рука на руке

***

«Чёртов Волшебник.» Именно так и думал Нечаев, когда Сеченов схватил со стола пистолет. К нему подходить в такой момент было совсем уж небезопасно. Дрожащие руки, загнанный взгляд и нервная походка. Он напуган. Причем очень сильно, кажется прямо до тошноты и чёрных мушек перед глазами. Майор прекрасно понимал это чувство. Ему было с чем сравнивать — с собой, с зелёными совсем воякой, что ступил на поле брани и увидел первую в жизни смерть. Остатки этого чувства и полузабытые воспоминания до сих пор крутились на задворках памяти. Хоть это не забылось. В глубине перчатки шевелится Захаров и ругается как заправский сапожник. Смешно — сапожник без сапог. Полимеру ни к чему обувь, особенно когда у него дом это перчатка. Учёный злится и его понять можно, наверное. Сложно разобраться в эмоциях, а все из-за того, что они вдвоем на пару сотворили уже с окончательно погибшей Екатериной Нечаевой. Её два тела кривыми обломками лежали за спиной среди кусков развороченного паркета. В грудах пыли… Прекрасные творения, созданные после совмещения природы и науки. Майор не чувствует почти тоски по бывшей жене. Была просто какая-то непонятная тупая боль в груди, что практически сместилась сейчас чувством жалости. Сеченов же практически не видит ничего перед собою. Вместо Серёжи у него маячит призрачный образ Кузнецова. Его такой же грубый и волевой голос, резкие движения, разве что не особо властные. Сколько раз начальник «Аргентума» превышал нормы субординации и включал свою ненужную альфа-силу? Бесконечное множество, что сбиваешься считать. Будто бы перед ним был не известный академик и сам министр промышленности, а глупая девочка, что опустит глаза в пол и будет поддакивать. Ну или бесхребетный партнёр, что после словесных побоев все равно будет любить и раздвигать ноги. А тот скорее всего рассчитывал на оба варианта, но не тут-то было. Видимо так неудачно совпало что Нечаев оказался так похож. Под копирку все созданные, идентичные по характеру и по поведению только различались. Ну и возраст не совпадал. Вот только мысли настолько спутались, что разобрать, где друг, а где враг практически не получалось. А родной голос Харитона можно было узнать из тысячи. Слишком много прожили, пережили и слишком долго были вместе, как друзья. Лучшие, а теперь уже скорее всего враги.       — Дима, не делай глупостей. Тебе это уже не поможет.       — Запудрил мозги мальчику и ещё меня пытаешься запутать, Харитон. Это какой-то странный план.       — Заткнулись вы оба! Дмитрий Сергеевич, бросьте пушку на пол. Или мне придется у вас её забрать. Не стоило делать резкий шаг вперёд. Особенно когда человек перед тобой находится в состоянии аффекта. Потому что Сеченов жмёт на курок, но щелчок оповещает об осечке. Патроны то проверить следовало. Дрожит, скользит влажными от пота пальцами по курку, задевая его ногтями. Будто бы это что-то изменило. Академик напуган до чёрных мушек и звёздочек перед глазами. До дрожи. До ледяных иголочек что впиваются в кожу спины прямо под слоем одежды. Нечаев не смотрит просто, не таращится как дурачок, а подлетает так быстро и легко, что грациозности могла бы позавидовать любая балерина. Вцепляется крепко в запястье, стараясь не пережать тонкие кости и не повредить. Выдыхает рвано во влажный висок, прижав к себе поближе, носом проводя борозду до линии роста волос. Ему нужно подумать и быстро принять решение — времени совсем мало. В молчании кроется обида, злость и кажется усталость. Тяжелая, цепкая, душащая. От неё колени подкашиваются и внутри медленно что-то ломается. С громким хрустом, как тонкий лёд после первых заморозков. Вот неосторожно сделаешь шаг один, потом другой, а как итог — ныряешь с головой в чёрную глубину. Мозг в мгновение замерзает и лёгкие наполняются водой. Талой и омерзительно грязной. Когда слышится внезапное глухое неприятное бульканье, майор понимает, что его шефа выворачивает. Водой и кажется только лишь едкой желчью. А чем еще остаётся если желудок пуст? Нечаев гладит между лопатками стараясь слишком не пригибать дрожащее тело к паркету. Его до странного корёжит от этого зрелища. Сеченов для него всегда был человеком сильным, упрямым и волевым, и он уж точно не ожидал вот ЭТОГО. Порой майор забывал, что люди есть люди. И каждому присуще сломаться под тяжестью того, что не получается вынести. Бряцанье каблуков армейских ботинок ощутимо разрывает тишину. Отряд «Аргентум» в ограниченном составе входит без предупреждения, разрешения и даже без «здрасьте». Их ничего не выражающие серьёзные лица не изменили своё выражение даже ни на миг. А перед ними был разгромленный впечатляющего размера кабинет. В самом центре Челомея, который должны были охранять как зеницу ока. Трястись над ним, холить и лелеять. За все честно и не честно отсыпанные деньги. Рубли, доллары не важно.       — Товарищ Сеченов и товарищ майор П-3 Нечаев, отчитайтесь о ситуации, — рослый мужчина средних лет вперился ледяным взглядом в застывшую у окон парочку и, скрестив руки на мощной груди, стал ждать.       — Произошел сбой в программе моих телохранительниц — пришлось их устранить, — Сеченов мог бы отойти подальше, сдать своего «личного солдата», но он лишь еле слышно рвано выдыхает и прислоняется щекой к форменному комбинезону. По горлу наждачкой ползет боль от спазмов и желудочной кислоты, но лучше лишний раз не заострять на этом внимание. Никто может быть и не заметит. Только роботы-уборщики зафиксируют и обнаружат пятно, благодаря встроенному алгоритму. Благо все они уже подчинялись кому следует и уже не думали чудить. Ответ не особо удовлетворил командира, но он кивает снисходительно и, кажется, машет блекло рукой, намекая что можно уходить. Им еще предстоит зачистить помещение, устранить проблему и постараться тот самый правильный отчёт, что всех удовлетворит. Сеченову остаётся только радоваться, тайно одно из «пустующих» помещений в Челомее было оборудовано под небольшую квартиру. Небольшую. Квартиру. Нечаев знал конечно, что его шеф буквально жил иногда на работе, но, чтобы с таким размахом. Он на мгновение даже потерялся, пока пытался сообразить, что делать дальше. Своего спутника по понятным причинам из поля зрения не выпускает. Хотя академик совсем не спешит сбегать. Наоборот — с усталым вздохом и потерянным видом приземляется на приличных размеров диван в том что можно было назвать гостиной. Видно было что ему откровенно боязно находиться так близко и от этого неприятно свербило внутри. Буквально совсем недавно все было «нормально» и такое поведение могло внушить серьезные подозрения. И слишком явно вздрагивает стоит просто руку поднять. Храз бы глаза закатил если бы мог, но его функционал такого не позволял. К сожалению. Приходилось поэтому чаще вздыхать и неодобрительно двигать жгутиками. Будь его воля, он бы уже со всем разобрался, но его «очень вежливо попросили». Сопротивляться умению майора строить сложноподчинённые предложения совсем не было желания. Вот вроде бы была так близка развязка и кульминация, а нет. Теперь наблюдение со стороны занимает все. Каждый вздох раздражал. Испытующий взгляд из-под опущенных век тоже. Сеченов играл с огнем и был в курсе этого. Разве что ему оставалось только напускать зловещую ауру — больше от него ничего не осталось. Даже тревожная кнопка, что была прикреплена к каждому столу, теперь была без надобности. Ведь любая попытка ее нащупать будет пресекаться. «Как иронично» На импортном кофейном столике стоит полупустая корзинка с фруктами и початая бутылка виски. Сергей бы спросил им даже бы не подумал и мельком взглянуть на это, но сейчас он весь был на нервах. Крепкий алкоголь обжёг горло и отдал в нос запахом дубовых бочек. В теле сразу разлилось приятное тепло, а датчики установленные в глазах сразу перестали держать картинку мира четкой. Все потихоньку расплывалось и подернулось лёгкой дымкой по краям. К руке прикасается рука и тело на автомате разворачивается. Благо не зажимает в захвате, а просто стискивает. Дабы кости не переломать. Запястье у Дмитрия тонкое и под бледной на нижней стороне кожей очень ярко выделяются сосуды. И пульс так быстро бьётся, что хочешь не хочешь считываешь ощущения. Выше нормы — неудивительно. Сергей отпускает, хотя мог бы добавить до синяков. В отместку за все эти идиотские приключения что пришлось пережить. За расплакавшегося перед смертью Петрова, за отрешенный взгляд Ларисы в Архиве, за всевозможные порезы и ожоги от «мирных» роботов. Так нет же. Не получается даже накинуть маску брезгливости. В сердце екает обида и что-то теплое. Совсем не покинувшие уголки с нежностью, что успела появиться. Глупая привязанность, что не отпускала как не пытайся спрятаться от нее. Все равно настигала и обхватывала плечи сейчас поникшие. Шептала на ухо, что стоит просто принять все как есть и жить дальше. У Сеченова в глазах лёгкий налет испуга, но он виду не подаёт от слова совсем. Подбирается и собирает волю в кулак, удерживая контакт. Зрачок расширен и радужка карих глаз сейчас почти поглощена чернотой. Сережа вперёд наклоняется и мажет носом по щеке, потому что дали