Коррупционер

      До своих сорока четырёх лет мне удалось дожить без особенных потрясений. Я вырос без отца, но мама делала всё, чтобы я из-за этого не переживал и не комплексовал. Школу, магистратуру и аспирантуру я закончил с отличием, после чего получил работу, которую искренне любил и делал с удовольствием.       Я женился довольно рано — тогда мне было двадцать два года. Сейчас моя жена работала стоматологом в муниципальной поликлинике, а наш сын недавно поступил на экономический факультет столичного университета. В общем, у меня была идеальная жизнь, в которой были мир, покой и взаимопонимание, за исключением одного вопроса.       Тем самым августовским утром сын опять поднял тему, которую мы обсуждали уже почти три месяца и никак не могли прийти к общему решению. Дело было в том, что он очень хотел в качестве подарка в честь поступления в университет получить квартиру в столице. Я был, что называется, «средним чиновником регионального уровня», у меня была неплохая зарплата, но просто так взять и купить квартиру, да ещё и в столице, мы себе позволить не могли. Я считал, что сын пока может жить в общежитии или снимать с друзьями квартиру, но в этом вопросе моя жена неожиданно встала на его сторону и заявила, что мы «должны дать мальчику хороший старт».       — Мы можем взять кредит! — раздражаясь, выкрикнула она.       — А как же мы будем его выплачивать? — с максимально возможным ехидством спросил я, предвидя бурю.       — Придумаем что-нибудь!       Действительно. Придумаем. Мы должны достать где-нибудь двадцать (а лучше сорок) миллионов рублей, добавить их ко всем нашим накоплениям и купить восемнадцатилетнему парню квартиру в столице. Кредит, конечно же, помог бы решить эту проблему, но вот на его выплату уходила бы почти вся моя зарплата, а мы совсем недавно выплатили ипотеку за нашу квартиру, и я, честно говоря, очень устал жить, отказывая себе в очень многом.       Я мечтал о долгой поездке в Париж и о новой бане на даче, о том, что, когда-нибудь смогу потратить свою зарплату на какую-нибудь ерунду, не мучаясь никакими угрызениями совести, однако теперь, похоже, мне придётся ещё лет двадцать прожить в режиме жёсткой экономии, потому что жена и сын на меня давили, а я уже не мог сопротивляться.       Однажды, когда мы обсуждали тему покупки жилья ещё довольно мирно, сын заявил мне, что он не понимает, почему я работаю на государственной службе и почему я не «кручусь», чтобы лучше обеспечивать собственную семью.       Что я мог ему ответить? Меня воспитали в духе совершенно других ценностей. Когда я был старшеклассником, всё громче стали говорить о том, что в нашей стране никто ничего не производит, крупного честного бизнеса не существует в принципе, а чиновники заняты только «распилом» бюджетных средств, получаемых от продажи народных богатств по не слишком высокой цене. Тогда всё чаще звучала идея о том, что нужно возродить старые идеалы — идеалы служения во благо государства и общества. Вдохновлённые пропагандой выпускники школ реже стали выбирать в качестве будущей специальности профессию менеджера или экономиста и становились инженерами, конструкторами, технологами, программистами, учителями, строителями, военными… Я не был исключением, и к тому же у меня была мечта — я видел себя борцом за чистоту окружающей среды, искренне желая посвятить свою жизнь тому, чтобы у всех нас было больше возможностей дышать чистым воздухом, пить чистую воду и есть здоровые и безопасные овощи и фрукты. Именно поэтому я и выучился на инженера-эколога и работал им уже почти двадцать лет, стараясь полностью отдаваться своей работе и делать её максимально честно и профессионально.       Моя семья никогда не бедствовала, но и богатой точно не была. У нас была большая квартира в самом центре нашего города, дача в пригороде, у каждого был неплохой автомобиль, и два раза в год мы вместе летали отдыхать в теплые края. Я искренне считал, что большего нам и не нужно. А оказалось, что я не «крутился» и вообще неудачник. И в глубине души, как это ни страшно признавать, я с сыном даже был согласен. Некоторые мужчины в моём возрасте были хозяевами крупных промышленных предприятий и были в состоянии позволить себе любой каприз, а я целыми днями изучал чертежи за вполне приличную, но всё же недостаточную, как выяснилось, зарплату.       Вот и этим утром обсуждение «нашей проблемы» ничем не закончилось, и я уехал на работу в ужасном настроении. Хорошо, что там меня не поджидало никаких потрясений.       Моя должность называлась довольно вычурно — «Начальник областного управления по проведению экологической экспертизы», хотя это самое управление состояло всего из трех человек — меня, моей помощницы Людмилы Аркадьевны и Юрия Александровича, совмещающего должности охранника и дворника, а летом ещё и садовника. Всё наше управление располагалось в небольшом двухэтажном домике, стоящем на тихой и уютной улочке окраины города. Первый этаж занимал мой кабинет с маленькой приёмной, а на втором этаже находился наш архив.       Моя работа заключалась в том, чтобы следить за исполнением законов об охране природы при строительстве зданий, дорог или ещё каких-нибудь крупных объектов. Я должен был анализировать различные документы, определять, как строительство повлияет на экологическую обстановку, и принимать решение о том, разрешать его или не разрешать. Конечно, большую часть работы выполнял компьютер, проверяя всякие технические параметры будущего объекта, я же по результатам этой проверки выносил своё решение. При этом если я находил в проекте какие-нибудь недостатки, я должен был составить план по их исправлению.       