любовище

и люблю.

Как сверкает хрусталь… – …и за последний месяц… – …более семнадцати школ по всей Империи… …равный слезам Кваным… – …подоходный налог… …Его юное Высочество, облака станут Ему венцом… Кровь бросается на утёсы висков жадным прибоем, грохочет ударами сердца, молитвенным барабаном каждый титул принца. Каждый титул принца, всецело помнимый одной лишь бумагой, Сан боится забыть и хранит – высекает на нёбе, распинает языком среди зубов. Не открывает рот. Голоса всех министров, наместников и чиновников, состоящих при особе Государя переломили стены Зала Фениксов пушечными ядрами, разорванными чётками. Духи возьмите того, кому взбрело в голову так часто созывать Совет – и возьмите Духи самого Сана, если то было распоряжение царствующей Императрицы. Он не понимает и половины того, что они говорят, впрочем, ему и не нужно. Его дело – въесться взглядом в их манеру поджимать губы и встречаться друг с другом глазами, видеть кожей шелест рукавов и, когда потребуется, за мгновение обрасти вокруг младшего принца непреодолимым бастионом. Младший принц на изящном троне – слушает, внемлет и совсем немного сияет. Мягко и приглушённо, неуловимо подменивая воздух, выдыхая его добрее, сплочённее и яснее. Вся Империя вольна, омыта морем золота, согрета на эпохи вперёд. Ведь исходит светом незыблемая, как небосвод, электростанция – размыкаются тёплые губы – заревом, ви́шневым цветом, сердцем рассвета. Его юное Высочество младший принц улыбается. Сан не видит, он за изящным троном – цепной, скалящийся глазами-жалами, незримо ощерившийся косматыми львами золотых пуговиц – просто понимает по тому, как очарованнее становятся миро-здание и -любие. Раз в столетие он позволяет себе неслыханную дерзость – прильнуть из-под ресниц к клинку челюсти, умному драгоценному глазу, раковине уха и обнимающим её детям-жемчужинам, слезам Речного Бога. Капле улыбки. И Сан снова пустоглазо растворяет себя в звоне законодательства. Он не смеет прикасаться к младшему принцу взглядом дольше одного удара сердца. Узкая спина жмётся к спинке трона, а шея возносится вверх и вперёд тонким и нежнокорым побегом – воротник тяжелит её и опаляет звёздами самоцветов, сложенными втрое лучами золотых нитей. Рука Сана подрагивает и вот-вот займётся пламенем – ему едва хватает сил одёрнуть себя и не разбежаться ладонью по затылку, не сорваться ею вниз с острых позвонков. В конце концов, не его ли это долг – укрывать его и беречь от всякой беды? Невыносимо. В одиночку брать штурмом Императорский дворец не в пример легче. Его юное Высочество скользит ближе к собеседнику восточным ветром, ожившей капелью. Тепло, что вилось в сановой груди, взвыло, оплакиваясь. Пальцы, обезумев от ужаса и горя утраты, сжали серебряное горло эфеса. Через дюжину лет Совет заканчивается – солнце в западной арке пылает огненным веером, младший принц склоняет перед гостями голову – тяжёлый пионовый бутон в каплях росы – нефритовых заколках. В коридорах, куда ступает Его юное Высочество – ступает весна, – мгновенно тает снег, тишина и печаль. По его плечам цветут первоцветы, на пергаментных стенах дышит сосновый лес. Ноги Сана утопают в ирисах и волшебстве. Он – за- и при-ворожённый, при- и за-говорённый – не смеет ступить на его тень. Младший принц оборачивается – ресницы гребнями волн темнят перламутр глаз. Сан повинуется. Он обречён. Не сносить ему головы. Никогда не было и не будет ничего прекраснее, чем несимметрия его век. *** Его юное Высочество младший принц исходит на совершенно поросячий визг. – Хватит! Ну хватит, Сан! Ще-… – он сжимается, лицо рдеет сливовым цветом, руки толкают его в грудь, как живое, лёгкое сердце. – Щекотно! Перестань! Хоть на мгновение! Сан не смеет ослушаться. – Мгновение, – радостно объявляет он, и младший принц успевает сделать вдох. Ненаглядное лицо высветляет улыбка. Как прекрасна и – Боже, Боже мой! – как счастли́ва. Надо же. Сан поражённо – поразительно! – смеётся. Как же так? Он не мог поверить, что стоит внимания принца, а тут вдруг – ему одному – улыбку. Целую улыбку. Цéлую. Целу́ю, целу́ю, целу́ю. Сан, даже смотря сверху вниз – не смотря, не смотря, созерцая! Принца можно только созерцать, как вдохнувшую, овеществленную нежность и ласку, как творца всего, что бывает красивого – даже сверху вниз коленопреклонённый. – Ваше Высочество, – шёпот, персиковый и дрожаще-робкий, откуда-то совсем снизу – сломал колени, пока на них падал. Сан прижимает пионовые ладони – все в поцелуях – к своим щекам. И вся королевская конница, и вся королевская рать едва ли сможет его любовь удержать. Королевский нос сурово куксится, обиженно фыркает. Сан повинно склоняется, лбом целует лоб, и сердце – сердце замирает от страха. Он, с силой десятерых, боец и воин, бесстрашием и верностью равный каменным великанам, он, чьи-то меч и щит, когти и стрелы, он – весь совершенно простой и слабый человек – весь, – и трясётся сердечным комком испуганно-хрупким наружу. Губы кривятся всхлипами, распятые любимым именем. – Уён. Величие Бога не вместится ни в одну из молитв, но как же Сану снова и снова удаётся? Церемониальный меч брошен где-то у подножия кровати – в самом-то деле, какое оружие, какое ледяное и острое? К нему можно только в нежности. Нефритовая роса, все ресницы и родинки, контур скул, всё чародейство – сжимается в клети ненасытной жадности. Сан целует его шею, зарывается носом в лотосы ключиц. Все его касания и взгляды будут тебе короной, и любовь – престол – сиди. Правь и царствуй. Король королей. И согнёт перед тобой земля горный свой хребет, и будут народы детей нарекать переливами твоих вздохов, толками о бесконечной твоей добродетели. – За тебя… за тебя я… – Что? – спрашивает Уён, следя собственными серьгами изгибы чужих ушей. – Не знаю. Всё. Всё, что захочешь. – И убьёшь тоже? – Конечно, – Сан от неожиданности улыбается – право слово, такие глупости. – Хвала Богам. Я боялся, что ты скажешь «умру». – Я не смогу умереть, пока ты не позволишь. – Не позволю, – не спорит принц и совершенно не по-принцевски показывает язык. Сан успевает кольнуть его крохотным поцелуишком. – Я услышал, как говорили, – бормочет Уён, поднимая руки – молчаливый приказ выпутать его из многочисленных поясов, – что домашнее имя ты себе выбрал сам. Как сияет хрусталь… – Так и есть. – Да? Правда? Почему такое? Сан? Как сияет хрусталь в сердце горы, челом коснувшейся небосвода, чистотой и ясностью равный слезам Кваным, так пусть здравствует и процветает премилосердный сын Неба Его юное Высочество младший принц, облака станут ему венцом…