Есть ли в небе лисы?

Это катастрофа. И я даже не говорю про то, что чертов Разумовский сообщил моей дочери, что является ее отцом. Это даже не половина беды. Основной звиздец в том, что про наши с ним шашни пронюхала пресса, и теперь из каждого утюга раздаются вопли о внезапной дочери гения, миллиардера и так далее. Даже фотографии есть. Лицо Евы там заблюрено, но рыжие волосы… Этого хватило. А вот наши с Сережей не замазали. И как меня теперь только не величают. От давней подружки, которую бросили ради карьеры, до аферистки, что выкрасила свою дочь в рыжий. Эскортница тоже была, само собой. Из всех моих новых титулов мне не нравится ни один, и Сережа клятвенно обещал со всем этим разобраться. Пока что варианты, предложенные его PR-отделом, не впечатляют. Но, честное слово, еще пара косых взглядов со стороны знакомых, и я соглашусь на давно скрываемую жену. Худшее из всего этого — Андрей, решивший с чего-то обвинять меня то в неверности, то в слишком быстром поиске замены, то еще черт знает в чем, и все это заодно со своей матерью. Странновато, если учесть, что и один, и вторая доподлинно знали, что Ева им не родная. Идиоты, одним словом. И, как вишенка на торте, Ева не сильно-то довольна своим «новым» папашей, потому что даже в ее неокрепшем уме возник резонный вопрос: где он, собственно говоря, шлялся все эти годы? Я, как могу, пытаюсь сгладить ситуацию между ними, потому что именно Сережу мне искренне жаль, ведь он относится к ней очень трепетно. Второй получает заслуженно, но это не меняет того, что теперь мы все в одной лодке, которую швыряет от одной волны к другой, и берега не видно. В итоге сейчас, отдав Еву в сад, я не работать еду, а в офис Разумовского, чтобы обсудить наши дальнейшие действия. Там мы и приходим к выводу, что нет смысла опровергать в СМИ родство, если в дальнейшем он планирует наладить общение с Евой. Лучше сочинить какую-нибудь историю поприличнее, потому что секс-вечеринка — это явно не тот бэкграунд, который нам сейчас нужен, далеко не тот. — Ты уверена? — робко спрашивает Разумовский, присев рядом со мной на диван. — Да нас сожрут заживо, если правду расскажем, и косточек не оставят. — Я не об этом. О том, что… О том, что ты не против. Я понимаю, что не имею права чего-то требовать после шести лет отсутствия. — Ну, это не было по твоей воле, если уж на то пошло. Не могу обещать, что она оттает быстро, но ты ей хотя бы изначально понравился. Попробуем. — Я рассматриваю свои ногти и пожимаю плечами. — Ты ее отец, в конце концов, и ты не за хлебом вышел. Сережа как-то горько усмехается и кивает. Протянув руку, осторожно касается моей и спрашивает: — Можно? Получив согласие, нежно сжимает ладонь. Как бы все сложилось, если бы владельцы клуба тогда действительно передали мое сообщение? Ну, уж точно проще, Разумовский еще не был настолько известным, и беременность бы явно не вошла в топ новостей. — Мне жаль, что вам обеим приходится проходить через такое, — негромко говорит Сережа. — И… Я хочу быть с тобой честен. Все эти взрывные новости забываются быстро, но новый повод всегда найдется. — Он отводит взгляд и добавляет: — Я поэтому и спрашиваю. Просто хочу, чтобы ты решила, стоит оно того для вас или нет. — Не думаю, что в будущем Ева скажет мне спасибо, когда узнает, что я лишила ее возможности общаться с настоящим отцом из-за страха перед кучкой стервятников. Знаешь… Это эгоистично с моей стороны, но я бы тоже не хотела отстраняться. Несмотря на очевидные… Нюансы. Я даже не сказала слово «шиза». Какая молодец. — Спасибо, Ася, — чуть улыбается Сережа, глянув на меня. — Мы могли бы поужинать сегодня все вместе. Я встречу вас возле садика. Если