Раньше для выполнения такой работы требовалось несколько десятков человек, но сейчас, с развитием технологий, количество работников резко сократилось, а ответственность за принятое решение нёс только я.       Три дня назад мне для экспертизы прислали проект огромного торгово-развлекательного центра, который, по мысли архитекторов, должен был быть возведён в пригороде, где сейчас рос обычный среднерусский лес и текла ничем не примечательная речушка. И вроде бы, на первый взгляд, всё в этом проекте было отлично, но в разных его местах попадались мелкие нарушения, масса которых в определённый момент превысила критическую настолько, что разрешить строительство я уже не мог. С другой же стороны, ни одного, так сказать, вопиющего, и явно неустранимого нарушения не было, и я очень долго раздумывал над тем, запретить ли реализацию этого проекта вообще или всё-таки написать рекомендации по его исправлению. Промучившись день, я решился на второй вариант, о чём уже успел сильно пожалеть, потому что объем этих самых рекомендаций стремительно приближался к объему самого проекта.       В очередной раз сосредоточенно рассматривая план первого этажа и подземной парковки, я думал о том, что хорошо бы закончить с рекомендациями до вечера и отослать их заявителю, потому что сегодня пятница, и у меня было подозрение, что во время выходных я опять буду сомневаться в своём решении, а к понедельнику передумаю и все-таки запрещу это строительство.       — Вадим Евгеньевич, к вам посетитель по поводу торгового центра, — сказала Людмила Аркадьевна по внутренней связи.       — Пусть проходит, — ответил я, удивившись, потому что в этот день никого не ждал.       В мой кабинет прошёл пожилой высокий и стройный мужчина, в котором я узнал президента строительной компании «Пространство комфорта», пославшей тот самый с утра не дававший мне покоя проект. Он был довольно известным в городе предпринимателем, но лично мы никогда не встречались.       — Добрый день! — сказал он, демонстрируя безупречно белозубую улыбку.       — Добрый день, господин Шиловский.       — Когда я могу получить разрешение на строительство моего объекта? — без какого-либо перехода сразу спросил он.       — Как только я закончу экспертизу проекта, — в рифму ответил я, решив пока не говорить о том, что в целом я все-таки одобрил строительство, — а это произойдёт, по-видимому, не раньше понедельника.       — Ясно, — проговорил посетитель, — спасибо, что уделили мне время.       — Не за что, — немного растерявшись, сказал я.       Предприниматель ушёл, а я так и не понял, зачем он приходил. Моя работа никаких консультаций с руководством строительной фирмы не предполагала, а своё заключение по поводу проекта я должен был послать в их офис по электронной почте.       Потом я задумался о том, почему я не такой как он. Почему Шиловский Дмитрий Сергеевич строит торговые центры, а я целыми днями разбираю документы, которые даже потрогать нельзя? Понятно, что Шиловский был старше меня лет на двадцать, но и в моём возрасте он был уже очень богат и успешен и наверняка мог купить своим детям не одну квартиру в любом месте планеты.       Впрочем, размышлять о странном визите мне пришлось недолго, так как работа требовала своего продолжения.       Закончить заключение по поводу проекта к вечеру мне всё же удалось, и я, отослав все документы, с чувством выполненного долга поехал домой.       Дома я оказался первым из своих домочадцев (жена была в фитнес-центре, а сын уехал куда-то с друзьями), поужинал и решил ещё раз посмотреть в интернете, какие есть предложения на столичном рынке недвижимости, и как можно совместить мои возможности с желаниями сына.       Почтовая программа сообщила мне, что у меня три новых письма. Одно из них содержало в себе приглашение посетить бассейн, недавно открывшийся на соседней улице, второе сообщало, что в течение десяти дней мне будет предоставлена скидка на техническое обслуживание моего автомобиля, а третье нагло врало о том, что я зарегистрировался в онлайн-казино и выиграл какие-то деньги в покер. Покер я любил и неплохо умел в него играть, но в сетевых играх никогда не участвовал, считая, что выиграть там невозможно просто по определению.       Новостная лента гласила, что главным событием прошедшего дня стало обнаружение ещё одной жертвы серийного маньяка-убийцы, которого не могли поймать уже почти полгода. Я, как и большинство жителей нашего города, искренне недоумевал, как во время почти тотального видеонаблюдения можно безнаказанно совершать такие преступления, но на этот вопрос полиция ответить пока не могла.       Ещё в новостях упоминалось о том, что, по статистическим подсчетам, в России резко уменьшилось количество коррупционных преступлений, а также о том, что «ЦСКА» обыграл «Спартак» на своём поле и вышел в лидеры чемпионата.       Проглядев мельком все новости, я погрузился в изучение риэлторских сайтов.       Примерно через час раздалась мелодичная трель дверного видеозвонка. Я подумал, что это жена, и, не глядя на его монитор, распахнул дверь. Вместо жены в комнату ворвались четверо мужчин в полицейской форме, один из них схватил меня за плечи, затем меня ткнули лицом в стену, а руки стянули за спиной пластиковыми наручниками. После этого меня выволокли из квартиры и почти вынесли на улицу, где тут же запихали в белый фургон с ярко-синей надписью «Специальный антикоррупционный отряд полиции». Фургон сразу тронулся с места, увозя меня неведомо куда.       Ехали мы довольно долго — минут сорок, а, может, и дольше.       Полицейские сидели с каменными лицами и на мои вопросы никак не реагировали.

