Глупая игра в ромашку

Красное вино и потрясающий закат, что может быть эстетичнее? Для Чуи, пожалуй, ничего. Пожалуй, даже это нельзя назвать эстетикой. Кабинет с панорамными окнами кажется таким родным. Даже роднее, чем собственная квартира, на которую Накахара заработал кровью и потом. В основном, конечно, кровью, причём чужой, хотя кого здесь это волнует? Краем глаз Чуя выхватывает бледное запястье, едва заметное между краем белой перчатки и рукавом чёрного пальто. Такое тонкое, изящное, слишком изящное для такой личности, как Мори. Пожалуй, это самое эстетичное, что когда-либо видел Чуя. Даже не поворачивая головы, медленно опускает взгляд на свои руки: пальцы длинные, чуть дрожат и он наверняка заметил. Какой же Мори моральный урод. Будь у Чуи чуть больше смелости, давно вытащил излюбленный пистолет и выстрелил не целясь прямо в это нахальное лицо. Попал бы с закрытыми глазами. Он ведь практически отец, приютил, можно сказать, укрыл от всех невзгод уличной жизни, обучал. Только вот, разве в том, что испытывает Чуя есть хоть капля вины Огая? Конечно. Какой нормальный человек позволил бы себе притягивать это худое лицо к своей хищной ухмылке, стягивать чёрные перчатки без страха, обнимать за талию, целовать прямо в бледные губы, не позволяя даже сделать короткий вдох. Накахара задохнулся бы ещё в первый раз, но разве можно подвести своего босса? Заехать бы по этой физиономии чем-нибудь тяжёлым, прижать силой гравитации к бетонному полу в подвале и бить до потери сознания, пока ухмылка на губах не превратится в однородный фарш, пока сердце не прекратит свой раздражающе мерный стук. Но нельзя. По нескольким очевидным причинам. Во-первых, зачем портить эстетичное лицо? Во-вторых, Чуя последний, кому хотелось бы иметь проблемы после смерти самого талантливого босса портовой мафии за последние десятилетия. В-третьих, потерять любимого человека – наверное, самая сильная боль, которую люди вообще способны испытать. Давно ли это началось? Да, достаточно. Наверное, ещё в первый год пребывания среди портовой мафии, когда здесь ещё был самый несносный её член. Почему нельзя было полюбить суицидальную морду Дазая? Почему не испытать что-нибудь похожее на любовь к вечно агрессивному и болеющему Рюноске? В конце концов, в мире полно мужчин с чёрным каре и наглой ухмылкой, но... Чуя уже выбрал Мори. Хотя, возможно, он его и не выбирал. Он не выбирал даже быть частью мафии, не выбирал становиться убийцей, не выбирал быть человеком. Кажется, все выборы были сделаны за него. Судьба решила сделать его сиротой-эспером, жизнь на улице вынудила научиться защищать себя и своих людей, Дазай притащил в стан мафии, а Мори... Мори просто был рядом. И больше ничего. Едва Накахара успел встать на одно колено, чтобы присягнуть в верности, как чуть ли не следующей ночью он уже стоял на обоих, ублажая новоиспечённого босса. Откровенно говоря, это было мерзко. Первое время. Минеты с каждым разом становились всё глубже и учиться приходилось сразу на месте, чтобы не блевануть от тесноты в горле и мысли о том, как это грязно. Со временем минет превратился в полноценный секс, такой же мерзкий, как весь Мори. Соглашаться на подобные действия было отвратительно, но и отказать боссу нельзя. Сама мысль о том, что кто-то может узнать их тайну пугала гораздо больше, чем процесс, и Огай, конечно, пользовался этим. Но чем больше времени Чуя проводил на бёдрах Мори, тем сильнее ему это нравилось. Нравилось, когда он до синяков сжимал его талию, нравилось едва касаться пальцами рёбер Мори, когда он позволял, нравилось оставлять царапины на его спине, нравилось скрывать засосы на своих ключицах, нравилось хранить общую тайну, нравился Мори, весь, целиком, без остатка. И так же сильно Чуя его ненавидел. Когда Накахаре исполнилось восемнадцать, Дазай покинул их скромное общество. Почему Чуя не сделал то же самое? Уйти из мафии сложно, но не невозможно, суицидник тому доказательство. В конце концов, отвращение к Мори почти достигало своих пределов, и в то же время, Чуя не мог подвести босса так же, как Дазай. Это его работа, быть здесь, быть с Огаем. Кроме того, всё больше хотелось продемонстрировать, насколько они близки: Мори и его верный подчинённый. Каждый взгляд других людей заставлял