброшенный на пол плед, поднимаю его и складываю на краю дивана, сажусь рядом. Обидно, даже очень. Придурок. Вот пусть мерзнет в следующий раз, пальцем даже не пошевелю. *** Досмотрев ролик, в котором рассказывалось по вчерашних подвигах Чумного Доктора, я прошу Марго выключить большой экран и поворачиваюсь в сторону Птицы, который восседает за столом. — Ладно, это было круто, — резюмирую я и в ответ на скептически выгнутую бровь, добавляю: — Серьезно, ты большой молодец. Двойник даже не смотрит на меня, продолжает листать что-то в телефоне. — Птиц, — продолжаю, улыбнувшись. — Я уверена, что люди оценят твои нынешние действия. Он лишь чуть слышно хмыкает. Ладно, черт с ним. Я встаю и уже возле двери говорю: — И зрелищно было. Скрывшись в коридоре, чуть не подпрыгиваю, когда через несколько секунд раздается глухой удар, вроде бы в стену. Что он тужа швырнул? И зачем? Вот ведь псих. Ругайся с ним, хвали его — все одно и то же. Я подумываю о том, чтобы вернуться и попытаться обсудить это, но решаю воздержаться. *** — Что это? — спрашивает двойник. Небольшая коробка перед ним вряд ли может вызвать подозрения, но это же Птица. Я не отвечаю прямо, только говорю: — Открой. Птица выглядит так, будто вот-вот сбросит коробку на пол и опять начнет свою вечную песню «не-лезь-отстань», но он сдерживается. Удивительно. Он сдвигает крышку. На лице не появляется никакой эмоции. — Я заметила, что прошлое пресс-папье сломалось, — произношу, улыбнувшись. Само собой, сломалось. Многие вещи сломаются, если их так в стену швырять. Птица смотрит на меня, пристально, изучающе. Да-да, именно поэтому я принесла коробку тебе, а не Сереже. — Купила вот это, — говорю я, кивнув на коробку. — Сама разрисовала. Как тебе? Птица осознав, видимо, что убить меня взглядом не получится, берет пресс-папье, рассматривает. Черная и белая вороны получились просто отлично, знаю. — По идее, краска не должна сойти, — бормочу я, хотя сейчас думаю, что надо было еще одним слоем покрыть. — Ладно, если начнет сходить, поищу другой состав. Я на тренировку. Так и не дождавшись какой-то внятной реакции на свои слова и сам подарок, я машу Птице на прощание рукой и ухожу. В коридоре, не доходя до лифта, останавливаюсь, жду. Пресс-папье в стену так и не прилетает, что уже большой прогресс, как я считаю. Колоссальный даже. *** Поначалу, только постучавшись в серверную, я жду, что Птица вообще не ответит, но он удивительно быстро говорит: — Заходи. Ну прогресс же, а? Я переступаю через провода, останавливаюсь возле стола и выкладываю на него сначала пачки квадратных стикеров для заметок, потом еще несколько из того же набора, но служащих закладками. Вчера, когда серфила по канцелярскому отделу увидела все это случайно, и не смогла пройти мимо. Цвета показались мне настолько идеальными для Птицы, в отличие от обычных кислотных, которые заказывает отдел снабжения, что я скупила сразу ящик. Сюда принесла несколько пачек, остальное оттащу в офис потом. — Сережа говорил, что у тебя закончились, — говорю я. Птица продолжает смотреть в экран. — Я наткнулась на эти в магазине и решила, что они тебе больше понравятся. Ладно, пойду, мне еще к агенту. Осторожно прикрыв дверь, я несколько секунд жду. Ничего не падает, не прилетает в стенку и так далее. Растем. Уже позже узнаю, что Сереже пришлось заменить клавиатуру в серверной. *** Удивительно, но даже спустя месяц после приобретения кружка, на которой изображена ворона, держащая в клюве сыр, все еще стоит в шкафчике, целая, а не разбитая в хлам. *** Я захожу в общую ванную, когда замечаю, что дверь приоткрыта, льется вода, и там горит свет. Птица вроде разбирался в новых оружейных поставках, поэтому я думаю, что он просто забыл все выключить. Однако меня ждет сюрприз, далеко не приятный, в виде двойника, который собирается сунуть под струю окровавленную ладонь. — Что с рукой? — ошарашенно уточняю, замерев. — Уйди, душа моя, — советует он и сует ее под воду. Естественно, приятных ощущений ему это не добавляет. Двойник чуть слышно ругается, а я уже подбегаю к нему, беру за руку, чтобы убрать подальше от воды. Горячей, блин, воды. Сменив температуру и уменьшив напор, аккуратно споласкиваю кровь с ладони. — Вот