Сезон дождей

      Пятнадцать минут назад Кавех, без всякого предупреждения, схватил аль-Хайтама за ладонь, увлекая вслед за собой на улицу. Он любил повторять: «Скоро паутиной покроешься, пойдём на вечер посмотрим», и вытаскивал аль-Хайтама из дома. Они прогуливались до ближайшего холма, где, садясь на мягкую траву, смотрели на вечер. Что бы это ни значило.       Аль-Хайтам не пытался вслушиваться в бесконечную болтовню Кавеха, но всё же бросал редкие взгляды в его сторону, когда тот делал слишком длинные паузы. Ведь возможно для него самого «смотреть на вечер» означало наблюдать, как закатное солнце покрывает лицо Кавеха тёплым малиновым светом.       Кавех улыбнулся. Мечтательно, как только лишь один он умеет, прикрыв глаза. В сердце от этой картины защемило и аль-Хайтам поспешил вернуться к чтению.       Многое из того, что прежде он посчитал бы обычной глупостью и лишними телодвижениями, необъяснимым образом обретало смысл, когда это делал Кавех. Вот и в этой маленькой традиции, на первый взгляд, не было ничего особенного. Однако Кавех всё же утягивал за собой и каждый раз пытался показать красоту, умудряясь найти её иногда в совсем бессмысленных вещах. С детским восторгом он показывал отпечаток пыльцы от крыла бабочки на запястье и пихал в лицо какой-то цветок, убеждая, что его обязательно нужно съесть на удачу, взмахивал руками, распугивая птиц и много, действительно много повторял о том, что природа — самый удивительный и талантливый архитектор.       Возвращались поздно, когда солнце практически полностью скрылось за горизонтом, а товарные лавки были накрыты досками и брезентом. Среди вечерних разговоров слух выловил знакомые голоса и аль-Хайтам покосился в сторону столика возле таверны. Сайно и Тигнари сидели друг напротив друга, на столе перед ними были разложены игральные карты. Сайно, вдруг понизив тон голоса, потянулся и бережно взял чужую ладонь, заботливо погладив костяшки большим пальцем. Кавех, тоже наблюдавший за этой картиной, обернулся, воодушевленно просияв.       — Аль-Хайтам, — Схватив его под руку, и прижавшись чуть ближе, Кавех улыбнулся, — Вот скажи мне, за что ты меня любишь?       На мгновение метнув взгляд к столику, за которым сидели Сайно и Тигнари, не наблюдавшие ничего и никого вокруг, аль-Хайтам почувствовал, будто зубы его слиплись, не позволяя вырваться ни единому слову. Он посмотрел на Кавеха, нырнув в воронки его зрачков, а затем вздохнул:       — Одна из базовых потребностей человека это эмоциональная привязанность, она формируется из-за тесного взаимодействия, так что…       С лица Кавеха вмиг исчезла улыбка и в горле вдруг всё сдавило будто чьей-то прозрачной рукой, заставляя умолкнуть. Отстранившись от объятий, аль-Хайтам направился в сторону дома.       Кавех замер позади, захлебнувшись вздохом недоумения, а затем нахмурился и, поравнявшись с аль-Хайтамом, зашагал молча, потупив взгляд под ноги.       Ему не стоило спрашивать. Скорее всего он и сам об этом догадывался, ведь прежде они только и делали что подмечали минусы друг друга и Кавех слишком часто говорил, что у аль-Хайтама проблемы с выражением эмоций, так что он не мог не знать.       Когда они вернулись, Кавех поторопился закрыть окна, смахнуть налетевшие лепестки цветущего поблизости дерева с подоконника и принялся расхаживать по комнате, пытаясь вытащить заколки из волос. Аль-Хайтам молча за ним наблюдал, поглядывая исподлобья. Когда Кавех распустил волосы, то бросил строгий взгляд, оставляя невидимый ожог на коже. Захотелось отвернуться, но вместо этого аль-Хайтам посмотрел в ответ.       — Ты ничего не хочешь сказать? — Со смешком спросил Кавех, крепко сжимая заколки в ладони.       — Спокойной ночи. — Заученно ответил аль-Хайтам и снова уставился в книгу.       Но Кавех не уходил. Застыл каменным изваянием, лишь выражение его лица менялось так же быстро, как погода ранней весной.       Что-то падало и разбивалось. Беззвучно, но, казалось, очень близко и аль-Хайтам расценил это как признак того, что он смог понять, что Кавех сейчас чувствует и на душе стало… откровенно паршиво.       — Я подумаю, — сказал он, — Над твоим вопросом. Не могу ответить так сразу. Так что ложись спать.       Но ощущение, засевшее в глубине грудной клетки, осталось с ним, даже когда Кавех, швырнув на тахту свои заколки, ушёл в спальню, нарочно громко хлопнув дверью.       Аль-Хайтам, оперевшись виском о сложенные пальцы, молча уставился перед собой. Заколки мерещились красными лепестками на зелёном фоне и таинственно поблескивали в беспокойном свете настольной лампы.       Откровенно говоря, аль-Хайтам ненавидел размышлять над своими чувствами и никогда не пытался копаться в этом ворохе, потому что всё, что ему необходимо, всегда было на поверхности. Остальное отсекалось за ненадобностью. По крайней мере так было до того, как жизнь столкнула его с Кавехом.       Тот с поразительной лёгкостью вываливал свои эмоции наружу, какими бы они ни были. Смеялся до колик, плакал до хрипа. Это всегда казалось Аль-Хайтаму непонятным и лишним.       Но всё же, если вдуматься…       Утром Кавех вёл себя нарочито отстранённо, но на секунду, будто забывшись, потянулся за утренним объятием, а затем осёкся и сделал вид, что на самом деле протянул руки вовсе не к аль-Хайтаму, а к кофейной турке за его спиной.       Аль-Хайтам наблюдал за этой немой сценой, медленно отпивая кофе, горечь которого ещё долго оставалась на языке. Кавех же, обхватив чашку ладонью, развернулся в сторону окна и закрыл глаза. Аль-Хайтам, словно зачарованный, не мог перестать на него смотреть. По привычке подмечал крошечные детали: тень от обожжённых солнцем, но всё равно длинных ресниц и едва заметную родинку на виске. Из Кавеха практически сочилось утреннее спокойствие, пусть и притворное.       Было непривычно. Аль-Хайтаму из-за повисшего молчания захотелось снять наушник и убедиться: действительно ли это так. Может ему мерещится. Может Кавех на самом деле что-то болтает себе под нос.       Но Кавех, сделав ещё один глоток, с громким стуком поставил чашку на стол, взмахнул руками, чтобы откинуть волосы за плечи, и вышел с кухни. Забрал с собой всё спокойствие, оставляя аль-Хайтама наедине лишь с утренним кофе и собственными мыслями.       Взглянув в чашку, он медленно повертел её в руках и поставил на стол, рядом с чашкой Кавеха.       Рабочий день был до безобразия обычный и спокойный. Никто не вламывался в кабинет, не скидывал документы в порыве гнева и не просил одолжить немного моры. Это оказалось настоящей проблемой, когда аль-Хайтам начал слишком отвлекаться от работы. Мысли крутились вокруг вчерашнего разговора, чужого поникшего взгляда, опустошению, которое поселялось в их доме каждый раз, когда они ссорились. Он прикоснулся кончиками пальцев к наушнику, нажимая кнопку. В голову полилась спокойная, однообразная мелодия, но и она звучала скорее фоном, ничуть не помогая сдвинуть размышления на задний план.       Аль-Хайтам, сложив документы, потянулся к каталогу, чтобы рассортировать заявления по дате заполнения.       Кипа бумаг с высокой скоростью уменьшалась.       Стрелка на часах предательски медленно ползла по кругу.       Кавех имел наглость не явиться за целый день, при этом ни на минуту не переставая напоминать о себе своим же отсутствием.       Мельком окинув взглядом свой кабинет, аль-Хайтам впервые за долгое время поспешил домой, не задержавшись на работе ни на минуту дольше положенного времени.       Дом встретил гнетущей тоскливостью. Бросив ключи на тумбу, аль-Хайтам обратил внимание, что чужие, с громоздким брелоком в виде головы льва, уже лежали там же, скрытые под небольшим торшером настольной лампы.       Он взглянул перед собой, вглубь дома. Беспокойство облизнуло шею холодом. Было совершенно тихо, а оттого странно. На языке откуда-то возникла горечь утреннего кофе, а затем медленно стекла по горлу и осела в лёгких. Захотелось приложить руку к груди и откашляться, но аль-Хайтам лишь медленно направился в сторону спальни.       