* * *

      Меня привезли в полицейский участок, отвели в комнату без окон, тщательно обыскали, затем усадили на стул, ножки которого были прикручены к полу, и, заперев дверь, оставили со стянутыми наручниками за спиной руками. Августовское закатное солнце ярко светило в чисто вымытое окно кабинета, придавая всему радостный оранжевый оттенок, но мне было страшно как никогда в жизни.       Через десять минут в комнату вошли двое полицейских. Один из них сказал, что мне присвоен статус «обвиняемый в совершении коррупционного преступления» и что я направляюсь в исправительный центр для коррупционных преступников, где и буду дожидаться суда по моему делу.       Я ничего не понял. Вроде все слова были знакомыми, но общий смысл от меня ускользал. Я — обвиняемый? В совершении коррупционного преступления? Я направляюсь в исправительный центр ещё до суда? За что? Всё происходящее было похоже на сон или на представление театра абсурда.       Ещё через полчаса я стоял перед работником того самого исправительного центра. Он сначала специальными кусачками разрезал мои наручники, а затем выдал мне комплект одежды для заключённого, зубную щётку, пасту, расчёску и безопасную бритву, после чего меня отвели в камеру.

* * *

      «Исправительный центр для коррупционных преступников» представлял собой небольшое учреждение, расположенное в компактном трёхэтажном здании, снаружи выглядевшее как детский садик. Вновь прибывшего обвиняемого помещали в одиночную камеру, где он и дожидался суда, а потом и исполнения приговора. Всего таких камер было двенадцать, и семь из них пока что были пустыми. Я знал, что центры для коррупционных преступников есть не в каждом российском регионе, потому что коррупционеров всё-таки было мало.       Учреждение не было похоже ни на тюрьму, ни на следственный изолятор, какими их любят показывать в фильмах. Потолок и стены везде были выкрашены белоснежной краской, а пол выстелен темно-синим линолеумом. В коридоре на подоконниках стояли цветы в горшках, а на полу на лестничном пролёте между первым и вторым этажами — огромный фикус в кадке.       Моя камера больше походила на номер в дешёвом отеле, чем, собственно, на камеру. В ней даже была ванная с простенькой душевой кабиной. В основной комнате стояла кровать, которая и занимала большую часть её площади. Возле кровати стояла белая пластиковая тумбочка. Под потолком на противоположной от двери стене было небольшое окно.       Всё это я разглядел, естественно, не сразу. Когда меня привели в эту камеру в тот самый вечер, и за мной с лёгким щелчком закрылся электронный замок, я ещё некоторое время в полнейшем ступоре стоял в полуметре от двери и не знал, что и думать. Потом я сел на кровать и просидел так до тех пор, пока не выключили свет, и электронный голос из динамика, встроенного над дверью, не скомандовал: «Отбой!». Я, не раздеваясь и не разбирая постель, лёг, свернулся калачиком и заснул, хотя до этого мне казалось, что заснуть в этом месте я в принципе не смогу.       Мне ничего не снилось.       Утром я проснулся от того же голоса, но уже командовавшего «Подъём!», а потом сообщившего: «Завтрак через тридцать минут, всем привести себя в порядок». Я умылся, почистил зубы и причесался. Это, конечно, заняло намного меньше отведённых тридцати минут. Потом я сел на кровать и снова попытался проанализировать, что же произошло.       Во-первых, я в тюрьме (про себя я решил называть это место именно так). Во-вторых, я обвиняемый в коррупционном преступлении. В-третьих, я невиновен, но это, наверное, неважно. Эти посылки складывались в неутешительный вывод: моя жизнь сломана.       Не бывает оправданных коррупционеров. Это как раз тот случай, когда понятие «подозреваемый» полностью тождественно понятию «осуждённый». Можно было, конечно, попытаться понять, в чём же именно меня можно обвинить. Взяток я не брал и никому их не предлагал, полномочия не превышал, властью не злоупотреблял. Я всегда делал свою работу исключительно честно и с полным соблюдением всех многочисленных законов и искренне не понимал, за что меня можно осудить.       Голос из динамика сказал: «Приготовиться к завтраку». Пока я думал, как именно следует «приготовиться к завтраку», дверь открылась, и мрачный охранник внёс небольшой поднос, на котором стояли тарелка с овсяной кашей и лежащим на краешке бутербродом с сыром и чашка какао (и это опять напомнило мне о детском садике).       Через двадцать минут охранник забрал поднос с посудой, а я погрузился в размышления о том, что мне делать и кто мне может помочь. Была августовская суббота. Кто захочет в такой день заниматься делом коррупционера? Ясно было, что ждать придётся минимум до понедельника.       Здесь нечем было заняться. Никаких компьютеров или хотя бы бумажных книг. Никаких прогулок или общения с другими заключенными. Просто камера с трёхразовым питанием и электронный голос.

