Проба пера

      Медленно, но верно начали закрадываться подозрения, что это была до одури плохая затея. Только вот Олегсей не совсем понимал, о чём именно так отзывается его подсознание. А у того ведь, по сути, была просто уйма причин бить в колокол.       Начать нужно, как водится, издалека: стартом для всех будущих недальновидных действий стало поддержание каких-никаких дружеских взаимоотношений с Антоном. Нет, даже не так: само по себе знакомство было дурным знаком. Потому что серьёзные, сдержанные и отстранённые мужчины никогда не станут заводить пустых бесед с парнями, нервно перебирающими всё попадающееся под руку, пялящимися в пол, за спину собеседнику, на свои руки — лишь бы не в глаза. Не станут любезничать, бросаться учтивыми «спасибо» и «хорошего дня» с лёгкой улыбкой, а не будто бы роботизированным голосом. Не начнут уточнять при встрече в коридоре, как проходит день или случилось ли что-то интересное за последнее время в жизни.       Наверное, это своего рода правило. Какая-то аксиома повседневной жизни, противоречащая архетипам из романов. Да только есть один занятный нюанс: Звёздочкин Антон не одобрял устоявшиеся правила. По крайней мере, так казалось изначально. А в итоге и вовсе выяснилось, что ситуация требует не тревожного звоночка, а целого предупреждающего гудка: Антон не просто не одобрял сформировавшиеся в обществе порядки, а всячески порывался их нарушать. Причём не постепенно повышая градус радикальности подхода, а сразу же выкрутив его на максимум: создание движения сопротивления коррупции, бесчестности и разрушению всяких норм естественного права. И как бы он ни убеждал Олежу, что эта идея давно зрела в его голове, верить в её серьёзность не хотелось.       Но пришлось. Хотя в идеале тут стоило остановиться. Вскинуть руки и сделать два-три шага назад, усиленно махая головой: «Я пас, мне это не нужно». Потому что именно так отвечают нормальные люди, когда им поступает предложение стать, грубо говоря, подельником в нарушении закона. Прикрываться тем, что всё это — на благо народа, конечно, звучит как отдалённо убедительное объяснение, но не в системе ценностей Олегсея. Вообще мимо. Какие бы помыслы ни стояли за настолько сомнительной деятельностью, они не оправдывали её — вот и всё заключение, логичное и здравое, соответствующее студенту-отличнику, коротающему свои вечера за написанием кому-то курсовых работ.       А вот чего ему не соответствует, так это редактировать провокационные текста, прорабатывать пути отступления, отмечая ориентиры в богом забытых переулках. Студенты-отличники не собирают идеальную аптечку первой помощи для митингующего, не помогают записывать мотивационные видео, где некто, сидя спиной к объективу, распаляет бунтарский дух своим умело поставленным голосом и резкими высказываниями; не ломают голову, как сделать так, чтобы образ мог скрыть личность, сделать её более неузнаваемой при выступлении на площади. Не их это дело. Не его. Об этом должны волноваться сами инициаторы безобразия. А Антон волновался лишь косвенно — в конце концов, нужно же было своими силами найти безотказного человека, который мог бы разобраться с вышеуказанными вопросами. Эти разбирательства, к слову, Звёздочкин называл «дружеской помощью». Олежа не подельник — друг, готовый прийти на выручку. В этом статусе Душнов самыми кончиками пальцев улавливал какой-то скользкий подвох, но, на удивление, не возникал. А как ведь мало, оказывается, было нужно для того, чтобы втянуть в авантюру прилежного и спокойного парня: всего-то стоило назвать его своим другом. И смех и грех.       В общем, очередная идиотская идея, которую Олегсей умудрился поддержать.       