Забывая про точки

Вася смочил губами короткий карандаш и достал из-за пазухи небольшой мятый блокнот с цветами на обложке. Он неровно вырвал дрожащими от усталости руками страницу и закрыл блокнот, прикладывая ее к твердой обложке. Мысли о том, что писать пришли не сразу, а вот кому – вопросов не было. Где-то снаружи землянки прогремел взрыв – не то гром, не то очередная граната. В землянке было тихо, пусть и спали не все. Рука пошла по бумаге сама, слова на секунду всплывали в голове и тут же вырисовывались под карандашом: «Здравствуй, надеюсь, это письмо все же дойдет, я тебе давно не писал, пусть и обещал делать это чаще У нас все в порядке, держимся строем и все за одного, немцы иногда прижимают почти к самой Нефедовке, но мы их быстро отбрасываем обратно, некоторые сдаются в плен, видимо, чувствуют, что все давно идет не в их пользу, по крайней мере так говорят взводные командиры, а мы им верим – больше некому Некоторые верят и в бога – вчерашние ярые партийсты-атеисты крестятся втрое чаще, чем набожные, особенно когда сверху что-то грохочет или по утрам видны из окопов столбы дыма, взлетающая где-то вдалеке грязь и падающие деревья, недавно мы отразили наезд танков, представляешь, сами отразили, без обещанной подмоги, пусть и бронебойных у нас почти не осталось, но мы все еще ждем ту чудотворную обещанную подмогу, целая рота должна подойти через поле от Большой Косынки, говорят, там сейчас все совсем тихо, некоторые говорили о том, что там даже самогон варили у какого-то деда, из чего, правда, черт знает – но я бы попробовал, последний раз пил уже не помню когда, наверное, когда только выдрали у Фрицев Нефедовку и какой-то их там хрен пойми какой фюрер бежал оттуда так быстро, что забыл целую бутылку шнапса на черемухе – вот эта была вкуснотища, правда мы всем понемногу разлили, но главное, что всем хватило Как там Валя, как Петя, как там ты – очень хочется узнать, так давно вас не видел и не слышал, очень хочется наконец-то вернуться в Подольск, встретиться со всеми знакомыми, даже теми, кого совсем забыл и смутно помнится только имя, погулять, расслабиться и не слышать больше пулеметных трелей, вместо которых послушать бы трели птиц, особенно соловья, ведь тут, у нас, даже птицы не поют, кажется, что они либо улетели отсюда, либо скорбят вместе с нами Неделю назад немцы нас обстреляли, помер Ванька Сытник в окопе, у Сашки Орлова кончились патроны, так он из окопа с одним штыком побежал, но, ты понимаешь, что на землю он рухнул в паре метров от окопа, контузило нашего мелкого – Радика, сначала молчал все время и не отвечал, а сейчас четвертый день все говорит о каких-то степях и по ночам воет, что домой хочет, да мы все домой хотим, кажется порой, что он за нас всех воет, за все чувства не только нашего взвода, но и всех советских людей Как так все вышло – страшно, ужасно и быстро, прошло два года, а ужаса и боли не меньше, пусть и привыкаешь к ним, знаешь, напоминает рану, вроде как зажившую и с появившейся корочкой, но чуть что заденешь – болит и кровоточит пуще прежнего, пусть она уже зарастет скорее и станет шрамом, чтобы о ней только вспоминать Командиры наши из сухарей становятся людьми на фронте, выпивают вечером, и кто-то пьяный выводит на бумаге неровные буквы, кто-то поет, а кто-то все причитает, что в войне этой скоро поставят точку, и волей-неволей в это веришь, что точка в ней обязательно будет, но только не у нас с тобой и в нашей жизни, тут никогда не будет точки, я тебе обещаю.» Пришедшее письмо впервые за долгое время улыбало своей простотой и энергией, такой присущей Васе, и ведь действительно – в письме ни единой точки, и неясно было, специально он так писал или случайно, но точка была только в самом конце. Она давала надежду на то, что вместе с ней это все обязательно закончится. Через несколько месяцев пришел еще один конверт, но уже не заветный треугольничек со скачущим почерком. Похоронка. И в каждом предложении сухо стояло по точке.