отворот поворот. Он. Теперь с ума сходит от того, что ранее недоступный приз теперь в его руках. Сложно себя контролировать и наверное во всем виноваты они оба. В тишине каждый сиплый вдох и выдох отдавался набатом в ушах. Так же как и стук крови — такой сильный, что заглушает собственные мысли. Все такое неправильное и бесчеловечно отвратительное. Хочется выть и на стены бросаться от происходящего вокруг пиздеца. Все так быстро обрушилось, что думать о будущем уже и не представлялось возможным. И самое главное — не нужным. Зачем, если можно в одночасье сдвинуть всего-лишь один кубик (Виктор Петров) и башня обрушится, погребая под собой невинных людей. А всего-то стоило не спускать все на тормозах и по крайней мере думать головой, а не тешить свое самолюбие амбициями. Храз чувствует очень хорошо своего напарника и показывается из перчатки. Обвивает теплой пульсирующей сетью ладонь, имитируя рукопожатие. И просто ждёт. Он тоже прокосячил. Промолчал, запутал, обманул и что самое главное — молчал. Сережа с хрустом сжимает пальцы, но не давит. Осторожно так, вредить то ему нет смысла. Да он обижен и расстроен, но смысла в новой волне вспыльчивости никакого не было. Уходить в размышления без сигареты и бутылки пива было как-то грустно. Все мысли слишком резкие и дерганные, что даже собрать их в кучу не получается. От ухода в себя окончательно отвлекает шорох одежды. Сеченов складывает аккуратно жилет рядом с собой, демонстрируя ровную спину в корсете. Черная атласная ткань и ровная линия застёжки проходит идеально по позвоночнику. Они оба выдыхают. Один устало, второй удивлённо. И пальцы сами тянутся к тонким шнурам, свисающих аккурат там где надо. Разрешения не требуется, потому что этого будто бы и ждут. Освобожденное от оков своеобразного элемента гардероба тело будто бы расслабляется. Крылья лопаток острые, но ткани рубашки не прорезают, оставаясь под нее покрываться мурашками. От смущения. Теплые пальцы почти схватили за ворот, но вовремя отдернулись. А могли бы сомкнуться на шее до мощного хруста. Чтобы тонкие кости сломались…и…и…дальше бы все как обычно заволокло пеленой Лимбо. Сережа отшатывается будто обжёгся. Сам виноват в проявлении слабости, так еще и шипит. Хотелось бы сказать на ни в чем не повинного человека, но это было бы сущей неправдой. Пиздеж чистой воды как говорится. Вранье на вранье преследовало постоянно, так чего бы не проявить в очередной раз характер. Ту волну мощных чувств, что уже через край переливается.       — Всё в порядке?       — Да нихрена не в порядке! — голос чуть-чуть скачет вверх, но толку от этого нет. Чего кричать и злиться, если сейчас ничего вот по щелчку пальцев не изменить. Всё останется таким как есть. Сеченов разворачивается насколько может быстро прежде чем его хватают за шею. Лицо начинает медленно краснеть, а глаза закатываться. Губы хватают судорожно воздух, но мучаться долго не пришлось. Руки сами вцепляются в плечи, когда долгожданный кислород начинает поступать в лёгкие. Спина судорожно дрожит в такт дыханию и перед глазами появляются цветные круги. Уши кажется закладывает тоже, потому что твердый голос проскальзывает в них будто через толстый слой бетона. Нащупать бы край сознания, но все равно все плывет. Сережа не извиняется и только внутри складывается в клубок противоречий. Он все ещё с трепетом смотрит на бледную шею и дрожащую на ней синюю жилку. Совсем не знает когда и где нужно остановиться, чтобы прекратить все. Может вообще стоило сбежать и не тратить свое время? Или вообще застрелить и тоже сбежать. Никто бы не осудил из высшего руководства. Только бы руку пожали, узнав что стало с Молотовым. Разве что пришлось бы искать замену и в срочном порядке восстанавливать все Предприятие. Ну или закрыть его насовсем. Прикрыть лавочку с руинами и горами трупов. Будто никогда и не было этого 3826… Просто число или набор цифр. Ничего больше. Мысли утекали, а вот прохладные пальцы академика все ещё цеплялись за форменную ткань комбинезона. Дима был не в силах унять предательскую дрожь и уж тем более ответить. Слишком сложно и тяжело одновременно составить хотя бы простое предложение. А уж окажется ли оно не раздражающим и точным это уже другой вопрос. Он совсем не винит ни в чем своего майора. Разве что смаргивает набежавшую в глаза влагу от умирающего после произошедшего сердца. Невозможно больно было держать спину ровной и не подавать виду. Не всхлипывать и не шипеть сквозь зубы было ещё сложнее. Каждый долбанный миллиметр тела требовал и просил помощи. Объятий, прощения, защиты. Да