Кавех сидел на кровати и казался работой именитого скульптора. Он сгорбился, будто ему на плечи взвалили два тяжёлых мешка, склонившись над чертежом. Бывшим чертежом, судя по тому, как тот был истерзан чем-то вроде перьевой ручки.       — Заказчику опять не понравилось то, что я предложил. Это уже третье исправление и ему всё равно не нравится. — Сказал Кавех бесцветным тоном.       Он обернулся и посмотрел на аль-Хайтама. Глаза его блестели — ещё чуть-чуть и точно заплачет.       — Это всего лишь проект. — Аль-Хайтам остался стоять в дверном проёме, сомневаясь в том, что именно он должен говорить или делать.       — Нет, это не «всего лишь проект»! — Взорвался Кавех, выставляя пальцами кавычки. — Ты издеваешься? Или тебе нравится моё положение?       — Какое положение?       — Положение, где мне постоянно приходится у тебя просить. Знаешь, это было бы смешно, но сейчас задета моя гордость, как архитектора.       И тут, судорожно ухватив губами воздух, Кавех замолк. Шумно вдохнул через нос и запрокинул голову, уставившись в потолок.       — Здесь не из-за чего плакать. — Аль-Хайтам сложил руки на груди и опёрся плечом о дверной косяк. Горечь снова заполнила лёгкие, но в этот раз он не был уверен, что это из-за кофе. — Просто постарайся сделать всё как следует.       Послышался тихий выдох, а затем Кавех вскочил с кровати, появившись прямо перед лицом аль-Хайтама.       — Я, — ткнув пальцем в грудь аль-Хайтама, процедил он сквозь зубы. — Всегда выполняю свою работу как следует.       Теперь Кавех злился и от сердца странным образом отлегло. Пусть злится, крушит всё вокруг и ругается, только не плачет.       Но ярость продлилась недолго. Кавех, сделав пару шагов в сторону, посмотрел в окно, обхватил себя руками, а затем обратился к аль-Хайтаму:       — Иногда мне кажется, что тебе вообще всё равно, с тобой я или нет.       — Это не так. — Ответил аль-Хайтам со всей честностью. — Ты много надумываешь.       — Тогда скажи, что-то изменится, если меня здесь не будет?       От окна потянуло вечерней прохладой. Лёгкий ветер колыхал штору и Кавех вцепился пальцами в её край, нервно сжимая ткань.       — Ну, здесь точно станет тише.       Кавех начал коротко кивать головой. Будто поддакивал внутреннему голосу, который в данный момент что-то нашёптывал ему об аль-Хайтаме. Что-то такое, от чего у самого аль-Хайтама появилось неприятное предчувствие.       Он ещё раз прокрутил в голове диалог, повертел словно загадочный механизм, пытаясь отыскать брешь. Но к сожалению, механизмы и архитектура были всегда сильной стороной Кавеха, не его.       А тот быстро потёр лицо ладонями, пытаясь стереть с него прежнее выражение и обернулся, выплюнув равнодушное:       — Так тому и быть.       Кавех расхаживал по дому, небрежно собирая вещи первой необходимости, аль-Хайтам молча за этим наблюдал. Думал. Пытался понять, что вообще сейчас произошло и почему Кавех, перепалки с которым всегда были их естественным путем коммуникации, вдруг принял всё слишком близко к сердцу.       В груди случилась настоящая молотилка, раздробившая в хлам все рёбра. Слова стёрлись из памяти, и когда аль-Хайтам решил, что нужно извиниться, то подавился своим «прости», так и не сумев произнести нечто настолько простое вслух.       Кавех, такой же красивый, как и всегда, несмотря на раскрасневшиеся от слёз глаза и растрёпанные волосы, заправил мешающиеся пряди за уши и принялся проверять содержимое своего чемодана. За прошедший час он не вернул аль-Хайтаму ни единого взгляда, не подарил ни единого слова. Тому оставалось лишь молча наблюдать, прислонившись к стене, как половицы уныло поскрипывали под ногами Кавеха, ковёр облизывал ему пятки, а дверцы шкафов приобнимали, когда он к ним наклонялся.       Это место явно не хотело его отпускать.       Или, быть может, вовсе не место.       Быть может, подумал аль-Хайтам, сейчас он позволяет случиться огромной ошибке.       