так, аккуратно. Птица не сопротивляется, но на попытки докопаться до сути произошедшего не отвечает, только опять так смотрит, будто мечтает научиться убивать взглядом. Ну, пусть мечтает. Я вот о новых, невероятно элитных кистях не мечтала, но получила их после того, как он нашипел на меня с тем пледом, причем нашла футляр на столе возле холста. Карточки или чего-либо еще не было, но Марго сдала его с потрохами. — Так, теперь обработаем, — предупреждаю я, закрыв воду. Аптечку он принес, так что уходить и давать ему шанс слинять не приходится. Я вытаскиваю все нужное, расставляю на тумбочке и снова беру его за руку. Порез неглубокий, просто кровил сильно. Птица смотрит на то, как я колдую над его ладонью, даже не шипит, когда должно быть, по идее, больно. Я все равно пытаюсь действовать как можно аккуратнее, потому что причинять ему лишний дискомфорт совсем не хочется. Стоит мне закончить, как Птица тут же убирает руку и молча уходит прочь. Кисти я утром не нахожу, только немного вычурное, но красивое колье в бархатном футляре. Чудо в перьях. Надо будет надеть на следующую светскую вечеринку. *** Я влетаю в офис, не в силах терпеть, и сразу подбегаю к столу, за которым расположился Птица. Рисунок получился настолько отпадным, что мне нужно показать его ему прямо сейчас, пока я все еще в восторге, а не позже, когда начну искать изъяны. — Смотри! Круто получилось, да? Птица переводит раздраженный взгляд с меня на лист, выдранный из скетчбука. — Это тебе, — сообщаю я, улыбнувшись. — Я сфоткала его, когда еще не прорисовала маску, поэтому пойду выложу на свою страницу. Финальный вариант только для тебя. Не дожидаясь какого-либо ответа, я чуть ли не вприпрыжку несусь обратно в спальню, чтобы опубликовать рисунок. Не знаю, сохранит ли его Птица или скомкает и выбросит в урну под столом, но мне очень хотелось подарить двойнику результат своих трудов, навеянный вчерашней трансляцией. Обидно, конечно, будет, если выбросит. Только сейчас, выкладывая рисунок к сеть, замечаю, что нигде не добавила даже намека на белую ворону. Задумавшись, рассматриваю художество, вспоминаю, как это выглядело с дорисованной маской. Нет, не нужна тут белая ворона, рисунок для Птици и только о нем. *** — Привет, — улыбаюсь я, заходя в офис. Птица смотрит на меня, кивает. — Слушай, ну и день сегодня был. Я подхожу к столу, ставлю туда кофейный стакан для пернатого и возмущаюсь по поводу сумасшедшей встречи с заказчиком, случайно пороговариваюсь про то, что он вел себя как скотина. Ну, не страшно, в принципе. Птица вряд ли кинется защищать мою честь. Может, ему вообще не интересно, о чем я тут трещу, но мне почему-то хочется ему рассказать. Не просто для того, чтобы высказаться, нет. Я хочу построить диалог именно с ним. — Я голодная как волк, — добавляю уже у двери в жилую часть. — Пойду на кухню, сделаю что-нибудь быстрое. Ты со мной? Я, кстати, еще не все рассказала. Вот это я уже предлагаю чисто для проформы, но Птица вдруг действительно встает и выходит из-за стола, направляется ко мне. Скрыть радостную улыбку не получается, да и не надо, наверно. В коридоре, почувствовав прикосновение к обнаженной части спины, я вздрагиваю и спешу объяснить: — У тебя пальцы холодные. Птица перемещает руку ниже, где кожа закрыта шифоновой блузкой. Мне хочется подвинуться к нему ближе, потому что тело-то знакомое, любимое, но я сдерживаюсь. Лучше не переходить грань, я и так в последнее время все чаще ловлю на себе очень странные взгляды. Не такие, как обычно. — Я могу сделать фриттату, что скажешь? Сегодня встречала с давней знакомой… *** — Привет, — бормочу я и, получив ответ, тащусь в сторону жилой части. Сегодняшний день вжал из меня все соки, моральные и физические, поэтому вряд ли стоит испытывать судьбу рядом с Птицей. Он легко может сказать какую-нибудь гадость, я могу вспылить, вот и ссора на неделю. Собачиться с ним не хочется, мы ведь сейчас относительно неплохо общаемся, так что я захожу на кухню, кидаю на пол рюкзак и усаживаюсь на барный стул. Стена напротив не очень интересная, но я пока не нашла в себе силы даже на то, чтобы кофе сделать или чай, поэтому посидим. Птица заходит в кухню спустя буквально пару минут, глубоко похоронив мои попытки дистанцироваться во благо. Пернатый останавливается рядом, сует мне в руку банку с вишневой газировкой, которую Сережа теперь заказывает чуть ли не фургонами про запас, потому что эту я назвала любимой, и садится напротив. — Рассказывай, душа моя, — решительно требует Птица. — Что случилось? Я ставлю банку на стол, открываю ее. Смотрю на двойника. — Уверен? — Давай, — милостиво разрешает он и, помедлив, говорит: — У меня тоже есть, что рассказать. Усталость буквально жрет меня изнутри, но я, улыбнувшись, делаю глоток из банки и начинаю. ***