чего угодно лишь бы были ласка и тепло. В голове так вообще крутились навязчивые мысли о том что следовало раньше высказаться и может все замялось бы. Не было бы сцен истерики и уже тем более Катя осталась целой…ну как …хотя бы в теле балерин. Даже будучи вспыльчивым и под управлением Восхода Нечаев все же не зверь. И не машина для убийств. Он все ещё брошенный на обочине жизни человек, что пытается разобраться во всем что происходит вокруг. И уж тем более он не бесчувственная сволочь, вот и мажет мазью на основе непрема по синякам. И руки касается осторожно прежде чем сжать ее с хрустом. Тонкие пальцы сгребает в медвежью лапу свою и не выпускает. Пока думает. Потому что это даёт немного заземлиться, особенно когда в комнате снова звучит ровный и тихий тон. С ожидаемой хрипотцой.       — Если тебе стало легче, то я приму это. Разве что…не настаиваю конечно, сынок, но лучше обойтись без этого.       — Не. Называй. Меня. Так, — Сережа вскидывается и впивается льдисто-холодными глазами в перепугано-теплые. Они оба гасят друг друга как уксус соду и потихоньку выравниваются в настроении. Без конфликтов, конечно, не обходилось, но по крайней мере часть вопросов была решена. Кроме главного — запуска Коллектива 2.0. Сеченов уже давно держал руку на пульсе и очень спешил. Его вынуждали, его торопили, его запугивали в конце концов. Нужно было торопиться и принимать решения на скорую руку. Любая оплошность стоила бы жизни. Его разумеется. Разговор о том, что за это могут расплатиться многие даже не стоял — это и так было понятно. Любой шаг хоть влево хоть вправо от намеченной цели мог нанести немалый такой урон. Объяснять все на пальцах грубо и неотесанно. И пытаться доказать, что станет только лучше было практически бесполезно. Не поверит. Взбрыкнется и снова…сделает больно.       — Волшебник. У меня к тебе разговор, — Сеченов поднимает глаза на стоящего перед ним Нечаева и старается не отводить их как можно дольше. Нить взглядов обрывается все же очень быстро, но даже так чувствовался жаркий отпечаток на коже. Куда он падал, конечно же.       — Конечно, с… Сережа. И они молчат долгих десять минут. Будто с мыслями собираются, а некоторые ещё и эмоции свои в порядок приводят.       — С сегодняшнего дня начинаются уроки стрельбы и это не обсуждается, — даже рта открыть не удалось, как на стол поверх папок с силой упал тот самый пистолет. Он раньше обитал в ящике стола, а после инцидента перекочевал в другие руки. Теперь же вернулся к своему хозяину, — Если я решусь уйти, что вполне может быть неизбежно, то лучше успеть обучиться самообороне. Сережа видел и знал, да и без слез не могу взглянуть на уровень личной защиты своего босса. С ним в этом плане кашу сварить получалось так себе. Телохранитель телохранителем, но мало ли что случится. А если в заложники возьмут и будет шанс атаковать? Или вдруг кто влезет с разборками во время важного заседания. Такое вряд-ли бы случилось, но от такие инцидентов особенно после смерти Молотова никто не застрахован. Всплывут в скором времени и прихлебатели и другие желающие вершить правосудие. Много кто зуб точит на место министра промышленности и уж точно желает заполучить власть, деньги и с натяжкой уважение. На полигон они выходят после обеда и небольшого перерыва. Вместо мишени был стенд с рекламой Мысли и плакат с тематикой Коллектива 2.0. Иронично и очень задевало по самолюбию. Нечаеву и самому было тошно, но ему хотелось сделать все именно так. Он не мстил, а показывал обратную сторону медали светлого будущего, которое холили и лелеяли, не замечая откровенного пиздеца. Слова в горле застревают от нахлынувшей обиды, но Дмитрий только вздыхает раз, а потом второй, понимая, что изменить тут ничего не сможет. В крови вскипает неприятная злость стоило просто взять в руки оружие. Ствол охлаждал зудящую после нескольких часов писанины ладонь, немного заземляя. И сколько же ему понадобится времени чтобы привыкнуть? В детстве отец пару раз разрешал пострелять по уткам и с каменным выражением лица заставлял бежать через топь, чтобы забрать «добычу». Теперь же добычей стал он сам. Это чувствовалось по тяжёлому взгляду, что давил на затылок. Нечаев двигается бесшумно, что совсем не вяжется с его природными габаритами (все дело в тренировках Аргентума и просто везучестью), поэтому при резком развороте не врезаться в него было невозможно. И снова гляделки, только сейчас продержались оба до конца. Один двигался на чистом упрямстве, второй с хладным спокойствием ждал, когда все это закончится. После пары пробных выстрелов немеют пальцы от напряжения. Как оказалось сложно удерживать руки в правильной позиции и уж тем более непривычно переключаться с бюрократа в «вояку». Из десяти пуль в какой-то воображаемый центр мишени не прилетела ни одна. Сеченов на зрение не жаловался…открыто, но без очков ему было тяжеловато разглядеть среди мутных образов вдалеке то что нужно. За подбородок хватаются твердо пропахшие табаком пальцы и вот уже недовольный Нечаев снова взирает сверху вниз.       — Давайте я поставлю на то, когда вы перестанете меня обманывать и начнёте вести себя честно, а вы будете продолжать изображать из себя невесть кого. И тогда я проиграю все. Дмитрий не чувствовал себя провинившимся школьником, но терпкий и колючий осадок внутри остался. Задело за живое — значит правду говорит. Поэтому он тянется вперёд, чтобы обнять, и не встречает сопротивления. Ему нужно как-то успокоиться и перестать по каким-то странным причинам дрожать. Храз обвивает запястье прижатой к чужой талии руки и обжигает током. За это сразу получает недовольное шипение от носителя и скрывается только после третьей шипелки. На полигоне тихо. Слышен только лёгкий треск ламп, которые давно уже требовалось заменить. Тренировочные манекены в виде списанных Вовчиков будто бы следили за ними из темных углов. Сложенные ровно в груду оно немного напрягали, но не более. Руки, конечно, чесались в желании кинуть туда Швед, но если их не спровоцировал выстрел, то все точно в порядке. Теплое дыхание на шее сбывало с толку сильнее чем обнаруженный некоторое время назад корсет, который снова прощупывался через жилетку. И так все это манило своей неправильностью, что собраться с мыслями получалось через силу. Сложновато было продраться через запах цитрусового парфюма и хрупких на вид рук, что обвивали полукольцом талию. Если бы не происходящий в целом пиздец, то сердце бы точно колотилось как сумасшедшее, но по итогу оно лишь сбилось с ритма, расплескав по щекам румянец. Переиграть самого себя не получается от слова совсем и руки сами отталкивают от себя тот самый «нож в сердце».       — Сережа, от себя не убежишь. Я не слепой был все это время и сейчас все вижу, — наваждение слуховое и визуальное смаргивается в отчаянных попытках прийти в себя, — Сереж, что-то случилось? Вот теперь правильный удивленный возглас вливается в уши так правильно и так вовремя. Остаётся только в отрицании помотать головой, признавая временную капитуляцию. Они точно оба прокляты, раз судьба и жизнь заставляет из раза в раз так сталкиваться, заставляя либо враждовать, либо работать, либо идти на поводу у неверных чувств. Дмитрий не дожидается внятного ответа на свой вопрос и устало трет висок, морщась от запаха металла. К такому ещё надо привыкнуть. Оружие все же не протирка или скальпель, что так…легко вспарывал кожу, оголяя мышцы, а после внутренности. От воспоминаний о прошлом хирурга тошнота слишком быстро подкатилась к горлу, что пришлось на панике пить быстро воду.       — Если вы также хлещете воду с водкой в пропорциях 50 на 50, то мне страшно.       — Что? — ответ сам растекается по жилам в виде тепла и обжига горла. Голова идёт кругом и перед глазами сразу все становится таким масляным, плавным, с переплетением чуть кривоватых мазков.       — Я ставил для себя, а для вас чуть ближе…ну раз уж так вышло, то будем решать проблему.       — Нет ник…как…их проблем. Нечаев хмыкает недоверчиво, но не спорит. Только с помощью Храза открывает бутылку с водой, потому что к правой привалилось полупьяное тело министра промышленности. Острый недостаток положительных эмоций сказывается на них двоих и о чудо…никто не начинает шутить или огрызаться. Подумать над всем хочется, но желание прикоснуться берет вверх. Под локоть там искренне осторожно взять, отмахнуться неловко от загребущих рук и наспех носом провести по линии острых скул. Табак, лимон и хвоя от волос заполнили своим ароматом все носовые пазухи. Сеченов пьёт не сказать чтобы редко, но размазывает его очень легко от любого объема алкоголя. Главное успеть влить в себя побольше чего угодно горячительного и чаще всего высокоградусного. «Серёжа совсем не знает сколько мы уже знакомы. И даже не подозревает, как мне не хотелось его куда-то отпускать, как ревновал к Штокхаузену, хоть им было проще собачиться…» Сложнее было не поддаваться хмельному очарованию и глаза в сторону отводить, чем закутывать в плед. Взъерошенная макушка обиженно выглядывала из недр мягкой ткани. И даже близко не похоже на того собранного почти всегда