Есть ли в небе лисы?

Птица Идея отвратительная. Саша думает так, но все равно соглашается на эту поездку к родителям. Ему нравится их навещать, но сейчас он бы предпочел остаться дома и продолжать свои неловкие попытки наладить то странное, что есть между ними с Асей. Впрочем, у Сережи-то как раз все неплохо. Несмотря на сдержанность и робость, старший Разумовский явно чувствует себя увереннее рядом с ней. Общение между ними почти не изменилось, лишь приобрело иной характер и неплохие дополнения в виде поцелуев и объятий. Птица… Птица с каждым днем загоняет себя все глубже в яму, которую сам же и роет. Постоянно ищет подвох, не знает, каким быть рядом с ней, ждет, что она даст ему от ворот поворот, передумает, одумается. И так постоянно. Он просто не может расслабиться больше, дать волю хоть каким-то желаниям. Держится особняком, реагирует грубее, чем хотел бы. Особенно, когда смотрит на то, как Ася и Сережа мило воркуют, разгружая багажник. Старший Разумовский ненароком касается ее спины и целует в висок, мышка улыбается и выглядит такой счастливой. И Птица здесь совершенно лишний. Ася скоро это поймет. Его невозможность хоть немного расслабиться и отпустить мысли ей поможет. Зачем он, если есть отзывчивый и влюбленный Сережа, льнущий к рукам и поцелуям, с готовностью выстраивающий с ней нужные мостики в новых отношениях. Птица завидует. Он рад за брата, правда, тот полностью заслужил свой кусочек счастья. Но Птица все равно завидует. Он бы тоже хотел так, без оглядки и паранойи. Подойти, коснуться, поцеловать, заснуть в обнимку. Не потому что его опять вытащили из притона, и она боится оставлять его одного, а просто. Хотел бы, чтобы мышка сама обняла его, заверила, что все хорошо, она правда готов быть с ним тоже и не жалеет о своем решении. Хотел бы вот такого же ненавязчивого ласкового поглаживания по щеке, какое сейчас достается Сереже. Мышка убирает с его лица волосы, целует в кончик носа и вручает сумку. Саша занимает его место, вытаскивает оставшийся багаж из машины. Ася ограничивается благодарностью. Конечно. Последнее время он ведет себя как соляной столб, напрочь отбил все желание у нее, даже если оно и было. Птица, усмехнувшись, делает дурашливый реверанс и идет вслед за Сережей. — С пакетом осторожнее, там стекло! — кричит ему вдогонку Ася. Едва ли оно разобьется громче, чем он сам. Мышка догоняет его и шагает рядом. Птица ждет, что она возьмет его под руку, даже перекладывает сумку, но она просто идет, делясь планами на следующую неделю. От безысходности хочется выть. Лучше бы уже просто сказала, что передумала. Саша тот еще дурак, он знает. Нужно было как-то иначе. У него статус более хлипкий, чем у Сережи, он должен был изо всех сил стараться показать, что быть с ним тоже стоит, стоит хотя бы попробовать. Но сделал хуже и сейчас не знает, как поправить, не знает, нужно ли еще. Боится, что уже нет. Олег с Сережей ждут их на крыльце, вместе с родителями, и Птица ежится от внимательного маминого взгляда. Знает, что он наворотил за все эти дни? Догадывается? Мышка, будто почувствовав его сомнения, двигается ближе и берет Сашу под руку, из-за чего он жалеет о своем решении надеть толстовку. Ему бы так хотелось почувствовать ее касание голой кожей. Ася тихо сообщает, что никто ничего не знает и гладит Птицу по предплечью, помахав маме. — Тебе бы побриться, — заявляет та, глянув на Олега. — Скоро точно за арабского террориста принимать будут. — Ну ма-а-ам, — тянет он, заходя в дверь, которую она придерживает для него. — Дочь, на пару слов, — зовет отец. Саша с Сережей следую за Олегом в дом, оба беспокойно оглядываясь на девушку. Ася с папой задерживаются недолго, буквально минут на десять, и вот уже она, вполне довольная, вместе с Разумовскими шагает в сторону пристройки. Это ее детище, и ей оно очень нравится, поэтому ни Птица, ни Сережа не оспаривают решение провести две ночи там. Ася радостно замечает, что будет очень круто спать там теперь не одной, а Саша задумывается, как это будет выглядеть. Кого из них она выгонит на диван? Он, усмехнувшись, заходит в помещение следом за Сережей. Ответ и так ясен. — Кровать широкая, — отмечает старший Разумовский. — Поместимся? — Было бы неплохо, ночью тут может быть прохладно, — говорит Ася, открывая шкаф. — Саш, как тебе мысль? — Нормально, — ровным тоном произносит Птица. Сережа удивленно смотрит на него, но ничего не озвучивает. Саша кидает свою сумку на диван и приземляестя следом. Колеблется, но все же спрашивает: — О чем папа хотел поговорить? — Ну, — вздыхает Ася, расстилая простынь. — Если коротко, то конспираторы из нас ни о чем, и изменившуюся атмосферу он уловил сразу. Уточнил только, с кем из вас. Я, — она кидает одну подушку Птице, — сказала, что мы пробуем несколько нетипичный формат. Вторая подушка летит к Сереже, а за ней Ася передает и наволочки. Сама берется за третью. — И что