Некоторое время и двести двадцать три птичьих осознаний спустя

Птица, лежа на диване, проводит ладонью по спине мышки, которая расположилась прямо на нем. Привычно думает, достаточно ли мягким был жест, не причинил ли боли. Она не вздрагивает, не ерзает, лишь довольно мурчит, когда он делает так еще раз. Двойник, глядя в потолок, чувствует, как ее пальцы чертят что-то на его груди. Он знает, что Сережа бы с легкостью понял, что именно она пишет, но сам Птица еще не освоил этот их способ общения. Впрочем, Сережа до сих пор не знает о разницы одной и двух полосок на коже, так что все честно. Мышка приподнимается, целует его в подбородок и озвучивает движения своих пальцев: — Люблю тебя. — Новый росчерк, и она продолжает: — Безумно. Птица тянет ее выше, усаживает на себя и проводит руками по обнаженному телу, очерчивает светлые полосы на бедрах. Он понятия не имеет, от чего они появляются, но знает, что мышке они не нравятся, вот только лазера она боится. Зато эти отметки нравятся ему, и пару часов назад он наглядно показал, насколько. Птица касается ее подбородка, проводит большим пальцем по щеке. Мышка наклоняется, позволяя украсть с ее губ несколько приторно-сладких поцелуем, без которых он, кажется, не сможет дышать. Двойник опускает руку, просовывает между ними, легко касается. — Птиц, — стонет мышка, вздрогнув, и опускает голову ему на плечо. — Да, пожалуйста. Он заставляет ее выпрямиться и слезть с него, укладывает на спину, нависая сверху. Еще один поцелуй, необходимый, важный, обязательный. Диван достаточно широкий, чтобы он мог развести ее ноги и сесть между ними, наслаждаясь неописуемым зрелищем. Мышка подается бедрами вперед, стоит ему снова коснуться, произносит его имя, пока он ласкает ее пальцами, стонет так восхитительно громко, когда Птица наклоняется, чтобы провести по клитору языком. Она выдыхает, зарывается пальцами в его волосы, сжимает чуть сильнее, чем Сережины, потому что ему нравится именно так. Мышка вскрикивает, когда он проникает в нее пальцем, просит о большем, но Птица чувствует себя слишком жадным. Он добавляет второй палец, двигает ими чуть резче, не переставая ласкать ее языком, хочет довести свою мышку до грани, ощутить, как она сжимается на его пальцах. — Птица! — громко выстанывает она, не выдерживая. Он продолжает дразнить ее, слушая, как мышка уже почти скулит под ним, ухмыляется, целуя внутреннюю сторону дрожащего бедра, и не сопротивляется ее попыткам притянуть его вверх. Мышка целует с не совсем подходящей моменту нежностью, но Птица не против. Он хочет всего, в любой дозе. Пальцы очерчивают линию ее подбородка, спускаются на шею. Птица одергивает руку, отстраняется. — Что? — удивленно спрашивает мышка. — Ничего, — говорит он, отводя взгляд. Выпрямившись, целует ее согнутое колено и уже совсем иным тоном интересуется: — Хочешь еще душа моя? Мышка вместо ответа берет его за руку и тянет ее к себе, кладет так, чтобы пальцы оказались на шее. Птица чувствует нечто, подозрительно напоминающее страх, наклонятся над ней, чтобы скрыть это. — Все хорошо, — говорит мышка, когда он вжимается в нее. — Я тебе доверяю, Птиц. Мне так нравится. Я… Она прерывается, задохнувшись, потому что именно в этот момент двойник входит в нее до упора, ведь сказано и так слишком много слов, которые выворачивают его наизнанку. Мышка выгибается под ним и уже не держит за запястье, но пальцы все равно остаются лежать на хрупкой шее все то время, пока Птица медленно берет ее. — Ты принадлежишь нам, — шепчет он, вжимаясь в отзывчивое тело. — Я не позволю тебе уйти, душа моя, не позволю. — Хорошо, — хрипло отзывается мышка.