Эксперимент

      Зевнув, Шан Цинхуа перевернулся на другой бок, зарылся в одеяло с головой. Выбираться из нагретой постели не хотелось, он зажмурился, чтобы луч света из окна не резал глаза и вновь перевернулся, уже на живот, убегая от навязчивого солнца. Два месяца работы без выходных вновь вымотали его до изнеможения. Вчера, вернувшись в Северный дворец, он успел лишь поужинать и омыться, ведь стоило забраться на кровать, как изнеможённое тело тут же отключилось. Помнил он лишь то, что успел за руку приобнять Мобэй-цзюня перед тем, как его окончательно забрала приятная мгла сна. Шан Цинхуа подмял под себя прохладную подушку, своеобразная попытка заменить объятие, видимо уже ушедшего за завтраком или работой Мобэй-цзюня, и попытался уснуть обратно. О первом раскладе думать было приятнее, но не хотелось. Хотелось спать, правда, скорее из-за упрямства, нежели правда от желания. Шан Цинхуа вновь повернулся на бок, высунул нос из-под тяжёлого одеяла. Солнце вновь атаковало его яркими лучами. Он зевнул спокойно, но резко замер с открытым ртом, боясь открыть глаза. В их покоях не было окон. Лампы, всегда приглушённые, стояли в изножье кровати, никак не мешая сну. Проведя рукой по подушке рядом с собой, Шан Цинхуа тихо вскрикнул, дёрнувшись всем телом. Наволочка скользкая и холодная, вся в зацепках, не шёлк – синтетика. Он поднялся на кровати, распахнул глаза. За окном мелкий весенний дождик, солнце слепит, но дает возможность разглядеть многоэтажки напротив. Резко повернув голову, он видит стол, уставленный грязными чашками, в середине незакрытый ноутбук со стикером, на нём надпись: «1/3 глава: 328. ПРОВЕРЬ ФАЙЛ». Шан Цинхуа нервно трясётся, крутя головой по сторонам. Гора одежды в углу, куча свитеров и джинс, на потолке трещина в виде молнии растёт из разбитой местами люстры. Спинка стула на колёсиках откинута, вероятно, он сначала уснул прямо на нём, во время написания главы. В голове такой же бардак, как и в комнате. Шан Цинхуа вскакивает с кровати, едва не падает, хватается за угол заставленного фигурками, книгами и всякой мелочёвкой, стеллажа.       — Нет, нет, нет, нет… — повторяет он тихо, пока комната перед глазами кружится и утекает.       Всё только начало налаживаться. Отношения с Мобэй-цзюнем стабильны, работы много, но есть шанс отдохнуть, другие горные Лорды не дергают по мелочам, работу для учеников удалось частично автоматизировать. Однако, сейчас он в своей однушке, где умер. Но умер ли он правда? Не хотелось думать, что произошедшее сон. Лучше пусть он случайно нажмёт «Да» на предложение Системы, тогда есть шанс вернуться. Минимальный, но всё ещё шанс. Шан Цинхуа выпрямляется, тянет дрожащую руку к ручке двери, ведущей на кухню. Хочется убедиться, что он правда в своей квартире. Где в холодильнике из еды только начатая пачка яиц, завявшая зелень и молоко, готовое вот-вот испустить дух, превратиться в белую кислую жижу. Дёргает дверь на себя резко, ударяя её углом себе по ступне, наклоняется, стонет болезненно, но упрямо шагает вперёд. Хочется думать, что это какая-то шутка, иллюзия, сон. Но боль ощущается реальнее, чем когда-либо. Шан Цинхуа заваливается чуть вперёд, отталкивает от себя дверь с силой так, что та хлопает по стене и собирается резко отлететь обратно. Ударить в отместку по спине или боку, однако, Шан Цинхуа быстрее, шаг вперёд с затуманенным сознанием и предающим зрением. Ладони вспотели, по загривку холодный пот, он всё ещё продолжает под нос бубнить отрицания, проклятья, неготовый принять произошедшее.       — Цинхуа? — обращается к нему темнота коридора.       Вскинув голову, Шан Цинхуа сразу видит перед собой Мобэй-цзюня, встревоженного, осматривающего его цепким взглядом. Не думая, он едва ли не прыгает на него, схватив за шею, обнимает до боли в собственном теле, получает в ответ менее импульсивные объятия. Тело мелко бьёт дрожь. Он решительно ничего не понимает, но, видимо, всё не так плохо, как он думал. Или больное перепуганное сознание от перспективы вечного одиночества, издевается над ним.       — Цинхуа, всё в порядке?       — Мой Король, где мы? Что произошло? Я перепугался, что вернулся домой... — он выкручивается, смотрит на лицо Мобэй-цзюня, — Мы можем вернуться обратно? Это, наверное, Система. Я рад, что вы здесь, но я бы хотел вернуться с вами домой. Я подумал, что больше вас не увижу. — без остановки говорит он, с каждым словом всё тише от заканчивающегося в лёгких кислорода.       — Ты ничего не помнишь?       — Не помню что?       — Понятно. — Мобэй-цзюнь кивнул сам себе, — Где можно сесть?       — Вот кровать. — Шан Цинхуа махнул рукой за спину.       Опять кивнув, Мобэй-цзюнь поудобнее перехватил Шан Цинхуа и в пару шагов дошёл до двуспальной кровати, что в сравнении с той, на которой они спали, казалась безумно маленькой. Матрас под весом промялся, Шан Цинхуа тут же скрестил лодыжки за его спиной, укладывая голову на плече, прижимаясь максимально близко. За пару минут, растянувшихся по ощущениям в часы, он успел себя порядком накрутить. Сейчас он, зарывшись носом в волосы, вдыхал морозный свежий воздух, всегда окружающий Мобэй-цзюня, руки с шеи переместил сначала на плечи, а потом за спину так, что Мобэй-цзюнь теперь полностью его собой закрывал.       — Сильно испугался? — Шан Цинхуа кивнул, — Не думал, что ты забудешь. Мы в Северном дворце, спим. Я хотел на тебя посмотреть. Вчера ты согласился.       — Это хорошо. — говорил Шан Цинхуа, кивая. — Но, Мой Король, пожалуйста, не спрашивайте и не говорите мне ничего важного, пока я хожу сонный. Я отвечаю на автомате.       — На автомате?       — Ну, это значит не задумываясь. То есть я слышу, но не запоминаю. И что-то важное могу забыть, потому что отвечаю не думая. Это как ходить. Идешь и не думаешь, что надо сначала поднять правую ногу, потом опустить её, затем тоже самое с левой. Вот.       — Хорошо, Цинхуа.       — Я уже в порядке, — сильнее прижимаясь к Мобэй-цзюню, говорит он. — Пара минут и я проведу вам экскурсию. То есть, — быстро исправляет себя он, — Покажу вам здесь всё.       Стеллаж в комнате уже не такой тошнотворно страшный. Одеяло, сброшенное комом на пол в приступе паники, выглядит сиротливо, его бы расправить на кровати и понежиться под давно забытой синтетикой час другой. Подушки, набитые всё той же синтетикой, манят не меньше, хочется рассказать обо всем и при этом просто понежиться в давно забытых ощущениях современности. Шан Цинхуа расслабляет руки, опускает их вдоль тела, Мобэй-цзюнь вторит его движениям, отпуская. Чуть не упав, Шан Цинхуа слезает с чужих коленей, садится на матрас, пружины которого неприятно впиваются в тело. Ламинат, истёртый местами белыми полосами от времени, обжигает прохладой стопы. Пара глубоких вдохов помогают окончательно прийти в себя. Происходящее ощущается неправильно и странно. Вроде неприятного ничего нет, но позвоночник продолжает ныть от страха, а под кожей точно мыши скребутся, пытаясь выбраться наружу. Так себя проявляет иррациональный страх, что в какой-то момент он правда вернётся сюда не по своей воле. Он надавил пальцами на глаза, мышцы за глазными яблоками от этого заныли в приятной истоме, страх медленно сходил на нет.       — О чём хотите узнать? — спрашивает Шан Цинхуа, вставая с кровати, — Или начать с самого интересного? — Мобэй-цзюнь кивает на последнее предложение, и Шан Цинхуа идёт к столу, с довольным видом поднимая ноутбук — Помните, я рассказывал о том, как именно писал «Путь гордого бессмертного демона»? Собственно, это и есть компьютер, вернее, ноутбук. — он садится обратно, ёрзает нетерпеливо на кровати, устраиваясь поудобнее, — Не знаю, получится ли включить… — нажимает на кнопку сбоку, закусив нетерпеливо губу. Вентилятор чуть зажужжал, Шан Цинхуа поспешил повернуть экран к Мобэй-цзюню. — Работает! — довольно сказал он, когда на экране появились цифры загрузки, — Что в жизни, что во сне грузится отвратительно медленно. Не удивительно, что меня закоротило. — Шан Цинхуа поднял на него посмеивающийся взгляд, но быстро опустил обратно.       