он? — с тревогой спрашивает старший Разумовский. — Сказал, что пока в этом формате не никого по имени Андрей, его все устраивает. — Это хорошо же? — уточняет Сережа. — Думаю, что да. До одури хорошо, если бы все было так просто. Птица кидает подушку на диван и встает, сообщив о том, что нужно курить. Оставив Асю с Сережей одних, выходит и неспешно идет в сторону беседки, пытаясь не проворачивать в уме сценарии из дальнейшей жизни. Без своего участия, потому что все, что можно было сломать, он уже сломал, включая себя. Сейчас остается только догорать, наблюдая. — Саш! Птица оборачивается на голос, видит догоняющую его мышку. Она демонстрирует виноградную электронку, и он останавливается, ждет. Дальше идут вместе, но Саша не знает, о чем можно заговорить. У них не было такой проблемы раньше. — Все в порядке? — спрашивает Ася. Птица чувствует, что она смотрит, кожей чувствует и лишь плечами пожимает. — Вполне. — Точно? Ты какой-то напряженный. — Я в норме, мышка. Он пропускает ее в беседку и садится на скамейку. Ася стоит перед ним, поэтому избегать ее взгляда сложнее. — Я просто хочу знать, все ли у нас хорошо, — говорит она, вертя в пальцах электронку. — Все отлично. С чего бы нет? — Ты мне скажи, — с ноткой раздражения в голосе бормочет девушка и садится рядом. Помолчав немного, добавляет: — Мне кажется, что ты отдаляешься. И я не совсем понимаю причину. — Знаешь, что делают, когда кажется? — Я не крещеная, в меня молния жахнет. Саш, — она легко толкает его плечом, — скажи правду. Я могу лучше. Вот, что ему хочется ей сказать. Просто подожди немного, дай мне время, не отталкивай из-за этих внезапных колючек, и я смогу лучше, чем сейчас. Но это было бы совсем жалко. Птица обнимает ее, притягивает к себе. Мышка доверчиво жмется к нему, почти как раньше, и тогда Саша безбожно врет: — У нас все хорошо, душа моя. Честное слово. …Саша ничего не помнит. Ладно. Не совсем ничего. Обрывки какие-то. Пришел, выпил, вмазался. Вроде с кем-то трахался. Или его кто-то. Никаких четких очертаний, сколько бы он ни силился их найти. Хотя, одно есть… Но это явно был глюк. Он лежит на боку, квартира незнакомая. Это не очень хорошо. Но вон там, на столике, россыпь косметики, так что хотя бы девчачья. Он все пытается собрать мысли в кучу, когда сзади слышится какое-то шевеление. Не на кровати, а дальше. И Птица как раз замечает рядом с тушью кисти. — Ты проснулся? От этого голоса становится дурно. Значит, не глюк. Птица не знает, что хуже. Он садится, пережидает волну слабости. Одежда на нем его, но другая. свежая. Он не оборачивается, только сильнее заматывается в одеяло. Его знобит, слабость во всем теле едва позволяет шевелиться. Птица прилагает массу усилий, чтобы сидеть. Если сейчас ляжет обратно, то заснет сразу. — Саш, — зовет голос. Он не поднимает голову, но и так слышит, как она подходит. Птица зажмуривается. Кровать рядом прогибается, и Ася спрашивает: — Хочешь пить? Вот. Она вкладывает в его ладонь открытую бутылку. Саша тупо пялится на воду, но поднять ее сил нет. Мышка понимает без слов, положив свои пальцы поверх его, помогает. Птица вновь закрывает глаза. Он не знает, как взглянуть на нее. Не хочет видеть, как она посмотрит в ответ. — Позвать Сережу? — спрашивает Ася. — Они с Олегом уже не спят. — Мы где? Голос хриплый, и слушается далеко не сразу. Горло саднит. — У меня дома. Папа с мамой к родственникам уехали, Леша с ними. На три дня, праздник же какой-то. Я отказалась вчера. Мы как раз искали тебя и… В общем, я решила побыть самостоятельной. — И в первый же день притащила в дом какую-то падаль, — тихо резюмирует Птица. — Зачем ты так? Он не видит, но знает, что она хмурится. Качнув головой, двигает рукой. Ася забирает бутылку, ставит ее на пол, закрутив крышку. Они молчат, и Птице очень хочется провалиться под землю. Она видела. Это был не глюк. Она была там, вместе с Олегом и Сережей, и все видела. Птица не собирался… Он не планировал, он ждал, что это закончится само собой, не против был даже. Он не хотел больше… В один момент всего стало слишком, и… — Ляжешь? У нас еще три дня. Ну, чуть меньше уже. Мои уехали вчера вечером. — А сейчас сколько? — устало спрашивает Птица. — Одиннадцать часов утра. Ложись, поспи еще немного. — Отвали, а? — произносит он, пытаясь звучать грубо, но получается разве что жалко. — Может, вызвать врача? Я… — Да чего ты прицепилась? — шипит Птица, махнув на нее рукой. Ася молча встает, отходит к столику с косметикой и прочим. Саша жалеет о своих словах в ту же секунду, но стыд настолько топит его, что ничего другого, кроме как быть неблагодарной скотиной, он не может. Впрочем, он-то не просил ее тащиться вчера туда и… Зеркало, стоявшее на столе, летит в стенку и с громким треском разбивается. — Ты придурок! — кричит мышка, смахнув косметику, кисти и ручки на пол. Развернувшись, она швыряет в Птицу какую-то мягкую игрушку. — Ты