она, конечно согласится. — Я договорюсь, не переживай. Только не пытайся подкупить ее, ладно? Это паршивая тактика. Дай ей время, она переварит это, я со своей стороны поспособствую, и будете выстраивать отношения. Я собираюсь встать, чтобы отправиться наконец к своему агенту, но следующий вопрос застают меня врасплох. — Только мы с ней? — А? Я недоуменно смотрю на стремительно краснеющего Разумовского, который в свою очередь смотрит куда угодно, но только не на меня. — Мы с тобой тоже могли бы попробовать, — выдавливает он, будто эта фраза стоила ему сейчас десятку лет жизни. А потом до меня доходит, о чем он. Как-то под всеми этими аттракционами позабылось, что мне-то Сережа тоже понравился, и я даже думала, что могу предложить ему нечто большее, чем просто дружеские встречи, раз уж он так сошелся с Евой. Теперь выяснилось, что он еще и ее отец, но проще почему-то не стало. Присутствие в его голове еще кое-кого несколько отрезвляет. Впрочем, я достаточно за эти дни прочитала про ДРИ, чтобы понять, что оно не настолько опасно, как было представлено в старых фильмах, где вторая личность обязательно была слетевшей с катушек и пыталась разрезать на лоскуты главную героиню. Далеко не настолько. Многие люди живут с таким диагнозом, и все у них хорошо. И вот сейчас я смотрю на него, и не могу найти ни единого аргумента против. Это со вторым можно послать друг друга на хрен и сказать, что та совместная ночь была в лучшем случае на троечку, хотя по обоим явно видно, что явно нет. А с Сережей так не хочется. С ним хочется, чтобы правильно, чтобы так, как и планировалось до всего этого, чтобы обоим было комфортно и хорошо. — И мы попробуем, — говорю я, улыбнувшись, и двигаюсь ближе, чтобы поцеловать его в щеку. Разумовский решает повернуть голову и посмотреть на меня именно в этот момент, и мы оказывамся в очень недвусмысленном положении, буквально в паре сантиметров от настоящего поцелуя. И я решаю, что нет смысла затягивать, сокращаю расстояние, коснувшись его губ своими. Оторопь берет его лишь на пару секунд, а потом он отвечает, и я теряю счет времени. Это именно так, как представлялось и хотелось, несмотря на некоторую робость и осторожность с его стороны. Впрочем, довольно быстро Сережа осваивается, и я забываю даже о том, что мне нужно ехать куда-то. Зачем таскаться по этим пробкам, если можно вот так сидеть рядом, пока он обнимает меня, смелея с каждой секундой, и обмениваться поцелуями и прикосновениями? Вибрация в кармане красноречиво говорит о том, что я охренела. Об этом же сообщает и мой агент, обещая отправить меня рисовать карикатуры на Невском. Это та еще травма наших ранних лет сотрудничества, когда мы хватались вообще за все, так что действует безотказно. — Встретимся в четыре у детского сада, — говорю я, сунув телефон в карман. — Не переживай сильно, если она опять начнет вредничать. Будем двигаться постепенно. — Конечно, — кивает Сережа, теперь откровенно смущенный. — Я буду там ровно в четыре. — Тогда до вечера. Я встаю, но он тут же увязывается следом, чтобы проводить до машины. Быстро не получается, потому что я решаю поцеловать его на прощание и… Прощание затягивается. Сильно. Но ради этого я согласна на карикатуры. *** Я сижу в машине и просматриваю на планшете стопку заказов, проклиная вечное желание Славика «проводить личные встречи» вместо того, чтобы отправить это все онлайн и созвониться. Ладно, мы работаем вместе уже очень давно, так что позволяем друг другу некоторые поблажки. Я тащусь по пробкам ради личной встречи, а он не швыряет в меня пресс-папье. Самый абьюзивные отношения в моей жизни, честное слово. Когда я вижу на дисплее звонящего телефона