академика, который любого за пояс заткнет и уж точно никогда не позволит себе показаться на публику хотя бы чуть-чуть растрепанным. С учётом того, что у него начинался нервный тик стоило прядям вырваться из плена уложенной прически. Нечаев понимает, что сходит с ума на сто процентов и не долей меньше. Потому что с неимоверной тягой притаскивает его целиком и полностью к нему. К тому, кто перевернул все с ног на голову, не забывая оплетать золотистой паутиной лжи (читать — обмана, недоговорок). И каждый долбанный раз почищенные мозг нажимал на невидимый рычаг, включая режим покорной и радостной собачки. Сейчас же команды не было и бойцовский песик мог покорно не ждать указаний, он наоборот сам их раздавал.       — Будете нести ответственность за каждый шаг и уже без Штока под рукой. Не требовалось пояснений, чтобы понять о чём идёт речь. О поцелуе в щеку тоже. О смазанных прикосновениях губ, не несущих в себе почти никакого интима, разве что лёгкие и немного тоскливые чувства. Сережа переложил на худые плечи весь эмоциональный спектр и просто замкнулся в себе, уткнувшись взглядом в потолок. Ему не хотелось смотреть на размеренного алкоголем и теплом Дмитрия и, в особенности, на его «побитый» внешний вид. И все же это не мешает совсем лечь рядом, прижавшись спиной, а после птичка сама влипла в сети, развернувшись и уткнувшись носом в горячую шею. Долго такое растягивание резины продолжаться не могло. Сеченов умел ходить кругами и около всего, что происходило. Терять концентрацию на работе он не стал, но вот мысли дополнительные появились. К тем, что уже лежали отложенные в темный угол давным-давно. Прикрытые пылью и чувством вины, а может даже угрызениями совести. Чего только не грызет уважаемых людей когда они ведут себя не особо этично и правильно. И каждый заданный вскользь и будто невзначай вопрос медленно, но верно приближал к разгадке. К распутыванию клубка сплетённых эмоций. Нечаев и зудеть от недовольства всем и вся практически перестал. Только иногда вздыхал, напряженно сводя руки за спиной и брови к переносице. Ему казалось, что каждый шаг приближает его к пропасти, из которой будет практически нереально выбраться. Особенно понимание приходило тогда, когда руки на автомате ложились сначала на плечи, потом на талию и уже одна свободная ладонь обхватывала чужую. Придерживая пистолет конечно же. Обучение проходило не так гладко и это вполне ожидаемо, учитывая каждый нервный срыв по поводу и без у обеих сторон. Сережа быстро перестал считать все моменты, когда у него сердце сбивалось с ритма. И быстро перестал понимать почему не пытается сам всадить пулю в эту умную голову, а наоборот только вжимается грудью в худую спину и вдыхает тайком снова и снова запах волос. И все, наверное, только для того, чтобы не чувствовать себя одиноким. У него все ещё был Храз/Захаров который, вопреки своему истинному Я, слишком часто отмалчивался. Хотя скорее всего было много чего сказать, но по личным причинам ИИ не влезал, предпочитая просто рандомно шипеть эфиром или колкость одну по приколу вбросить. Захарову все ещё были не интересны люди, особенно когда все проходило вполне себе гладко.       — У вас лучше получается, можете когда захотите, — Нечаев выставляет на стол новую обойму и наблюдает, как Сеченов меняет ее, убирая старую пустую. Смотрит при этом на руки, что уже не дрожат от испуга и уже вполне уверенно проверяют все и как пальцы поднимаются правильно, чтобы не зажать случайно кожу при замене. Несколько бравых щелчков и оружие снова в полной боевой готовности. Тяжёлое и пышущее сквозь комбинезон жаром тело осторожно накрыло собой худую спину. Прикосновение губ к затылку стало полной неожиданностью и поэтому пистолет в ладони дрогнул. Пальцы все же сдержали трясучку и смогли удержаться на курке. Выстрел оглушил как обычно, но ощущения после него были совершенно иные. Нечаев ничего не говорил, но после каждого удачного попадания прикусывал чувствительную кожу и прижимался особенно сильно губами. Обдавал теплым дыханием розовеющие уши и кажется довольно урчал. Удивительно, но это будоражило воображение и одновременно успокаивало.       — Серёжа? — слишком явная вопросительная интонация немного спугнула и сразу стало холодно, — Нет-нет, не уходи. Дмитрий откладывает оружие в сторону, напоследок касаясь кончиками пальцев горячего металла. Вроде бы пока не так долго взаимодействовал с ним, но уже постепенно привыкал к ранее неприятной тяжести. Обвить руками шею, заключив ее в тесное кольцо, оказалось довольно легко. Да и полный разворот немного сбил с толку, что Сережа сделал шаг назад, но за ним продолжили идти. Сердце сразу затрепетало и сжалось от боли одновременно. Слишком многое ещё не принято и столько всего надо обдумать, но так хотелось поддаться чувствам. Даже сквозь покрывшиеся горькой корочкой душевные раны от привираний и недоговорок. От первого поцелуя сносит крышу моментально. По венам после прикосновения губ к губам растекается нежная тоска, что сворачивается в мурчащего кота где-то рядом с легкими. Обхватывает лапами одно, а хвостиком другое, что сразу становится трудно дышать. Сережа упругое и жаркое железо, а Дмитрий тонкая звенящая струна. И они оба, сталкиваясь иногда зубами, не могут не всхлипывать в секундных перерывах между поцелуями. И оба замирают на мгновение, когда касаются языками, прежде чем полностью утонуть в своем удовольствии. Давно у них не было такого: влажного жара, ниточек слюны, сбегающих с уголка губ, полыхающих щек и… Бедро прижимается к бедру, а после и беззастенчиво разводит острые колени в сторону. Ноги сразу подгибаются от прострелившего низ живота удовольствия, что растекается ядом внутри. Слишком сложно начать и слишком сложно себя отпустить, дать отмашку, что все хорошо и никто не осудит. Нечаев тащит за собой, идя спиной назад, потому что прекрасно знает что, как и где тут устроено. И поэтому, уже не так робея, укладывается на тренировочные маты. Чужой костюм уже безнадежно смят и галстук криво уехал в сторону, открывая вспотевшие на жаре ключицы. Картина, заслуживающая кисти настоящего мастера. Пуговицы жилета поддаются очень легко, а вот тонкие ленты и шнуры, удерживающие корсет, остаются на месте. И пальцы сразу смыкаются на талии, обходя каждый изгиб, каждое кружево и каждую петельку. Будто ничего красивее нет. Сеченов смущён и взгляд отводит немного в сторону, но все равно садится полностью между разведенных ног. Сейчас казалось со стороны, что позиции понятны и скоро будут обыграны, но все обстояло иным образом. Тихий свист расстегиваемой ширинки и лязг пряжки ремня тонут в шепоте языка любви. Под тканью костюма так жарко, что Сережа делает вид будто обжёгся и спешит стянуть брюки. Его ласково треплют по затылку, вплетаясь пальцами в косички. Это было так приятно по ощущениям, что хотелось сделать это снова и снова. Храз вообще не планировал в этом участвовать, поэтому просто с ворчащим вздохом погасил почти весь основной свет на полигоне. Портативный рюкзак оказался как никогда кстати, ведь никто же не запрещает таскать в нем все что угодно. Смазка в неумелых руках уляпывает все вокруг и от такой неловкости даже как-то легче становится. Сеченов сразу расслабляется и относительно доверчиво позволяет все. Целовать и оставлять засосы на внутренней поверхности бедра и толкаться внутрь до звёздочек перед глазами. Первые ощущения всегда самые болезненные и они уходят не скоро, но хотя бы подавляются прикосновениями к другим частям тела: стоящему члену, припухшим губам и покрытую пятнышками шею. Серёже было сложно сдерживаться, но он терпеливо ждал кивка и только после него стал двигаться увереннее. Вгрызаясь зубами в плечо, где рубашка была задрана. Теплая кожа такая бледная и такая чистая, что быстро пачкается под яростным напором. Шипение и стоны не успевают оформиться, как с языка скатываются новые и новые. Будто водопад срывает камни вниз, разбивая их в клочья. Под пальцами скользит шёлк корсета и его твёрдая основа приятно ощущается при каждом прикосновении. И так цвет идеально подходил под цвет глаз, что сложно было отвести взгляд от талии. Так и тянуло магнитом, что голова опускалась автоматом к тонкой вязи кружев. В ней и туман рассеивается стоит пальцами провести вдоль боков. Узость изгибов вообще сводит с ума, а аромат волос заставляет сердце трепетать быстрее и быстрее. Под бёдрами собирается неприличных размеров лужица смазки и это смущало до чёртиков. Сеченов ноги смыкает посильнее, чтобы никуда не отпускать ведь нет желания ни на секунду расцепляться. Голова идёт кругом, что даже не сосредоточиться. Ни думать ни дышать толком не получается. Будто магнитом тянет сильнее и сильнее, заставляя ногтями оставлять будущие алые борозды на плечах. Дыхание сбилось окончательно стоило лишь сменить позу, аккуратно перевернув на бок. От поцелуев так вообще лицо горит и все внутри, что даже на всхлипы пробивает. Новый приходится на торчащие ключицы и шея сама автоматически подставляется под жаркий рот. Дмитрий глаза открывает слишком неожиданно, что в голове сразу все становится безумно ясным. Будто спадает пелена страсти и туман чувств.       — Прости меня…я не заслуживаю и капли тебя. И это не принижение и не обесцениванием самого себя. Даже не думай, что я хочу вызвать чувство жалости, — Нечаев останавливается и отворачивает голову. Делает глубокий вдох и выдыхает слишком поздно. Через зубы с прерыванием на свист.       — Зачем сейчас?       — Я хотел тебе это сказать давно, Сережа, но решился лишь в это мгновение. Зубы смыкаются на бьющейся жилке, но даже и розоватого следа не оставляют. Только влажно языком обводят вспотевшую кожу. И долгий чужой всхлип заставляет сердце сжаться в маленький комочек. И дрожь требует сомкнуть руки в самую крепкую и надёжную клетку под лопатками. Не самый лучший момент, чтобы поплакать, особенно во время секса. Но когда у них все было как у всех?       — Простить прошу, но не сейчас, — в голубых глазах тоже плещется море, что грозит покинуть берега, но упорно держится в рамках. Сережа целует уже влажные от слез губы, облизывая осторожно припухлости после предыдущих жарких ласк, — люблю наверное потому что. Хвостиком вилять от каждой похвалы и внимания он уже точно не собирался, но вот откинуть и отбросить то, что уже давным давно накопилось желания точно не было. Секс у них точно выходит хорошо, что все внизу горит от удовольствия. Желание укусить приходит спонтанно, но, кажется, Сеченов совсем не против раз дрожит и стонет стоит зубам сомкнуться на аппетитной икре и части бедра чуть выше колена. Корсет не давал ему нормально дышать, но заботливо ослабленные шнуры облегчили немного жизнь. Искусственные ребра не давили и просто болтались на теле, придавая антуража ситуации. Нечаев голодно облизывается, пока толкается внутрь, придерживая под поясницей, потому что мечтает о том, как дальше будет смотреть на то, что под одеждой. Это сейчас спонтанно вышло, а вот в другой раз… обязательно. Стоило прикоснуться к чужом члену, размазать смазку по алой головке и сделать пару рваных движений как, закатив глаза, Дмитрий кончает и рвано стонет: «Сережа…» Этого и жадного сжимания нутра хватает, чтобы дойти до точки. Оргазм накрывает с головой стремительной волной. Выскальзывать из податливого тела, но толкнуться напоследок ничего не мешает. Маты влажные, как и задравшаяся до запачканного белым живота рубашка. Сеченов сипло что-то шепчет и утыкается сразу в основание шеи, прижимаясь в поисках тепла и защиты. Его обнимают, целуют во влажный висок и, урча, поднимают в воздух. Хорошо что портативный рюкзак позволяет вытащить из своих недр плед, чтобы обернуть целиком и полностью сонную «добычу». Никто и вопросов не задаёт, потому что просто не понимает и не видит знакомой прически галочкой и уже тем более даже лица. Сережа ревниво прижимает к груди и грубовато скалится на охрану у дверей. Аргентумовцы только управляются как надо и безмолвно отходят в сторону, пропуская. Вот от них точно ни слухов и ни сплетен не поступит. За такой сразу не то чтобы увольнение — чего похуже будет. В стенах ещё пока что не дома все ощущается иначе. Уютнее стало что-ли. Дмитрий смотрит устало и помогает себя раздевать, не скрывая собственных голодных взглядов, когда и перед ним показывается обнаженное тело. Он его сам лично собирал из множества осколков, да и видел много раз при осмотрах, но все никак не мог налюбоваться. И в ванной, прижимаясь спиной к широкой груди не мог удержаться от того, чтобы не устроить ладонь на покрытом шрамами бедре. Особенно сейчас был виден яркий контраст молочной белизны с засосами и полузагорелой. На шее дорожка внезапных поцелуев прерывается, когда шампунь попадает в рот. Обиженно фыркнув и сплюнув приторную гадость, Нечаев еле заставляет себя вылезти из воды. Пенная вечеринка в любом случае затянулось на битый час, потому что ему пришлось смириться с тем, что только он один умеет отмыться за каких-то десять минут. И в который раз он продолжает удивляться, что находится махровый халат ему под размер, так ещё и идеально подходящий по цвету к глазам. Сеченов же выбирает любимый из тяжёлого шелка темно-горчичного оттенка. В воздухе ещё висела некоторая неловкость, но постепенно с разговорами она исчезала. Даже Храз не упустил возможности вставить язвительный комментарий. Свёрнутый в ящик проект Коллектива 2.0 будет ещё долго не давать покоя бессонными ночами. А Серёже ещё понадобится время, чтобы однажды утром, прижимаясь щекой к макушке во время готовки прошептать: «люблю».       — Блять… , говорит Рафик, отправленный вместе с уборщиками на полигон. За такое даже роботам нужно платить.