мог сдохнуть там, ты хоть это понимаешь?! Тебе на себя насрать, а на нас тоже?! На Сережу?! На меня?! Дверь открывается, и в спальню забегает старший Разумовский, ошарашенно смотрит то на Птицу, то на Асю. За его спиной маячит Волков. Сережа собирается что-то сказать, но девчонка явно не закончила. Она продолжает кричать на Птицу о том, как испугалась, как думала, что он умрет, как ненавидит его сейчас, какой он козел. Сережа, глянув сначала на брата, потом на нее, медленно отступает назад в коридор и закрывает дверь. Ася, выдохшись, отворачивается от Птица, хватает какую-то коробку и идет к разбитому зеркалу. Он смотрит на ее сгорбленную спину, подрагивающие плечи и ненавидит себя за это еще больше, чем за… За все остальное, наверно. Все дело в нем, всегда все дело в нем. Сережу бы усыновили, если бы не Птица. Официально братьев не разлучают, а тут и сам старший мальчишка не пошел бы никуда без него. А брать Сашу никто не хотел, слишком колючий, слишком себе на уме, слишком нестабильный, слишком неудобный. Что-то в этом роде. Сережа не жил бы в детском доме, если б не он. Это потом у них уже шансов не осталось, потому что повзрослели, но раньше… Сереже в принципе было бы лучше, Птица это понимает. Меньше проблем стал бы, это уж точно. Старший Разумовский об этом и сказал до того, как… Они поссорились, Саша уже и не помнит, почему. Только фразу эту запомнил, выучил. И решил, что да и хрен с тобой, хочешь меньше проблем — будет меньше проблем. Глупо и по-детски. Назло. Птица не собирался. Или собирался. Он не знает сейчас. Не может объяснить. Не понимает. Он не хотел. Или хотел? Он вряд ли слезет сам, хоть и пытался. С каждым разом все хуже, и он просто… Птица отпихивает одеяло и встает, ждет, пока его перестанет шатать. До конца не перестает, но он все равно тащится дальше, опускается на колени рядом с мышкой, которая швыряет осколки в коробку. Слова на ум не приходят, но он все равно тянет к ней руку, на которой отчетливо и красочно проступают сигаретные ожоги. Сам? Или кто-то? — Ась, — зовет Птица, но не знает, что еще сказать. — Ты на кой черт тогда мои вещи за свою парту перетащил? — спрашивает она, не глядя на него. От надлома в ее голосе ломается и что-то внутри Птицы. — Чтобы через месяц триумфально сдохнуть на полу галимого притона, а? Или еще лучше: у меня на руках откинуться? — Ася… — Иди ты в жопу, Саша. Он кивает, но вряд ли сможет сейчас хоть куда-то пойти. На путь до нее ушли все силы, Птица теперь и подняться-то сам не сможет. Хочется еще пить. И точно сдохнуть, чтобы она не плакала больше из-за него. Ася трет лицо ладонями, поднимает голову к потолку. Саша продолжает сидеть рядом, чувствуя себя последним ублюдком при взгляде на покрасневшие мокрые щеки. Он влюблен в нее до одури, но все, что у него получается, — это делать ей больно. — Я… Я подумала, что ты уже, когда мы туда пришли, — чуть слышно говорит Ася. Птица морщится. Хуже всего то, что она вообще там оказалась. Могло случиться, что угодно. Из-за него. — Прости, — шепчет он, глядя на свою пожженную руку. Ася отодвигает коробку и поворачивается к нему. Птица застывает, когда она обнимает его, всхлипнув. Он так и сидит, не смея коснуться ее. — Я испугалась, — надрывно произносит мышка, вцепившись в его футболку. — Мне было так страшно, я думала, что ты… Я всю ночь проверяла, дышишь или нет, я… Придурок… — Прости, — повторяет он. Руки уже в каком-то сантиметре от ее спины, но он все еще не решается. — Не смей больше. Слышишь? Никогда не смей! Я не могу… Не хочу потерять тебя… Последнее было сказано так тихо, что Саша не уверен, не послышалось ли. Но она повторяет, а потом еще раз, и ее снова кроет. Слишком много всего для одной маленькой мышки. Ей бы вообще со всем этим не соприкасаться, вот только… Он сделал так, что об нее шарахнуло все и сразу. — Прости, — в третий раз говорит Птица, осторожно коснувшись ее спины. — Я не буду больше. Правда. Прости, Ась. Не плачь только. Я завяжу с этим, обещаю… Саша не может от нее взгляда отвести. Ася смеется, разговаривая с мамой, громко, заливисто. Счастливо. Он ее давно такой не видел. Последний год она все больше заморачивалась с этим браком, и тот свет, к которому Птица дурным мотыльком прицепился, постепенно затухал. Сейчас с ее плеч будто сняли тонну камня. Сережа обнимает ее за плечи, удерживая от столкновения с уличным фонариком, и тянет чуть в сторону. Мама, идущая рядом, улыбается, глядя на них. Птица тоже рад, что они счастливы. И одновременно хочет удавиться, потому что сам так не может. Ася ставит на стол тарелку с салатом и садится напротив, Сережа рядом с ней. Птица сам занял место с другой стороны от них. Старший Разумовский берет ее за руку, и мышка льнет к его плечу. Саша залпом допивает газировку у себя в стакане. Прикасаться к алкоголю он пока не хочет, предпочитает держаться в ясном уме. Опасается, как поведет