Кавех не попрощался. Накинул на плечи плащ, небрежно бросил ключи — будто они могли кому-то понадобиться — и громко хлопнул входной дверью.       Спустя несколько минут аль-Хайтам опустил руки, оттолкнулся от стены и, обведя взглядом пространство, заключил:       — Что ж, стало действительно тихо.       Утро выдалось удивительно солнечным, что редко бывает в начале сезона дождей. Солнечным и абсолютно… бездельным.       Всё вокруг было слишком хорошо знакомо, чтобы не вызывать чувство подступающей тошноты. Всё было слишком обычным, чтобы игнорировать что чего-то недостаёт.       Аль-Хайтам, бросив в турку кофейные зерна и выставив нужную силу огня, молча уставился на стоявшие рядом чашки. В горле всё неприятно сдавило, он попытался проглотить это чувство, но оно не собиралось покидать аль-Хайтама так просто.       В последний раз он ощущал нечто подобное очень давно, ещё будучи ничего не смыслящим в потерях ребёнком, на похоронах своей бабушки.       Окружившие его беспокойные взрослые всё дивились, какой он стойкий, мол, настоящий мужчина, не проронил ни слезинки. Но аль-Хайтам, впервые столкнувшись со смертью практически лицом к лицу, совсем не понимал, почему должен вести себя иначе. Он поднимал глаза на скорбящих и плачущих людей, пытаясь найти для себя объяснение.       Понимание пришло позже. Когда совершенно случайно он наткнулся на одну из своих первых серьёзных книг, что бабушка подарила ему. На титульном листе виднелась подпись аккуратным почерком.       Моему соколёнку.       И тогда аль-Хайтам ощутил, что в его маленьком мире действительно всё изменилось. Из глаз хлынули горькие слёзы и он поспешил закрыть книгу, убрать её на полку и вытереть заплаканное лицо.       Конечно, Кавех был жив и здоров, просто не здесь, но аль-Хайтам не мог совладать с чувством, что его мир снова изменился.       Он оглянулся. Долго смотрел в пространство перед собой, рассматривая детали: пожелтевшие листья любимого Кавехом цветка, вмятина, когда он опаздывал и умудрился заехать Мехраком по косяку, художественная кисть, измазанная в краске, заброшенная на полку и забытая.       Аль-Хайтам мог ярко представить, как Кавех, зевая, зашёл бы на кухню, в своей огромной рубашке, спадающей с плеча, с забранными наверх волосами и потёр бы глаза пальцами, пытаясь взбодриться. Улыбнулся, сказал что-то, что аль-Хайтам старательно попытался не слушать, но всё равно запомнил бы до мельчайших подробностей.       Пусть он и любил повторять, что Кавех лишь нахлебник, и живёт в его, аль-Хайтама, доме, на самом деле это не так. Этот дом давно уже был не только его.       Кофе, забурлив, вышел за края турки и зашипел. Аль-Хайтам схватился за ручку, торопливо переставляя турку с огня, а затем упёрся руками в столешницу, бессильно опустив голову.       День, не успев начаться, тут же показался просто невыносимым.       Схватив первую попавшуюся под руки тряпку, аль-Хайтам размазал кофейные всплески по столу, оставляя тёмные разводы на светлой поверхности.       Кавех убил бы его за такое.       Взгляд снова упал на прижавшиеся друг к другу чашки. Протянув руку, аль-Хайтам взял одну из них и спрятал в шкафчик. Прижал ладонь к дверце, словно чашка могла внезапно обрести сознание, запротестовать и постучаться, моля, чтобы её выпустили обратно и вернули законному владельцу, но ничего не происходило.       Аль-Хайтам покачал головой, налил себе переваренный кофе, схватил из миски какую-то из фруктовых сладостей и отправился в гостиную.       Сев на диван, он вытащил припрятанную книгу с последними исследованиями про надписи, найденными в гробнице, и сосредоточился на чтении. Но сколько ни пытался взять под контроль собственный разум, тот то и дело игнорировал смысл написанного и пытался вернуться к размышлению над тем, чем же сейчас занят Кавех.       Если пойти в Академию, удастся ли отыскать его в одном из уголков Кшахревара? Или в свой выходной он отправится в таверну? Встреться они в эту минуту, сделает ли Кавех вид, что они незнакомы?       