Чую закипать изнутри, хотелось всадить пулю в лоб тому, кто посмел как-то не так посмотреть на Огая, и самому Огаю, чтоб больше таких волностей никому не позволял. Никому, кроме Накахары. Юношеский максимализм ли это, стокгольмский синдром или первая любовь – на этот вопрос Накахара никогда не ответит, как и на вопрос, а взаимны ли эти болезненные чувства? Кажется, Огаю больше по душе блондины, ну или седые. И, конечно, постарше. Серебряный волк, симпатичный старикан, чей взгляд не выражает ни единой эмоции, чьи руки так же крепки, как убеждения, чья высокая фигура в юкате снится Накахаре в кошмарах. Наверное, под ним Огай чувствует себя так же, как рыжеволосый убийца под Мори: слабым, беспомощным, но защищённым, любимым, особенным. Что между ними на самом деле? Зачем они встречаются субботними вечерами каждый месяц, и раз в месяц ли? Чем седые жёсткие волосы лучше рыжих шелковистых прядей? Чем безэмоциональный строгий взгляд привлекательнее глаз, в которых всегда горит яркое пламя? Чем высокая крепкая фигура, прижимающая к стене, сексуальнее, чем низкая, тонкая и изящная, сидящая на коленях перед ним? Но задать эти вопросы Чуе не позволяет этика и предубеждения. Его всю жизнь учили: бери, что дают, ничего не требуй, ничего не проси, довольствуйся тем, что есть, иначе отберут и это. Но он сам готов прострелить голову единственного человека, с которым он чувствует себя живым. На самом деле, Мори очень сложно любить. Его можно ненавидеть, когда он далеко, когда он за стеной, когда он смотрит на кого-то другого, когда он говорит с кем-то другим, когда он не обращает на Накахару должного внимания. Но стоит этим фиолетовым глазам остановиться на чуть заметно раскрасневшемся лице Чуи, улыбнуться привычной полу усмешкой и сказать что угодно, то убивать хочется уже не его, а всех, кто находится в комнате в этот момент. Эта грань настолько тонкая, что импульсивная натура едва ли может держать чашу этих весов в равновесии. Глупая игра в ромашку с самим собой: люблю – ненавижу, поцеловать – выстрелить, прижаться – сбежать. Но алкоголь стирает все грани: можно ненавидеть до крови на чужих плечах, можно любить до стонов на весь кабинет и при этом не пройдёт даже пяти секунд. Вино стало катализатором, успокоением и одновременно искрой, которую Накахара до одури обожал. Даже сигаретный дым не доставлял столько удовольствия, как один бокал красного полусладкого в компании интеллигента, не всё же время трахаться. Наверное, из-за таких излишне заумных бесед Чуя так полюбил компанию Мори. Когда они молчали, наблюдая за медленно идущим к горизонту солнцем, в голове рождались самые глупые и самые гениальные мысли, и каждая из них забывалась, едва Огай нарушал уютное молчание. Его голос стал наркотиком, без которого прожить хотя бы день становилось для Чуи непосильной задачей. Если уезжать из Йокогамы, то обязательно долго-долго слушать рассуждения босса, наблюдать за его взглядом, жестами, мимикой. И не дай Боже кто-нибудь прервёт их беседу в этот самый момент... Красное вино и потрясающий закат, что может быть эстетичнее? Для Чуи, пожалуй, это нельзя назвать эстетикой. Краем глаз Накахара выхватывает бледное запястье, едва заметное между краем белой перчатки и рукавом чёрного пальто. Такое тонкое, изящное, слишком изящное для такой личности, как Мори. Он делает глоток вина, и самая маленькая капля на секунду задерживается в уголке губ. Пожалуй, это самое эстетичное, что когда-либо видел Чуя. Пожалуй, Мори и есть воплощение всей эстетики, которая существует в мире. Так и не повернув головы, Чуя опускает взгляд на свои пальцы. Длинные, аккуратно держащие хрупкую ножку бокала, они едва заметно дрожат. И Огай точно это увидел. Достаточно всего одного его касания, чтобы успокоить руки и отставить такое манящее вино в сторону. Два ловких движения, и Накахара уже принимает любимое положение на коленях Мори, обнимая его за шею, терпеливо ожидая, пока длинные пальцы стянут белые перчатки и скользнут под рубашку. – Я вас люблю, господин Мори, – в самое ухо шепчет Чуя, впервые за все годы их совместного времяпрепровождения. – Я знаю, – ехидно, так же тихо отвечает Огай, касаясь прохладными пальцами выпирающих позвонков.

Но это не тот ответ, который так надеялся услышать Чуя.