себя, если в голову ударит даже немного. Может, испортит все окончательно. Папа говорит, что надо бы на следующих выходных отправиться на рыбалку, Волков идею подхватывает. Сережа обещает, что попробует освободить график. — Я подменю тебя, — произносит Саша, пожав плечами. — А сам чего? — уточняет отец. — Давайте домик прямо снимем, — оживляется Ася. — На берегу. Я найду место подходящее. Мам, ты же поедешь? Они пусть с удочками возятся, а мы поспим, погуляем. — Давай, — согласно кивает мама. — Саш, а ты? Может, все-таки все вместе? — Посмотрим, — бормочет Птица, открывая бутылку с газировкой. Нужно придумать отмазку, чтобы не наблюдать за тем, как они с Сережей воркуют. Ему еще две ночи валяться на диване, пока они будут спать в обнимку на расстоянии пары метром. Может, и завтра наврать что-нибудь и смыться? Пожалуй. …Птица садится на стул в кабинете заведующей детского дома и настороженно смотрит на мужчину напротив. Сама Татьяна Ивановна, покрутившись рядом, вдруг уходит по страшно важным делам на десять минут. Визитера Саша знает, само собой. Асин отец задумчиво смотрит на него. Птица полагает, что гадать о цели его визита нет нужды. После того инцидента в притоне… Видимо, как-то узнал и пришел расставить точки, заставить держаться подальше от дочери. — Я решил, что сначала с тобой поговорю, — начинает Юрий Николаевич и, подавшись вперед, опирается локтями о колени. — О чем? — уточняет Птица. — Я не дурак, Саша. И не слепой. У тебя явные проблемы. Нет, Ася не говорила, намекнула заведующая еще когда мы со Светой инициировали все это. Да я и сам вижу. — Я не… Я понимаю, что… — Дай закончу. Я говорю с тобой, чтобы не обнадеживать лишний раз Сережу и Олега, если мы не сойдемся сейчас. У меня условие, Саша. Ты бросаешь это дерьмо. Я помогу, найду специалистов, и ты будешь с ними работать. Не филонить, а работать, понял? — Не совсем, — честно отвечает Птица. — Что ты там делаешь? Нюхаешь? Колешься? Вот с этим и завяжешь. Не сам, ясное дело, поэтому я и найду специалистов. Сам не слезешь, никто почти не слезает. — Зачем? — хмурится он. Юрий Николаевич выпрямляется, не сводя с Птицы внимательного взгляда. — Я люблю свою дочь, Саша. И наркоманам рядом с ней делать нечего, особенно в одной квартире. Птица ежится. Узнал все-такие. — Шаг серьезный, но мы готовы его сделать. Надеюсь, что и вы тоже. Ты в первую очередь. И поэтому я спрашиваю: ты согласен завязать? Насовсем. Детали обсудим, но мне нужен ответ. — Зачем? — угрюмо интересуется Птица. — В смысле, да, я собираюсь, но вам-то зачем все это? Специалисты и прочее. Юрий Николаевич переводи взгляд на какие-то бумаги на столе у заведующей, затем вновь смотрит на Птица, рассеянно говорит: — А, так тебе не сообщили. И начинает рассказывать про какую-то форму опеки, которая позволит им с Сережей и Олегом уйти в семью, но не лишиться поддержки от государства, о том, что оформление этой опеки для подростков проходит быстрее, потому что их берут не так часто, особенно в семнадцать лет, о том, что у него есть некоторые связи, и все это пройдет еще легче. Мол, документы они уже собрали, но нужно согласие самих детей, поэтому он и говорит сначала с Сашей, ведь если тот продолжит катиться на свое дно, то родители Аси рисковать не станут. Возможности есть, двое их детей уже живут отдельно, поэтому и места хватит. Птица слушает, не до конца понимая, зачем Юрий Николаевич все это ему объясняет. А когда до него наконец доходит, вопрос вырывается сам собой, жалким шепотом: — Вы хотите нас забрать? И ответом на него служит четкое и твердое: — Да… Птица не хочет выходить из ванной, потому что тогда придется тащиться с пристройку и спать на этом гребанном диване. Может, стоит остаться в доме? Да, это лучший вариант. Но ноги все равно несут его в ту сторону. Родители уже заснули, Сережа с Асей тоже, скорее всего. Саша осторожно открывает дверь на узкую веранду, а потом вторую, ведущую в комнату. Как он и думал. Мышка в объятиях старшего Разумовского, спасибо, что сейчас в одежде, оба спят. Птица смотрит на них некоторое время, а потом выходит, осторожно прикрыв дверь. Если сейчас полезет стелить диван, то точно разбудит. Да и… Саша не дает себе додумать эту мысль. На улице лезет за сигаретами, закуривает. Нужно пойти в дом, а он все стоит. А потом вздрагивает, когда дверь пристройки открывается. Ася, не особо сонная, запахивает наспех накинутую на пижаму толстовку. Смотрит на Птицу таким взглядом… Будто и без слов все знает. Сам он не знает, что ответить, если она сейчас спросит, почему ушел. Но Ася не спрашивает, он подходит ближе, берет его за воротники и тянет вниз. Птица послушно наклоняется, и тогда она целует первая, мягко касается его губ своими. Он, не отрываясь от нее, тушит сигарету в жестяной банке на подоконнике, обнимает свою мышку, желая получить как можно больше ее близости. Саша столько времени мечтал об