Но каждая из этих мыслей пресекалась на корню. Аль-Хайтам старательно выкорчевал их, ведь размышлять о вероятностях сейчас не имело никакого смысла.       Когда аль-Хайтам закрыл книгу, на улице уже было затемно, а чашка с недопитым кофе давно остыла.       Если бы кто-нибудь до этого момента сказал, что его будет заботить чужое отсутствие — особенно отсутствие Кавеха — он, вероятнее всего, даже не стал бы слушать.       Где-то глубоко внутри проснулось желание проверить каждое своё предположение, связанное с Кавехом. Аль-Хайтаму всегда тяжело было его понять, ещё тяжелее было предугадать реакцию на обычные слова. То он злился, пытаясь острословить, то смеялся так, что в голове всё отзывалось эхом. Хватал за руки, обнимал со спины, укладывал подбородок на сгиб шеи, смотрел без всякого стеснения прямо в глаза, говорил что-то о любви.       О любви.       Из глубин памяти всплыл на поверхность отложенный в дальний ящик вопрос. Взгляд упал на стеллаж, где в тонкой рамке стояла фотография Кавеха с выпускного из Академии.       Слово обжигало язык, как Кавех, улыбающийся с фотографии, обжигал веки. Аль-Хайтам коснулся пальцами лба, прикрыл глаза и попытался высвободить чувства, что испытывал, когда Кавех был рядом. Раз за разом он представлял себе знакомый образ и заново прокручивал момент с тем, как Кавех уходит — искал в этом подсказку. Хоть какой-нибудь знак, способный помочь.       И почему для Кавеха всегда было так просто говорить о любви? Казалось, он видел её где только можно было увидеть. Для аль-Хайтама это было чем-то поистине удивительным. Далёким и непонятным. Ведь стоило ему задуматься о любви, первым в голову приходило лишь одно имя.       Дождь обрушился стеной, не успел аль-Хайтам свернуть за угол на соседнюю улицу. Он поднял голову, чувствуя, как холодные капли быстро бегут за шиворот, а чёлка вмиг облепила лицо. Ощущение было мерзким, но почему-то казалось, что возвращаться обратно только для того, чтобы взять зонт, нельзя.       Вода затекала за ворот, одежда противна липла к коже. По рукам даже от короткого порыва ветра начинали расползаться мурашки. Аль-Хайтам, утерев лицо ладонью, оглянулся по сторонам. В мозгу что-то щёлкнуло: из развилок, ведущих в два разных заведения, он выбрал ту, которая вела в место, куда Кавех любил ходить вместе с ним.       Очевидная глупость. Сущий пустяк. Деталь, раскопанная где-то на отшибе воспоминаний.       Но аль-Хайтам не мог это игнорировать.       Зелень радовалась свежести, подставляя листья под капли; свет в окнах поплыл и смазался; с закрытого прилавка выдуло ветром несколько крупных ягод; дорога казалась бесконечной.       Аль-Хайтам впился взглядом в небольшую вывеску прежде, чем попытаться открыть дверь. Людные места и без того сплошное испытание, но всё становилось хуже, если в таких местах подавали алкоголь. Пришлось глубоко вдохнуть и лёгкие тут же неприятно засаднили.       Трактир встретил приглушённым светом и почти невесомой музыкой флейты бансури. Посетителей практически не было — скорее всего виной тому была погода — и аль-Хайтам, осмотревшись по сторонам, моментально заметил красные заколки, украшающие светлые волосы. Чуть позже послышался смех, от которого знакомо сдавило в груди.       Аль-Хайтам подошёл к компании людей, занявшей небольшой столик в углу, и остановился за спиной Кавеха. Трое подняли на него свои взгляды, тут же меняясь в лице.       Кавех, перестав смеяться, обернулся через плечо. Он окинул взглядом аль-Хайтама с ног до головы и прикусил губу. В глаза не смотрел, сосредоточившись на капающей воде с пряди волос.       — Ты что тут делаешь?       Логичный вопрос, на который не было логичного ответа.       — За тобой пришёл. — Эти слова показались самыми правильными и вескими. — Я подумал над твоим вопросом и понял, что любл…       Кавех с грохотом подскочил со своего места и закрыл рот аль-Хайтама ладонями. Вонзился в него взглядом, как клинком, но на самом деле этот взгляд принёс лишь облегчение.       — Умоляю, — прошипел Кавех, — Не позорь меня. Поговорим дома.       