Смешного во всём этом мероприятии было категорически мало. Устраивая несанкционированный митинг, трубя об абсолютно неприятной правде, Антон прямо-таки напрашивался туда, где точно не место сыновьям чиновников. Его уверенность в собственной правоте не просто напрягала, а по-настоящему пугала. Тщательная подготовка не только себя, но и народа, смешение силы слова и силы дела — того, чего не хватало людям, которым опостыли бесконечные обещания и планы, растянутые уже, кажется, на ближайшие лет сто, и ключевое — зацикленность на цели, ярко-красной нитью проходящая через годы жизни Звёздочкина. Олегсей не мог не признать, что стремление добиться изничтожения «системы», в которой погрязли власть имущие, похвально, ровно как и не мог отрицать, что оно в той же мере безрассудно. Таким должен заниматься вовсе не студент, собравший свой образ из старого тряпья и с помощью умелых рук безотказного товарища. Серьёзные дела — серьёзным людям. Тем, которые имеют достаточно силы и связей, чтобы с минимальными потерями разрешить проблему. Да только кто укусит кормящую руку?       Но, несмотря на всю суровость, смешное всё равно нашлось. И, пожалуй, просто догадаться, в каком этапе подготовки.       В перспективе, несомненно, самым глупым их решением был выбор красной помады для художества на лице. В сравнении с предыдущими ошибками, это кажется просто пустяком, глупостью, но это лишь если трезво оценивать. А о каком адекватном анализе может идти речь, если Олежа сейчас должен устроить какое-то грим-шоу? Лучше ну просто не придумаешь: рисовать помадой на лице у звезды университета типичную супергеройскую маску. Делать ему больше утром субботы после ночи, проведённой за финальным редактированием первой речи Дипломатора на митинге, нечего. Совсем нечего.       Вопреки усталости, раздражённости и подрагивающим рукам, Олегсей соглашается довольно быстро. Немного ворчит, пока снимает плёнку с восьмиугольного бежевого футляра, а потом ловко открывает колпачок, проверяя на собственной руке яркость цвета — насыщенная толстая полоса тянется вдоль тыльной стороны ладони.       — Ты хоть глянь, что у тебя на лице будет, — Олежа поднимает руку на уровень груди, демонстрируя только-только уложившему волосы Антону след от косметики.       Тот молча смотрит, слегка хмурясь, будто бы с особой педантичностью подходя к оттенку помады. Затем, всё так же не проронив ни слова, быстро и аккуратно обхватывает чужое запястье и подносит его чуть поближе к лицу.       Кажется, в солнечное сплетение прилетел камень — иначе не понятно, с чего вдруг Олегсей замирает на полувдохе и до болезненного покалывания прикусывает кончик языка. Тёплые пальцы лишь слегка сдавливают бледную кожу его руки, но во всём теле это касание отдаётся безбожным импульсом. Он усиливается в тот же миг, когда Антон, всё ещё никак не комментируя качество, большим пальцем проводит по броской полосе. И ещё раз. И ещё один. И ещё. Движение настолько мягкое, плавное, что больше походит на поглаживание, чем на попытку проверить, смазывается ли продукт. Что ж, при малейшем прикосновении — нет. Смазываются тут только чувства Олежи — как тела, так и души. Становятся куда менее понятными, смешиваются между собой и не дают и намёка на то, как всё вернуть в норму. Может, потому что отклонение от этой самой нормы произошло ещё давным-давно — тогда же, когда стали закрадываться «дурные идеи»? Наверное, да.       В итоге, после ещё нескольких попыток, полоса малость расплывается по краям, но в основном остаётся чёткой.       — Отлично. — Антон откликается внезапно — особенно после относительно долгого молчания — и удовлетворённо кивает, выпуская запястье Олежи из негрубой хватки. Тепло быстро рассеивается, дышать вновь легко, а зубы, едва не откусившие язык, размыкаются. Тело как будто бы вернулось к своему привычному состоянию, чего не сказать о душе, похожей на красную линию на ладони: в основном она собранная, неизменная, но по краям всё равно смазанная, колеблющаяся.       