этом, и сейчас так отчаянно боиться все потерять. Это как самый лучший сон, просыпаясь после которого, ты ненавидишь реальность. Лишь бы только его мышка продолжала так нежно целовать. Ася отстраняется, цепляет Птицу за руку и ведет за собой в пристройку. Он не может ей сопротивляться, послушно скидывает куртку и идет с ней к кровати. Только сейчас замечает, что все три подушки они с Сережей пристроила там. Значит?.. Мышка ложится и откидывает одеяло, ждет. Птица переоделся еще после душа, так что сразу лезет к ней. Сережа, сонно моргнув, бормочет, что Саша долго бродит, и обнимает Асю за талию, вновь закрывает глаза. — Все хорошо? — уточняет мышка, погладив Птицу по щеке. — Да, — тихо отзывается он. Мышка тянет его за футболку ближе, и Саша двигается к ней, бережно обнимает. Она расслабленно выдыхает, ткнувшись ему в грудь. …Ася не знает. Юрий Николаевич говорил, что ей не сообщали. На тот случай, если вдруг что-то пойдет не так, и ничего не выйдет. Она и так на нервяке со своей художкой, и лучше ее лишний раз не дергать. Поэтому вечер, когда они втроем следом за Юрием Николаевичем заваливаются в квартиру вместе с вещами, становится для нее неожиданностью. Услышав голос отца, мышка выходит в коридор и застывает, пораженно глядя на них всех. — Что-то случилось? — испуганно спрашивает она. — Что произошло? Почему?.. Юрий Николаевич прерывает все, коротко объясняет, как дела обстоят. Птица с замиранием сердца следит за ней. Может, она расстроится? Вдруг ей не понравится эта идея?.. — Серьезно? — уточняет мышка. — Да, — отвечает ее отец. — Не розыгрыш? Правда? Он повторяет, и тогда она поворачивается к ним троим. А уже в следующую секунду с радостным криком виснет у Птицы на шее… Утром после десятого телефонного звонка Сережа сообщает, что ему придется вернуться в город, и второй день Саша и Ася проведут здесь без него. И ночь. Последнее Птицу несколько пугает. Вряд ли у них быстро что-то случится втроем, до этого еще дойти надо, а вот теперь… Нет, кривить душой и говорить, что он не хотел бы, Саша не станет. Хочет, безумно хочет. Он представлял себе секс с ней столько раз, что вряд ли сможет подсчитать. Птица искал похожую, постоянно, и трахал так, как сделал бы это с Асей, не сдерживаясь и воплощая любую фантазию, если партнерша позволяла. Но ты было лишь блеклой тенью его желаний. Желаний, которых сейчас он боится. Они с Сережей четко никогда не говорили на эту тему, и Птица понятия не имеет, как тот отнесется, если… Впрочем, с чего он вообще взял, что что-то обязательно будет? Ася его, может, даже не хочет после всех дней отчуждения. Саша, усмехнувшись, тушит сигарету в банке. Рановато испугался. Просто мысли о сексе именно с ней слишком дурманят, заставляют забыть, в каких напряженных они отношениях сейчас. Старший Разумовский уезжает ближе к десяти утра. День пролетает быстро, потому что Птица с Асей занялись помощью родителям в саду и в огороде, и только на одну теплицу уходит часа четыре. Они лелеют мысль отремонтировать ее сами, но сдается в итоге даже папа, и мышка вызванивает знакомую бригаду. В саду дел тоже полно, но там немного проще, они находят время и поговорить, и подурачиться, и просто отдохнуть вдвоем. Все почти как раньше, только иногда разбавляется осторожными поцелуями со стороны Аси. Птица пытается не думать о них, как о подачке. Честно пытается. И снова не может расслабиться, даже тогда, когда вечером они сидя перед костром на одном шезлонге, только вдвоем. Он обнимает свою мышку, прижимаясь грудью к ее спине, смотрит на всполохи затухающего пламени и думает. Что будет, когда она выберет только Сережу? С ним, с Птицей, продолжит общаться как с другом? Саша не уверен, что выдержит. Тогда во Вьетнам рванет уже он. В душ они идут по отдельности, Саша предложить совместный не решается. Уж явно не в доме у родителей. Да и… Отказ услышать страшно. Если бы он сумел хоть немного забыть обо всем, то показал бы мышке, как с ним может быть хорошо. Показал бы, что потерпеть его стоит. Вот только Саша всерьез опасается, что с таким нервяком у него вообще ничего не получится, и это и станет крестом в их недоотношениях. Когда он возвращается в пристройку, мышка сидит на кровати и расчесывает волосы, рядом лежит фен. Его Птица берет себе, наскоро просушивает волосы. Запоздало думает, что сушить надо было долго и обстоятельно, чтобы потянуть время. Но он убирает его в шкаф и садится рядом с Асей, которая уже успела забраться на кровать с ногами. — Долгий день, — протягивает она, зевая. — Есть немного. Птица растирает уставшую шею. Он даже не знает что хуже: проторчать всю ночь с кодом или весь день с лопатой. Ася двигается ближе, а потом переползает ему за спину. Саша опускает руку, когда она кладет свои ладони ему на плечи. — Давай помогу, — шепчет она, чуть надавив. Он ей и в мирное-то время сопротивляться не может, а сейчас, когда ее руки