Аль-Хайтам едва ощутило улыбнулся ему в ладони, затем ухватил за запястья, заставляя опустить руки.       — Да. Поговорим дома.       Кавех, повернувшись спиной, схватил висящий на спинке стула плащ, извинился перед своими приятелями, которые продолжали смотреть то на него, то на аль-Хайтама с застывшим вопросом в глазах. Скорее всего, догадался аль-Хайтам, они наслышаны и о нём самом и об их отношениях — ведь алкоголь всегда развязывал Кавеху и без того длинный язык.       До дома добирались в спешке. Кавех накрыл голову плащом, каждые несколько метров сетуя на то, что у него таким образом испортится прическа и просил Аль-Хайтама поторапливаться. Он вёл себя так, словно и не был расстроен или обижен, словно не было слёз и громких слов, не было пустого дома, стены которого очень скучали по нему, издеваясь над аль-Хайтамом всеми возможными способами.       — У меня ключей нет… — Прямо перед входом признался Кавех.       Аль-Хайтам потянулся к двери, повернул ручку, а затем толкнул дверь кончиками пальцев — та легко поддалась этому движению.       Кавех взглянул на него, неумело пытаясь скрыть в глазах искреннее удивление.       — Думал, — пояснил аль-Хайтам, — вдруг ты вернёшься пока меня нет.       В следующее мгновение Кавех, уронив у порога плащ, протянул руки к аль-Хайтаму, обхватил его лицо ладонями и притянул к себе, крепко целуя.       Аль-Хайтам обнял его одной рукой, приподнимая и шагая за порог дома, тут же опуская на пол.       — Нет, подожди, — запротестовал Кавех, отстраняясь. — Во-первых, у тебя противная мокрая одежда, во-вторых, надо поднять у порога мой плащ. В-третьих… хочу послушать ответ на свой вопрос.       Пришлось отступить в сторону, позволяя Кавеху забрать вымокший насквозь плащ и закрыть дверь.       С волос и одежды капало на пол. Они стащили с ног обувь, аль-Хайтам стянул прилипшую к телу одежду, оставшись в одних брюках.       Кавех взмахнул волосами, стряхивая капли, а когда они зашли в гостиную, улыбаясь, сел на тахту, поджимая под себя ногу.       — Теперь я готов тебя выслушать. — С особой серьёзностью сказал он, хотя и было заметно, что злиться он больше не намерен. По крайней мере, пока что.       Аль-Хайтам, до этого уверенный в своём выводе, вдруг подумал, насколько странно прозвучит то, что он собирался сказать.       — Мне тяжело дать точное определение, но всё же, если вдуматься, я тебя люблю, — выдохнул он. — Потому что ты абсолютно не такой как я.       Кавех оказался не в силах удержать смешок. Но аль-Хайтама совсем не волновало, что именно он успел о нём подумать, лишь бы это красивое лицо не знало слёз. Остальное казалось не столь важным.       Кавех вдруг поднялся, смахнул с себя всё веселье, подошёл ближе.       — Что ж, — хмыкнул он, — такой ответ меня пока что устраивает. Всё равно выражать свои чувства тактильно у тебя всегда получалось куда лучше.       Он отстранился и приподнял бровь. Аль-Хайтам, почувствовав странное напряжение между ними, решил разрушить его первым. Обхватив ладонью Кавеха за шею, он притянул его к себе, целуя в губы. Ему не особо нравились поцелуи, но сейчас показалось, что он успел по ним соскучиться. И по ощущению горячих ладоней, плавящих кожу нежными прикосновениями, по загорающемуся огню где-то в области солнечного сплетения и по тянущемуся вниз напряжению — тоже.       Аль-Хайтам, забравшись пальцами под ворот рубашки, стянул её с плеча Кавеха, тут же целуя ключицу и шею. Тот в ответ лишь крепко прижимал аль-Хайтама к себе.       — Ладно, — сказал Кавех на выдохе. — Я тебя понял. Прекрати извиняться.       Аль-Хайтам тут же отстранился. Взглянул на чужое улыбающееся лицо и прищурился.       — Не смотри на меня так. — Смущенно буркнул Кавех, а затем поправил прядь волос и повернулся спиной, упираясь рукой в бок. — Надо сначала навести тут порядок. Как ты умудрился устроить за один день такой бардак?       Аль-Хайтам протянул руки, снова крепко обнимая Кавеха, и прижался губами к обнажённому плечу.