Есть некий отголосок безрассудства в том, как Антон, присев на край дивана, без колебаний подставляет лицо. Глаза его, обычно хоть и яркие, но словно бы пустые, сейчас потемнели и наполнились решимостью и азартом. Он в двух шагах от того, чтобы начать добиваться задач, поставленных столько лет назад, и он готов пойти на всё ради них. Готов подставиться ради высшей цели, взять на себя ответственность сказать и сделать то, чего не то ли боятся, не то ли не хотят остальные. Жертвует сном и отдыхом, думая за двоих: статного молодого человека с рутинными проблемами и бунтаря, противящегося сложившимся обстоятельствам.       Олеже и странно, и интересно. Странно, ведь в громогласных высказываниях и идеях трудно узнавался привычный Звёздочкин, порою безразличный и вечно сдержанный, не вступающий в полемику. Странно, ведь в его кругах все недовольные жизнью лишь продолжали бездействовать, неся в себе медленно копящийся яд. И по этим же причинам интересно. Интересно, потому что сейчас, глядя прямо в этот омут глаз, в котором смешано гордое золото, сухие одуванчики и горький мёд, Олегсей старается оттолкнуть все свои сомнения и заминки подальше от себя, от них. Если это непроницаемое и суровое выражение глаз будет сопровождать Дипломатора весь его путь, можно смело верить в то, что люди за ним потянутся. Ещё при поддержке и цитировании речей это стало предельно ясно, но как только люди увидят этот острый, вытягивающий на поверхность самые низкие грехи взгляд, и вовсе расхрабрятся. Интересно, потому что Олежа не станет игнорировать мысль, что сам встанет в первых рядах последователей нового оппозиционера. Интересно, потому что в груди начинает теплиться какая-то уверенность, вытесняющая все комментарии о том, насколько это глупо и как сильно может подпортить Звёздочкину жизнь в случае неудач. Интересно, потому что просыпается, пусть и затравленная, надежда. Интересно, ведь ещё не о чем жалеть — есть только о чём грезить.       Оба чувства распаляют третье — всегда такое неуместное, что Олеже не остаётся ничего, кроме как загонять его в тот же угол, откуда оно только выбралось.       Медлить нельзя — есть чёткое время, место, план. Подрывать доверие к себе ошибками в том, что прорабатывалось так долго, просто стыдоба для самоназванного героя. Олегсей, сам того не ожидая, быстро охватывает прохладными пальцами угловатый подбородок и слегка поворачивает голову Антона влево, ближе к свету.       Брови Звёздочкина едва заметно дёргаются, когда его лица касается холодная помада. Олежа сосредоточенно делает несколько первых штрихов, стараясь усмирить лёгкую дрожь в руках. Рисовать неудобно: стержень широковат для контура, а около переносицы и вовсе вышла какая-то красная клякса. Олегсей ставит футляр на столик позади себя и обматывает вокруг пальца смоченный в мицеллярной воде ватный диск.       — Лучше потом подправишь, — чуть щурясь говорит Антон, наблюдая за действиями Душнова. Тот быстро кивает, возвращает диск на место и едва не выпускает из пальцев помаду, пока разворачивается обратно.       — Не спеши, — совершенно спокойно рекомендует — или просит — Звёздочкин, одаривая Олегсея лёгкой ухмылкой. — Время ещё есть.       В этот раз он подставляется ещё охотнее, а на холодные касания пальцев и самой помады никак не реагирует. Мазки, проведённые прямо под мешками под глазами, теперь выглядят терпимо, как бы сложно ни было там рисовать в силу кожи. Не идеально, но это вопрос времени. Линия от виска до середины лба выходит вообще на удивление отличной — приловчился. Олежа старается: не только сделать всё хорошо с первой попытки, но и не наклоняться излишне близко. Несколько раз он позволяет себе посмотреть прямо в глубокие строгие глаза напротив, чтобы подкинуть дров в пламя двух чувств. Третье жалобно скулит и разгорается быстрее всех, но права голоса не имеет.       