осторожно массируют напряженные мышцы, и подавно. Ася просто разминает их, не пытаясь строить из себя гуру массажа, нежно гладит, перейдя на шею, легко царапает. Птица выдыхает, жмурится. До этого он не совсем понимал, насколько голоден стал до ее прикосновений. И, конечно, тело реагирует само, возбуждаясь даже от такой нехитрой ласки. Саша сжимает простынь, опускает голова, чувствуя как ее пальцы растирают заднюю часть шеи. Колом вставший член недвусмысленно оттягивает штаны. Как теперь это скрыть, Птица не знает. Да и не думает, отдавшись пока ее рукам. Ася обнимает его, убирает волосы и целует в кончик уха. — Готова спать, мышка? — уточняет он, тронув ее руки у себя на груди. — Сложно сказать. Ты-то спать явно не хочешь. Птица поднимает голову, открывает глаза. Ее подбородок упирается ему в плечо. Заметила, конечно. — Забей, — говорит он, убрав руку от тонкого запястья. — Пройдет. Ася отстраняется, садится рядом и без предисловий затягивает его в поцелуй. Саша не сопротивляется, не может и не хочет. Он подается ближе, уже просто от этого сгорая от возбуждения, обхватывает ее лицо ладонью, другую кладет на спину. Языком ведет по губам, послушно открывающимся навстречу, целует глубже, напористее. Зачатки здравого смысла велят остановиться, и Саша их в кои то веки не игнорирует. Может, перешел грань? Может, Ася и не хотела ничего? Может?.. — Если я встану на колени и возьму твой член в рот, ты перестанешь загоняться? — уточняет Ася. Птица, на мгновений потеряв способность говорить, ошарашенно смотрит на нее. — Ты ходишь мрачный последние дни, но не озвучиваешь ничего. Что ты успел навоображать? Мышка двигается еще ближе, гладит его по груди. — Что я передумала, но мне тебя жаль? Что я вот-вот передумаю? Что я не догадаюсь, почему тебя штормит? Она ведет рукой вниз, забирается под футболку, слегка царапает кожу на животе, от чего Птица вздрагивает. А потом ее ладонь спускается еще ниже. Саша, не смея оторвать взгляда от ее глаз, кивает в ответ на тихое «можно?». — Так вот: нет, я не передумала, нет, я не передумаю, и да, я знаю, почему штормит. Не дура. Вроде. — Не вроде, — поправляет Птица пересохшими губами. Ее ладонь проскальзывает под пояс пижамных штанов, осторожно касается напряженной плоти. — Если не хочешь, то давай разойдемся по разным углам кровати, — предлагает мышка. — Если… — Хочу, — прерывает ее Птица, схватив за запястье, потому что она собралась убрать руку. — Но… — С Сережей мы давно все обсудили, потому что он не шкерится по углам от меня. — Что за жаргон, душа моя? — поддевает Саша, отчаянно цепляясь за их диалог, чтобы не потерять самообладание. — И с ним мы обговорили, что ему все равно, кто и когда будет первым, а кто вторым. Так что… Она тянет руку назад, и Птица не препятствует. Мышка коротко целует его, а потом выполняет то, о чем спрашивала, и сползает на пол, вгоняя в ступор еще больше. Закусив губу, она тянет его штаны вниз, спуская их до пола. Саша, глядя на нее завороженно, ногой отталкивает их прочь. Зрелище… Сказать, что он мечтал о чем-то подобном, — ничего не сказать. Ася вновь берет его в руку. — Я знаю, что вряд ли смогу лучше, чем… — Не надо, — хрипло просит Птица. Только не сейчас. Он заслужил постоянного напоминания о том, какую дичь творил, но только не сейчас, не так. — Лучше, чем ты в тот вечер, — с нажимом повторяет Ася, явно уловив его мысли. — Так что скажи, как больше понравится, если что. Птица думает, что она шутит. Наверняка шутит. Не может сейчас не понимать, как долго он хотел ее, как… — Мышка, — выдыхает Саша, стоит ей лишь коснуться. Он не может отвести взгляда, смотрит на то, как ее язык скользит по стволу, едва задевая головку, дразнит, вынуждая. Но он лишь крепче сжимает простынь, не доверяя себе. Даже если это какая-то горячечная фантазия, Саша не станет в первый же раз давать себе волю. Ася, сжалившись над ним, ласкает так, как нужно, заставляя дрожать от нетерпения и удовольствие. Одно лишь зрелище уже способно свести с ума. Птица крупно вздрагивает, когда она берет его в рот, рука сама по себе оказывается в ее волосах. Саша успевает сдержать себя, не давит, отдавая бразды правления в ее руки. Мышка отстраняется, облизывает припухшие губы. Птица тянется, чтобы поцеловать, но она качает головой. — Не держи ты себя так, — просит Ася, сбивая с мыслей тем, что водит ладонью по стволу. — Сделай, как хочешь. Я остановлю, если мне не понравится. У нас полно времени, чтобы попробовать по-разному. Секундный обмен взглядами, и Саша хрипло спрашивает: — Как глубоко? Мышка показывает на практике, вырывая из него рваный выдох. Птица аккуратно давит на ее затылок, сам выбирает темп. Смотреть невозможно, кончить можно уже просто глядя на то, как его член, входит в ее податливый рот. Но Саша смотрит, хочет прочувствовать каждую деталь, каждую нотку удовольствия от ее действий и от вида тоже. Тело плавится