номер воспитательницы, сердце привычно подпрыгивает, потому что просто так они, само собой, никогда не звонят. Именно поэтому на фальшивые проблемы с животом я реагирую спокойно, по большей части, ибо это меньшее из зол, и лучше оно, чем что-то действительно серьезное. — Ася Юрьевна. ваш муж!.. Едва воспитательница это произносит, как планшет выпадает из моих рук на колени. — Что? — спрашиваю, вцепившись свободной рукой в руль. — Что он сделал? — Он забрал Еву, Ася Юрьевна, он прост выкрал ее с площадки и увез, охранник не успел, мы вызвали полицию и вам сразу позвонили, Ася Юрьевна… — Сейчас приеду. Я сбрасываю вызов, швыряю планшет на пассажирское место и трясущимися руками набираю номер Андрея, попутно еще машину завести пытаюсь. Отвечает он не с первого раза и не со второго, только с третьего, когда я уже выезжаю на дорогу. — Что? — раздраженно звучит в трубке. — Где моя дочь? Ты что с ней сделал? Я стараюсь убрать из голоса панику, но ничего не получается, и ублюдок это, конечно, чувствует, из-за чего он сам теперь говорит очень довольно: — Забрал из садика. Что не так? Ты же сама говорила, что я не помогаю. Вот, помог. — Где она? Куда ты ее увез? — А какая разница? Иди дальше рыжему задроту отсасывать. — Ты охренел? Тебе-то что до того, с кем и что я делаю? Мы в разводе! А ты выкрал мою дочь! — Она и моя, я ее четыре года воспитывал. Все, что она от тебя получает, — это дурной пример. Тоже мне мамаша нашлась, не успели разойтись, как пошла по мужикам. Так вот знай: дочь ты не увидишь, пока не поймешь, какая ты мразь, и не приползешь прощения просить, усекла? — Ты понимаешь, что это статья?! Ты!.. Вот только он меня не слушает, просто отключается и все попытки дозвониться снова сбрасывает. Я едва нахожу в себе силы сбросить скорость до установленной, чтобы не влететь ни во что по дороге. Происходящее просто в голове не укладывается. Я ожидала от Андрея говна в свою сторону, но даже помыслить не могла, что он решится похитить ребенка! Это что-то за гранью понимания, она же даже не его родная дочь, он ей, по сути, никто! На что он вообще рассчитывает? Куда он повез ее? Я знаю, что недавно они с матерью продали дачу и купили новую, но понятия не имею, где. А может, просто отсиживается дома? Может, это уловка такая, чтобы и меня заманить и закончить начатое во время ссоры перед разводом? Может?.. Он же не станет с ней ничего делать? Он же не настолько?.. Я, сцепив зубы, сворачиваю на парковку возле детского сада, даже двигатель не заглушаю и не закрываю дверцу, просто выскакиваю и бегу в сторону входа. На улице две полицейские машины, и я впечатываюсь в человека в форме, как только заскакиваю в здание. Сбивчиво пытаюсь объяснить, что это я мать похищенной девочки, что нужно скорее ехать на адрес, где проживает Андрей, что… Мне не удается успокоиться, потому что вот здесь как раз догоняет полное осознание того, что случилось и что еще может случиться. И приходит истерика. Кое-как меня успокаивают чужая воспитательница и заведующая, и только тогда я узнаю детали. Андрей просто зашел на территорию и подловил момент, когда наша воспитательница отвлеклась на другого мальчика. Теперь я кричу уже на нее, но довольно быстро выдыхаюсь, потому что какой смысл? В группе двадцать с лишним детей, невозможно нон-стоп следить за каждым. Я, немного придя в себя, даю показания полиции и сообщаю адрес Андрея с его матерью. Туда сразу отправляют машину, но меня не берут. Во избежания эксцессов. Я пытаюсь выяснить, что за нахрен эксцессы, а молодой полицейский пытается сгладить углы и отвечать размыто. Но я не совсем идиотка. Я и так понимаю, что он имел в виду. Эксцесс — это если я