Синий экран моргнул пару раз, высокий пиликающий звук поприветствовал владельца, и рабочий экран вспыхнул сумбуром пятен, в которых с трудом проглядывался неизвестный миру кислотный пейзаж. Курсор, заедая, полз по экрану благодаря пальцам на тачпаде. Папки с абсурдными названиями были раскинуты по всем углам. В них хранились текстовые документы с главами; арты от фанатов, где под каждого персонажа была своя папка; кривые описания тайм линий, которыми он вовсе перестал пользоваться. Стрелочка доползла до текстового редактора, и он дважды щёлкнул по его иконке. На экране высветилось белое окно, быстро обросшее синей окантовкой и чёлкой меню. Исчезающая и появляющаяся туда-обратно палочка на краю белого листа оповещала о возможности начать работу. Кислую ностальгию от увиденного в Шан Цинхуа быстро подавила увлечённость и возможность на деле показать то, о чём до этого с таким интересом он вещал. Клавиши залипали под пальцами, Шан Цинхуа пытался объяснить работу странной коробки и почему набор иероглифов преобразуется в один или остаётся неизменным. Кнопка с большой, уже затёртой от времени английской буквой W, вовсе отказалась прожиматься. Нажав на кнопку раз пятьдесят, он прервал свои объяснения на жалобы.       — Скучно? — вдруг взволнованно спрашивает Шан Цинхуа Мобэй-цзюня, то и дело прикипающего взглядом к его лицу.       От такого внимания он чувствует себя голым. Скрещивает руки на груди, ногтями щипая себя за кожу. «Кожу» - эхом разносится в голове. Он в шортах и растянутой футболке с каким-то аляповатым пятном, что раньше складывало из себя постер к третьей части «Звездных войн». В старом теле было привычно находиться в подобной одежде, но теперь, когда в голове наконец-то повернулись шестеренки, стало очевидно, что для Мобэй-цзюня это откровенный перебор. В добавок, тот ещё ни разу не прокомментировал внешность Шан Цинхуа. Разница была колоссальная между Горным лордом и ним. Теперь он ниже, на мышцы легкий намёк в виде возможности ходить. Тут он вновь запнулся и провёл рукой по лицу. На нём не было очков, но видел он прекрасно. Видимо, сознание скопировало далеко не все нюансы. Учитывая, что мозг имеет свойство искажать воспоминания, то он не только не был уверен в резко понадобившейся реакции Мобэй-цзюня на его настоящее, если так вообще можно сказать, лицо, но и сам толком не понимал, как он выглядит. Оставило ли его подсознание раздражающую родинку под глазом и небольшую линию из них на углу челюсти, которую он сам сравнивал с созвездием Ориона, чтобы хоть как-то отвлечь свой мозг от надоедливых точек. Учитывая, как он усердно об этом думает – они точно на месте.       — Мне нравится тебя слушать. — забирая из рук Шан Цинхуа ноутбук и откладывая его подальше, говорит Мобэй-цзюнь, — Но я пришел посмотреть на тебя.       Шан Цинхуа сглатывает резко заполонившие рот слюни, смотря глаза в глаза. Утонуть во льдине невозможно, но намертво вмёрзнуть – вполне. Прямо сейчас он занимается именно этим, смотря в бесконечную голубизну, привычно перепуганно и тем не менее, доверительно распахнув глаза. Мобэй-цзюнь тихо усмехается такой реакции, приподнимает его за подбородок, поворачивает к свету. Видеть короткие волосы непривычно. Они чуть доходят до ушей и выглядят взлохмачено. Не тёмно-каштановые, а смольно чёрные, практически как у него самого. Глаза тоже темнее, нет мягких искрящих ноток, но при этом они выглядят парадоксально тепло и из-за этого привычно. Мобэй-цзюню кажется, что увидь он его в таком виде впервые, сразу бы узнал без подсказки. Губы тонкие и узкие, хотя сам он мягче привычного. Пара чёрных прядок упали на лоб и норовят попасть в широко открытые глаза. Свободной рукой заведя упавшие пряди за ухо, Мобэй-цзюнь провел пальцами по скуле, положил обе руки Шан Цинхуа на щёки. В голове диссонанс, странно воспринимать то, что разная внешность принадлежит одному и тому же человеку. Чуть наклонив голову в бок, Шан Цинхуа закрыл глаза и сильнее прижался к ладони на своей щеке. Привычное движение от непривычного тела. Мобэй-цзюнь фыркнул, наклонился, быстро поцеловав уже не спрятанный волосами лоб, и отодвинулся назад.       — Что-нибудь рассказать или помолчать? — слегка улыбаясь, спросил Шан Цинхуа, всё так же не открывая глаз.       — Одежда.       — Ну, я не знаю даже, что и говорить про неё. Просто вот. Никаких слоев. Длинные, закрывающие тело вещи используются только, чтобы согреться. Дома все носят что-то максимально удобное. Что не сковывает движения, легко стирается, не жалко испачкать. Ткань часто… искусственная. Как у этих шорт. — Шан Цинхуа дернул себя за край штанины, объясняя так, о чём конкретно он говорит. — Люди придумали много странных материалов и используют их для одежды. Грубо говоря, как если бы вещи были сделаны из мягкого стекла. Верхняя одежда из-за этого не впитывает влагу и стоят они дёшево.       — Ясно. — возвращая своё внимание к лицу, сказал Мобэй-цзюнь.       Пальцы у края шорт, поддевают и оттягивают их. Шан Цинхуа вздыхает, сжимая руки в кулаки, не понимая, как себя чувствовать и вести. Пальцы скользят под ткань, движутся к бедру, слегка царапают ногтями кожу. Мобэй-цзюнь сжимает ладонью тёплую ногу, привыкая к доселе неизвестному телу. Второй рукой продолжает гладить мягкую нежную щёку. Пальцы скользят туда-сюда под штаниной, подушечками ощущая мягкие недлинные волоски. Чувства выкручены в сто крат. Это можно назвать первым знакомством, трепетные и неловкие попытки друг друга познать. Правда, тут лишь Мобэй-цзюнь собирается прощупать каждый уголок тела. Руки перемещаются на футболку и тянут её вверх, в решительном желании стянуть с тела ненужный кусок ткани и скинуть тот на пол, бесполезным сейчас грузом. Мобэй-цзюнь больше смотрит, чем ощущает. Скользит холодными пальцами по лопаткам, наблюдая, как плечи подрагивают. А после встает и, подхватив Шан Цинхуа под спину и ноги, без лишних слов сажает того в центр кровати и пальцами давит на грудь, вынуждая лечь. Сам усаживается между раздвинутых ног, одну из которых кладёт себе на бедро и чуть наклоняется вперёд. Вглядывается дотошно, лаская каждую клеточку тела.       Шан Цинхуа правда не помнит, сколько этому телу лет. Около двадцати или двадцати двух, точно меньше на вид, чем второму, уже более привычному. Ещё с припухлостью на щеках из-за медленного, но всё ещё продолжающегося роста. Без ярко выраженных мышц, с россыпью шрамов на локтях и коленях из-за частых падений в детстве. Не привычно подтянутый, а неказисто мягкий. Мобэй-цзюнь стискивает его бока, сжимает и разжимает пальцы, разнося по всему телу приятную пульсацию. Взгляд у него внимательный, словно под кожу залезть пытается, препарирует Шан Цинхуа, как патологоанатом. Без сожалений скребёт в глубине организма, вытягивая и рассматривая все внутренности. Румянец на коже норовит стать малиновым, Шан Цинхуа не выдерживает и закрывает глаза, прикрыть голову руками не выходит, тело может лишь реагировать и тянуться к холодным ладоням, а само точно гвоздями по контору прибитое и ни на миллиметр не двигается. Перед закрытыми глазами белые пятна, на животе движения рук, на шее дыхание появляется вслед за коротким смешком. Шан Цинхуа мелко трясёт, он несдержанно мычит, когда его мягко кусают. Дёргается всем телом, глаза жмурит сильнее, чем раньше. У виска извечно прохладный нос глубоко вдыхает его собственный запах. Рука с живота скользит выше, все мышцы от этого томного движения напрягаются, но рука продолжает свой путь, чуть щекоча кожу шероховатостью. Нос дотрагивается до щеки, вместе с ним перемещается и дыхание. Шан Цинхуа уже начинает скулить, необласканное тело ярко реагирует на все прикосновения, с охотой отзываясь на мельчайшее движение. Губы, так старательно игнорируемые до этого, чуть прикусывают, а язык аккуратно скользит по ним, оставляя мокрую линию. Мобэй-цзюнь трепетный и осторожный, медленно растекается по всему телу незыблемой лаской. Шан Цинхуа мычит в его губы, не в силах оставаться столь же собранным и спокойным.       — Ты очень хрупкий для Бога. — хриплый шёпот у самого уха.       Вместо ответа отчаянный тихий стон и попытки совладать с растекающимся сознанием. Выговорить у Шан Цинхуа ничего не получается. То, как сильно менялся Мобэй-цзюнь в разговорах о его по большей части надуманной божественности, сводит с ума. Шан Цинхуа всегда краснеет, стоит уловить хотя бы намек на это в коротких репликах, и спешно просит прекратить. Однако сейчас, лёжа на кровати не человеком, а комком ощущений, он мог лишь закусить губу, только чтобы не за скулить, от происходящего.       — Чтобы создавать мир, — руки скользят к ногам, он забирается под шорты, несильно сжимая бёдра, — Разве не нужно могущество?       — Мой Король, пожалуйста, перестаньте такое говорить. — на одном дыхании произносит Шан Цинхуа.       — Разве у Богов есть короли? — руки двигаются под просторными шортами выше, практически достраиваясь до члена через слой ткани трусов, — Это у королей есть Боги.       — Обычно без умолку болтаю я. — пытается упрекнуть Мобэй-цзюня Шан Цинхуа, но из-за рваных вдохов посреди слов выходит плохо.       — Тебе не нравится то, что я говорю? — Шан Цинхуа мычит и мотает головой в разные стороны, — Цинхуа, открой глаза и скажи мне.       — Нравится. — говорит Шан Цинхуа и только после открывает глаза, — Мне нравится. — тихо повторяет он.       — Бог доволен своим твореньем? — спрашивает Мобэй-цзюнь, кусая его за шею.       — Мобэй, пожалуйста, прекрати так говорить. — на выдохе произносит Шан Цинхуа.       — Хорошо, но сначала ответь на вопрос.       — Да, этот… — он сглатывает скопившуюся во рту от возбуждения слюну, — Бог доволен.       — Хорошо, — отвечает Мобэй-цзюнь и замолкает.       Шорты аккуратно снимаются с ног и летят куда-то к футболке, за ними следует белье. Шан Цинхуа, открытый и изнеженный, чувствует себя уязвимо и неправильно перед Мобэй-цзюнем, что до сих пор в одежде, руками и ртом умудряется ласкать каждый участок кожи, в особенности бёдра. Это тело ему неизвестно, каждая реакция сродни драгоценности, он запоминает любую мелочь в отзывчивых движениях. Изучает заново тело человека, которое, казалось, знает лучше, чем свое. Но теперь оно ново, тихо стонет не от прикосновений чуть ниже рёбер, а от легкого касания вдоль ноги. От коленной чашечки до паха. Шан Цинхуа стонет и извивается, не успевает вымолвить просьбу, как она тут же исполняется, словно его мысли читают. Собственные руки не слушаются, остается лишь одной рукой стиснуть скользящую простынь, а второй зарыться в тёмные, длинные локоны. Мягкий и податливый, привыкший к такому напору, но не прикосновениям. Тает словно мёд на солнце, сладкой негой растекаясь по тарелке. Ещё немного и он начнет упрашивать дать ему больше. Ещё чуть-чуть и поспевающих за мыслями прикосновений не хватит. Ещё чуть-чуть и наступит отрезвляющая темнота, чувства схлынут и вместо этого привычная прохлада опалит тело. Всплеснув руками, Шан Цинхуа открывает глаза, тело горячее, внизу живота приятно тянет. Перед глазами лицо с предвкушающей ухмылкой. В комнате полумгла. Под рукой ощущается шерсть от шкуры. На потолке, едва виднеющимся из-за длинных волос, окруживших его точно решётка, нет люстры и трещины в виде молнии.       — Я захотел продолжить со своим Цинхуа. — говорят ему в губы, — Но надеюсь, мы продолжим, когда будем в разлуке.       Ничего, кроме как застонать и чуть приподняться после этой фразы не получиться. Теперь долгая разлука не наказание, а возможность для эксперимента, во время которого Шан Цинхуа всё же постарается провести экскурсию по дому.