от жаркого яда, что течет по венам, ждая сдаться ей как можно скорее, но так хочется еще. Толкнувшись чуть резче, Птица отстраняет ее, потому что еще немного, и не выдержит, сам переживает ствол у основания. Хрен его знает, помогает ли это. Он не задумывался раньше. Ася ласкает языком головку, ничуть не помогая проверить теорию. Саша наклоняется и целует ее, а потом тянет на себя, двигается дальше по кровати. Она не спорит, вознамерившись, похоже, позволить ему исполнить все, чего он так хотел. Перед тем, как усадить ее на себя, Птица сдергивает с нее штаны и стаскивает футболку, оставляя совершенно обнаженной. Теплые ладони с потрескавшейся кожей снимают остаток одежды и с него. — Тише, стой, — произносит Саша, удержав ее на себе ровно. — Если начнем прямо сейчас, то болеть будет. Он откидывается на спинку кровати, полусидя оглядывает ее в полумраке настольной лампы. Ася под его взглядом недовольно ерзает, будто ей некомфортно. Птица видит ее насквозь. Не будто. И тогда он понимает, что молчать не вариант, из раковины нужно выползать, иначе его мышка забьется в свою. Тот ублюдок внушил ей комплексы? Или кто? Птица готов переломать его еще раз за это. Но пока он лишь ведет ладонями по ее телу вверх, сжимая грудь, шепчет: — Ты такая красивая, душа моя. Лучше, чем любой образ, какой я представлял. Он тянет Асю ближе к себе, и сам вздрагивает от того, как член трется о ее ягодицы. — Я люблю тебя, — выдыхает Птица, приподнимаясь к ней навстречу. — Безумно, мышка. И ты восхитительна. — Он ухмыляется, медленно, напоказ касается языком затвердевшего соска. Ася выдыхает, вцепившись в его плечи. — Особенно с такого ракурса. — Ты… несколько пристрастен, — отзывается она. — Я видел тебя любую, — напоминает он, оглаживая ее бедро. — И любил любую. Потому что ты мое маленькое совершенство, мышка. И теперь действительно мое, так ведь? — Так, — кивает он, на секунду прикрыв глаза. Птица ведет пальцами дальше по бедру, проскальзывает между ними, заставляя ее приподняться. — Как тебе нравится, душа моя? Расскажи. А сам не дает сосредоточиться, сразу касаясь пальцами клитора. Ася впивается ногтями ему в кожу, но тут же расслабляет руки. — Я не против царапин, сердце мое, и укусы тоже люблю, — произносит Птица, двинув пальцы дальше. — Уже такая влажная для меня, мышка. Я говорил, что это лучше, чем все, что я представлял? Ася, тихо застонав, опускает голову ему на плечо, как только пальцы оказываются у входа. Птица возвращает их на клитор, гладит очень медленно и почти приказывает: — Выпрямись. И смотри на меня. Она слушается, и он двигает пальцами быстрее, вспоминая, как именно довел ее языком. — Ты не ответила на вопрос, мышка. Что больше нравится? — Я… Птица двигается дальше, плавно толкается в нее одним пальцем, вновь прерывая, целует, не сдерживаясь. В ней так горячо и влажно, что хочется убрать руку и насадить на член прямо сейчас, но Саша отлично понимает, что потом ей будет паршиво. С ней он так не может. Да и не хочет слишком быстро, желания растянуть удовольствие и сдаться ему перемешиваются, но Птица слишком сильно любит ее, чтобы навредить даже так. — У меня все сложно с оргазмом, — говорит мышка, когда он отстраняется, легко прикусив напоследок ее нижнюю губу. Саша добавляет второй палец и большим продолжает гладить клитор. Мышка стонет громче, жмурится от удовольствия. — Не заметил, — резюмирует он. — Саша, блин, — почти выстанывает она и недовольно смотрит на него, когда он совсем останавливается. Мышка вздыхает и частит: — С внутренним. Или какой он там? Короче без внешней стимуляции я не дойду, так что… — Дойдешь, — возражает Птица. — Позже мы узнаем, как. Я понял тебя, душа моя. Я что угодно сделаю для твоего удовольствия. Ася целует его сама, нетерпеливо ерзая. Он почти вышел из нее, лишь слегка задевает. Саша, ухмыльнувшись ей в губы, вновь командует: — Давай, мышка, подвигайся на моих пальцах. Ну же. Она не возражает, послушно насаживается на его пальцы, царапая плечи. Легонько совсем. Нужно потом сказать, что ему нравится посильнее. А пока он смотрит на то, как она двигается, в такт ласкает клитор и не дает ей опустить голову, придерживая свободной рукой за подбородок. Птица хочет видеть, как ей хорошо, но продолжает так недолго. Зрелище отменное, но вряд ли поможет ей расслабиться и дойти до финиша. Саша больше не настаивает, убирает руку от ее лица и тоже двигается в ней, добавляет третий палец, когда чувствует, что она готова. Ася, вжавшись лбом в его плечо, дрожит на нем, забывшись в ощущениях. Он толкается пальцами резче, и ей этого хватает. Вскрикнув, девушка замирает, пока он продолжает ласкать ее, проводя через оргазм. Она затихает, и Саша замедляется, кое-как сдерживаясь, чтобы не ворваться в нее прямо сейчас. Он хочет не так. — Умница, мышка, — шепчет он, вынимая пальцы. — Как же охренительно ты чувствуешься внутри. А говорила, что