Остаётся лишь провести пару линий на носу, чтобы замкнуть контур. Олежа отходит на пару шагов в сторону, издалека оценивая свои труды. Относительно ровно. Вполне неплохо для первого раза, можно сказать. Душнов заступает за столик, чтобы оказаться напротив Антона и увидеть, как всё выглядит, если смотреть прямо на него. Тот сидит молча, слегка подавшись вперёд, ожидая плодов осмотра. Олегсей остаётся практически доволен увиденным, так что возвращается на своё «рабочее место», порываясь закончить с линиями. Делает один штрих около левого глаза и замирает, держа помаду у чужого лица. На недоумение, скользнувшее в до того непоколебимом взгляде Антона, пару секунд хлопает глазами, а затем не сдерживает смешка. А потом и хохота.       Это то ли от переживаний, то ли от усталости. Однозначно. Но первопричина не важна, когда Олежа, прикрывая рот рукавом рубашки, заливается смехом неверия. Кто бы мог подумать: такой серьёзный человек, как Антон Звёздочкин — а для кого-то и вовсе сам Дипломатор! — сейчас придал такую большую значимость рисунку помадой на лице. Кому скажешь — не поверят.       Олежа смеётся. От нелепости, от усталости, от суровости взгляда, от всех «странно» и «интересно». Всё выходит с этим безудержным хохотом — лучше так, чем душащая тревога, которую он ещё успеет познать сполна. Пока что можно просто дать волю себе, найдя повод в такой глупой, но такой важной части образа.       Звёздочкин недоумённо выгибает бровь. Он ожидал чего-то такого, но в начале процесса. А сейчас, когда дело осталось за малым, Олежу просто унесло от занятия.       — Ты просто... — Душнов сдерживает очередной смешок, делает глубокий вдох. Янтарные глаза напротив уже не такие тёмные, в них отчётливо видны тени тех идей и стремлений, что и минуту назад, но мелькает и что-то... новое. Не важно, для кого: Дипломатора или Антона. Важно, что прежде этого не было. Или оно просто ускользало от всех.       — Ты просто такой серьёзный, а я тебе маску помадой на лице рисую. Когда делаешь не так ощущается, но когда задумываешься над этим... сам понимаешь. — Олежа аккуратно прокручивает стержень помады ещё раз, уже практически успокоившись. На щеках и лбу пятнами проступает румянец — он вот-вот сойдёт, но всё ещё помогает почувствовать себя хоть сколько-нибудь живым после всей навалившейся работёнки.       Складка между бровей Антона медленно расходится, а слабая улыбка кажется самой необыкновенной в жизни.       — Забавно, — соглашается он, кивая.       — А что будешь делать, если не отмоется? — лукаво уточняет Душнов, начиная прокрашивать уголки маски.       — А ты только этого и ждёшь.       — Я не подтверждаю, — хмыкает Олегсей, меняя направление штрихов, — но и не отрицаю.       Закрашивать оказывается куда проще: жирные линии послушно ложатся на кожу, а из-за матового цвета легко заметить и исправить пробелы. Потом он убирает ватным диском то самое выбивающиеся из общей ровности пятно, сделанное в самом начале, и случайно делает эту грань короче. Недолго думая, Олежа старается смазать закрашенную часть рядом пальцем. Так же мягко и плавно, как Антон на его ладони. То третье чувство скребёт изнутри, когтями выцарапывая что-то на изнанке рёбер.       Когда Олежа разгибается, чтобы оценить общую картину, перед ним уже не Антон. Дипломатор. Именно он критично оглядывает себя в зеркало в прихожей, он перепроверяет все ремешки, он затягивает шнурки на берцах. Он — тот, на кого будет возлагать надежды народ.       Это другой человек. Абсолютно точно. И как к нему подступиться с напутствием, Олегсею словно бы и невдомёк.       И всё равно решает попробовать.       — Только будь осторожен, пожалуйста.       — Обещаю, что буду в порядке.       Это звучит очень внезапно. Да и выглядит. Антон ободряюще улыбается, и Антон знает, что к нему обращаются не с дежурной фразой. Быть может, даже именно чувствует.       В этот момент во взгляде, столь неизвестном и глубоком, проскальзывает что-то знакомое, удивительно светлое и тёплое. Возможно, так кажется на контрасте со всей уверенностью и амбициозностью, но отвергать этот проблеск Олегсею не хочется.       Да даже в эти слова, которые можно опровергнуть любым предложением из подготовленной речи, Олежа готов поверить. И готов дать немного побесноваться тому злосчастному чувству.