увижу, что Андрей мог… Истерика подбирается снова, вгрызаясь в меня стальными зубами. Я звоню Полине, которая после первой же фразы говорит, что сейчас примчится. А еще советует связаться с Разумовским. Это все же и его ребенок теперь, а связей у человека явно побольше, чем у нас. Ухватившись за эту идею, я тыкаю на его имя и жду. Трубку он берет довольно быстро. — Сереж… — Нет, — лениво сообщает собеседник. — Не угадала, так что… — Еву забрал мой бывший муж, и я не знаю куда! — выпаливаю, не обращая внимания на его слова. — Где ты? — вмиг изменившимся голосом спрашивает Разумовский, дурачество из него как кислотой выжгли. — В садике, я… — Стой там, сейчас будем. Не суйся никуда, усложнишь. Он отключается, а я… Я просто оседаю на низенькую скамейку у входа. В голове полно мыслей, и все они такие, что выть охота. Не будет его дома, ежу понятно. Он урод моральный, но не до конца тупой, наверняка понимает, что к делу подключится полиция. Ладно, надо мной Андрей еще может безнаказанно издеваться, меня защищать некому, и он свято верит, что я скорее приползу на брюхе, ведь так быстрее будет. Но он не мог не понимать, что работники детского сада позвонят в органы. И должен знать, что совершает преступление. А если… Если он вдруг решил, что ему терять нечего? Если?.. Разумовский с Волковым приезжают в рекордные сроки, но я уже успеваю надумать столько, что хватит на десяток инфарктов. Чтобы хоть как-то успокоиться, выхожу на улицу и спустя буквально пару минут вижу Сережу, который спешит к воротам. Я срываюсь с места и чуть ли не врезаюсь в него, споткнувшись, он удерживает меня за локти. Это именно он, за что я готова благодарить любые высшие и не очень силы. — Поехали, — говорит он, крепко сжав мою руку. — Думаю, я знаю, куда он увез ее. Сережа направляется обратно к воротам, и я бегу следом. Только сев на заднее сиденье черной машины, я начинаю засыпать вопросами Разумовского, устроившегося рядом со мной, и Волкова, который сегодня выступает в роли водителя. Они рассказывают, что нашли адрес новой дачи мамы Андрея, и, пока ехали, Марго отследила его машину. В последний раз она была замечена камерой на повороте возле садоводства, где как раз и находится купленный участок. Я, до сих пор считающая Марго всего лишь обычным ботом, клятвенно обещаю себе извиниться перед ней. Только бы все обошлось. — Мы ее заберем, — говорит Сережа, когда я закрываю глаза и откидываюсь на спинку сиденья. Он берет мою руку, и я двигаюсь к нему, утыкаюсь в плечо. Сережа обнимает меня и шепчет: — Обещаю, Ася. — Зачем он вообще это делает? — спрашиваю, и получается так жалобно, будто я снова вот-вот разревусь как маленькая. Волков со своего места выдает ему достаточно короткую, но всеобъемлющую характеристику. И добавляет: — Он тупой. Рассчитывал сыграть на нервах, но не допер, что теперь его повяжут. Рука на моем плече меняет положение, и я как-то сразу понимаю, что это уже не мой Разумовский. Вернее, он и так не мой, просто… Ой, все. — И не только, — с ледяным спокойствием добавляет второй, которого Сережа зовет Птицей. Я пытаюсь отстраниться, но он удерживает. Довольно быстро они снова меняются, так что я не особо сопротивляюсь. На протяжении всего пути Птица появляется еще несколько раз, из чего я делаю вывод, что Сережа тоже очень нервничает. По крайней мере, мне кажется, что причина в этом. Насчет второго без понятия, дальше вялого «пошел ты, пошла ты» мы не заходили. Мы оказываемся на месте через мучительные семьдесят восемь минут, и утыкаемся в двухметровый металлический забор. Я достаю телефон, чтобы набрать полицию, но не успеваю. Оторопело смотрю, как Волков, скинув куртку, запрыгивает на капот