сложно. — Иди ты, — шепчет она, отстраняясь. — Люблю тебя, — отвечает Птица, усмехнувшись. — Хочешь продолжить? Пожалуйста, пусть скажет, что хочет. Он сотрет ладонь до дыр, если откажется. — Хочу, — говорит она, наклонившись к нему. Саша окончательно убирает руку из-под нее и, забывшись, подносит пальцы к ее губам, мажет по ним указательным и средним. В голове тут же щелкает. Лишнее, наверно. Но он не успевает ничего сделать, мышка берет из в рот, скользнув языком по коже. Птица на секунду пугается, что все-таки сторчался, и у него опять глюки. Он двигает пальцами вперед, и она позволяет ему, включившись в игру. Желание наконец оказаться в ней становится невыносимым, болезненным. Птица убирает руку, скользит вниз к груди. Мышка смотрит на него, и Саша мысленно умоляет ее не говорить ничего, не спрашивать, делал ли он так с той, другой. Он не уверен, что сможет просто проигнорить сейчас этот подкол. Ася, коснувшись его щеки, целует Птицу в кончик носа. Он замирает, а она негромко, но так ласково говорит: — Я люблю тебя, Саш. Птица теряется, вновь и вновь напоминает себе, что это реальность, не галлюцинация. Слишком часто… Тряхнув головой, он осторожно меняет их местами, нависает над ней, всматриваясь в глаза. Мышка обнимает его, и тогда, коротко поцеловав ее, Саша говорит: — Я тоже люблю тебя, сердце мое. Ты знаешь, насколько сильно. Ася притягивает его ближе, и Птица с готовностью припадает губами к ее шее, ложится рядом, чтобы ей не было слишком тяжело. И так гораздо удобнее сводить ее с ума, ни на секунду не отрываясь от желанного тела. Лишь чтобы спросить: — Любишь, когда остаются следы, мышка? Птица лукавит. Он знает, что ей нравится, она проболталась как-то раз, что получает эстетическое удовольствие, но в процессе ей больно, поэтому и не разрешает так делать. Он долго перекатывал в уме эту мысль, раздумывал, как сделать, чтобы понравилось. Пробовал, чего уж там. — Саш, я… — Знаю. Скажи, если больно. Он снова нависает над ней, целует в шею, легко кусает и следом ведет по этому месту языком, изводит, пока она не расслабляется под ним. А потом давит зубами сильнее, всасывая кожу. Ногти впиваются в его спину, но стонет она явно не от боли. — Царапай, — напоминает Птица. — Мне в кайф. — Еще так, — просит мышка, и Саша только рад исполнить ее волю. Он не перестает гладить ее тело, целовать и несильно кусать, но уже не для того, чтобы оставить следы, просто замечает, что ей так нравится. Сам уже еле держится, стоит так, что уже больно и хочется хоть какой-то стимуляции. Но он хочет подвести ее ближе к краю снова, и только после того, как мышка начинает просить войти в нее, Птица… Вспоминает про защиту. Ася, заметив на его лице замешательство, сует руку под подушку, шарит там несколько секунд, а потом отдает ему коробку. — Что? — усмехается она. — Я готова с момента, как мы тогда все решили. Саша тихо смеется и выпрямляется, чтобы надеть презерватив, а заодно насладиться зрелищем перед ним. Ася, заведенная до предела, тянет к нему руки. Он возвращается к ней, целует в уголок губ и, забывшись, шепчет: — Ты как наркотик, мышка. Смысл доходит сразу, он даже голову в плечи вжимает, понимая, какую хрень сморозил. Если она сейчас скинет его и пошлет на хрен, то будет права. — Люблю тебя, — выдыхает Ася и давит на его поясницу. — Саш, пожалуйста, я хочу тебя внутри. Птице все еще стыдно, но она довольно быстро стирает это чувство всего лишь несколькими поцелуями. Он помогает себе рукой, начинает медленно, чтобы точно не навредить. В ней так тесно и горячо, но входит отлично, и Саша, повинуясь ее словам, почти сразу двигается быстрее и глубже, вырывая из ее горла несдержанные стоны, а потом они и вовсе теряются друг в друге, в ритме и обоюдном удовольствии. Мышка, задыхаясь, шепчет его имя, царапает спину, подстегивая только больше, он даже позволяет себе быть еще жестче, когда убеждается, что ей все нравится. Чувствуя, что вот-вот не выдержит, Саша выпрямляется, подтянув ее ближе к себе. Угол немного другой, глубже, и так он сможет довести и свою мышку тоже, лаская пальцами. Оргазм накрывает ее первую, и Птица едва удерживается, чтобы не кончить сразу, настолько она сжимает его. Он продолжает еще немного, чтобы не сбить ее, и только потом отпускает и себя тоже, нагоняет свою мышку через пару сильных движений. Саша хочет отодвинуться, чтобы не валиться на нее, но Ася удерживает и притягивает к себе. Птица не спорит, жмется к ней теснее, ближе, тяжело дышит. Он утыкается ей в шею. Некстати приходит мысль, что стоит сейчас взглянуть, и там будет совсем не Ася. — Люблю тебя, мой хороший, — шепчет мышка, будто почувствовав, как сильно ему сейчас нужен ее голос. — Если опять будешь молча ходить по дома с мрачной рожей, свяжу и трахну по-всякому. Птица смеется, расслабляясь в ее руках, позволяет себе ненадолго лечь на нее полностью. Да, вот теперь не спутаешь.