машины, которую поставил вплотную к забору, отталкивается и цепляется за короткие, неровные прутья наверху, после чего легко спрыгивает во двор. — Ты где его взял? — спрашиваю, сунув телефон обратно в карман. Кажется, у меня тут есть кадр, который даст полиции фору. — Последний раз в Сирии, — произносит Сережа, несколько виновато улыбнувшись. — Олег… специалист широкого профиля. — Российский турист, ага, — бормочу я и захожу в открывшуюся дверь. Дом одноэтажный, вполне приличный, а вот участком явно давно не занимались. Я, опережая Олега и Сережу, бегу к дому по узкой, выщербленной дорожке, и уже на подходе к крыльцу слышу крики дочери. Вроде бы не испуганные, больше разозленные, но сердце все равно ухает куда-то вниз. Я впиваюсь в ручку, дергаю на себя дверь, которая, конечно, не поддается, барабаню по ней кулаком. Подоспевший Волков отодвигает меня в сторону и выбивает ее с двух ударов ногой. Повезло, что не железная. Первым в дом влетает он сам, а за ним и мы с Сережей, я проношусь мимо Волкова туда, где слышу голоса, схватив по пути какую-то деревяшку, что стояла в коридоре. Из комнаты мне навстречу выбегает Андрей. Я не думаю, я просто со всей силы бью его своим нехитрым оружием по голове, вроде бы даже попадаю, потому что он, явно не ожидая от меня такого, не успел закрыться руками. Согнувшись, ублюдок материт меня, а я отпихиваю его с прохода, забегаю в комнату, которая, видимо, служит чем-то вроде гостиной. Ева, спрятавшись за диван, кидает в Жанну Геннадьевну какую-то мелочевку. В самом помещении царит полное разорение, даже стекла у старого серванта разбиты. — Ты что здесь делаешь?! — пытается возмутиться мать Андрея, но, испуганно ойкнув, отшатывается в сторону, потому что я замахиваюсь деревяшкой. Забравшись на диван, кидаю рядом свое оружие и помогаю вылезти из-за него радостно кричащей дочери. Радость ее довольно быстро превращается в громкий и надрывный плач, потому что детская нервная система не выдерживает. Я бы тоже разрыдалась, но сначала нужно разобраться в похитителями. Прижимая к себе Еву, оборачиваюсь посмотреть, что там за бедлам. Жанна Геннадьевна орет благим матом на Волкова, Андрей держится за кровоточащую губу. Это явно не я. Сережа подходит к нам, но коснуться не решается. Цвет его глаз меняется с хаотичной скоростью. — Все хорошо, зайчик, все хорошо, — шепчу я, поцеловав дочь в макушку. — Они не поранили тебя? Ева, уже просто тихо всхлипывая, говорит: — Нет… Сами получили… — Как ты, мышонок? — спрашивает Разумовский, вроде который Птица, присев рядом. Она чуть отодвигается, смотрит на него, снова всхлипывает и тянет к нему руки. На его лице мелькает растерянность, но он берет ее к себе, осторожно обнимает. Ева сбивчиво рассказывает, как отбивалась, как побила всю посуду и окно в спальне, кидалась вещами, кусалась и царапалась. Губы Птицы растягиваются в слабой ухмылке. — Умница, — негромко говорит он, погладив дочь по голове. — Я горжусь тобой, мышонок. — Выведи ее на улицу, — прошу я, поднимаясь. — И позвони в полицию. — Я могу их… — Он запинается, взгляд падает на дочь. — Сам могу. — Полицию, — ледяным тоном приказываю я. — Сейчас. Цвет глаз меняется на синий, и Сережа кивает, берет Еву на руки и вместе с ней выходит из комнаты. Я берусь за деревяшку. Андрей уже успел встать и теперь жмется к стене, опасливо поглядывая на Волкова, мать его продолжает истерить. Я решительно направляюсь в их сторону. Андрей, видимо, думает, что я собираюсь выйти за Сережей, и это его очередная ошибка. Я не собираюсь выходить, я собираюсь выбить из него всю дурь под крики его чокнутой мамашки! Не знаю, откуда берутся силы, но я колочу его деревяшкой так, что у самой руки устают. Жанна Геннадьевна меня даже не останавливает, только продолжает орать и хвататься за сердце. Андрей лишь раз пытается забрать у меня деревяшку, а потом вдруг перестает даже сопротивляться, только закрывается, уговаривая «опомниться, одуматься». Только когда Волков одной рукой кое-как оттаскивает меня за талию, я понимаю, почему Андрей не отбивался, а его мать не пыталась встать на защиту. В другой руке Олег держит самый настоящий пистолет. Я, тяжело дыша, швыряю свое оружие в побитого Андрея и выхожу в коридор. Руки болят, кое-где поцарапаны, но вроде без заноз. Перед тем, как появиться во дворе, несколько секунд просто стою и пытаюсь успокоиться. Сережа стоит у машины, Ева, закутанная в его пальто, сидит за рулем и увлеченно тыкает во все кнопки подряд. Разумовский говорит, что у них все нормально, и с беспокойством оглядывает меня. На вопрос о самочувствии я мелко киваю и отворачиваюсь. Сережа без предисловий притягивает меня к себе и обнимает. Пока дочь увлечена вседозволенностью, я позволяю себе немного расклеиться, но успокаиваюсь под ласковый шепот очень быстро. Полиция приезжает, но ожидаемого эффекта не случается. Я-то думала, что Андрея и его мать сразу в наручники и в отделение повезут, но один из полицейских отводит меня в сторону для разговора. Бывший муж, откровенно побитый, смиренно сидит на диване, Жанна Геннадьевна рядом с ним. Оба молчат и не пытаются обвинить меня ни в чем. Похоже Волков, который сейчас развлекает Еву в машине, провел воспитательную беседу. А полицейский тем временем заявляет мне, что состава преступления, как такового, же нет. Ребенок со мной, что еще нужно-то? Остальное просто семейная ссора. Я ошарашенно смотрю на него и напоминаю, что речь вообще-то идет о похищении несовершеннолетнего! Мужчина морщится, поправляет седеющие усы. — Дамочка, вы вот сами, например, вломились на чужую территорию, хрен знает что ту делали, мужик вон, побитый весь сидит. К тому же он ведь своего ребенка забрал, так? Отец имеет права… — Я отец, — мрачно заявляет подошедший Сережа. Глядя на полицейского с откровенным презрением, добавляет: — На пару слов, лейтенант. Они отходят, а я, нахмурившись, смотрю в сторону Андрея и двух полицейских, которые сторожат его и мать. Хороши стражи правопорядка, блин. Лейтенант Комаров возвращается и угрюмо командует подозреваемых в машину. — Что ты ему сказал? — спрашиваю, выходя вместе с Сережей в коридор. — Напомнил про уголовный кодекс и должностную инструкцию, — отвечает Разумовский, усмехнувшись. — И про то, что некоторые высокопоставленные лица города будут не сильно довольны, когда узнает про такое попустительство. А они узнают, если преступников отпустят. Мы останавливаемся на крыльце, и я обнимаю Сережу, пробормотав: — Спасибо. — Я не позволю никому вас обидеть, — говорит Разумовский, и я не совсем уверена, чьи именно это слова. — Пойдем, Ася. Нам тоже нужно в участок, чтобы дать показания уже там. Мы возвращаемся в машину, я сажусь к Еве на заднее сиденье, и дочь тут же лезет ко мне на колени. Сережа останавливается возле открытой дверцы, Волков садится за руль. За фигурой Разумовского я не замечаю, как Андрея ведут к полицейской машине, но слышу его голос, который зло бросает что-то про «драную шлюху». — Тронешь мою дочь или мою девушку, — спокойно произносит Разумовский, — и я сделаю так, что тюрьма покажется тебе раем. — Это угрозы, между прочим, — заявляет один из полицейских. — Ой, да захлопнись ты, — перебивает его второй. — Если б твою дочку спер урод какой-то, ты б ему че, дорожку красную постелил? — Нет, яйца бы оторвал. — Вот именно. Сережа садится в машину, и мы трогаемся с места.