* * *

      Понедельник, впрочем, начался так же, как и предыдущие два дня, которые я провёл здесь.       Подъём, завтрак, одиночество.       Однако примерно через полчаса после завтрака я услышал, что в коридоре происходит какое-то движение, кто-то переговаривался, слышались громкие уверенные шаги. Потом всё стихло, а минут через двадцать раздался крик. Это был даже не крик, а вой, полный отчаяния и неподдельной боли. Этот вой иногда прекращался, но потом возникал с новой силой. К этому невозможно было привыкнуть или не обращать внимания. Я понял, в чём причина этого крика, и от этого в моём желудке что-то сжалось от ужаса.       Вдруг я услышал, как щёлкнул дверной замок.       Дверь распахнулась, и ко мне в камеру вошёл мужчина, судя по форме, следователь.       — Добрый день, — без эмоций сказал он, — следователь следственного комитета Алексеев Даниил Анатольевич. Тюльпанов Вадим Евгеньевич?       — Здравствуйте. Да, это я.       — Господин Тюльпанов, вы обвиняетесь в вымогательстве взятки в крупном размере.       Меня бросило в холодный пот, а следователь продолжил:       — Назову доказательства, на которых основано обвинение: президент строительной фирмы «Пространство комфорта» Шиловский Дмитрий Сергеевич утверждает, что вы вымогали у него взятку за разрешение строительства торгово-развлекательного комплекса, и он вам её выплатил. Седьмого августа в пятнадцать часов тридцать шесть минут вам было перечислено пятьдесят миллионов рублей под видом выигрыша в покер в онлайн-казино, в пятнадцать часов тридцать девять минут того же дня вы утвердили разрешение на строительство. Анализ истории вашего веб-поиска показал, что вы интересовались покупкой недвижимости в столице примерно указанной ценовой категории. Дело передано в упрощённый антикоррупционный суд и назначено к рассмотрению на семнадцатое августа в четырнадцать часов. До этого судебного заседания вы имеете право один раз встретиться с адвокатом. Напоминаю вам, что совершение данного преступления влечёт за собой конфискацию имущества в размере, определяемом судом, высылку и отсечение от трёх до семи пальцев, начиная с пальцев ведущей руки, максимально болезненным способом в рамках процедуры, установленной законом. Вам понятно, в чём вас обвиняют и что вас ожидает? — пробубнил следователь, почти не делая пауз и не меняя интонации.       Я почувствовал, что моё сердце забилось часто-часто. Мои худшие опасения подтвердились. Вымогательство взятки в пятьдесят миллионов рублей практически не оставляет мне никаких шансов не только на оправдание, но и на простое выслушивание моих доводов.       С большим трудом я кое-как выдавил:       — Да, понятно.       — Очень хорошо, — прокомментировал следователь и принялся что-то печатать на планшете. — Вопросы у вас есть?       — А как же видеонаблюдение в моём кабинете? — спросил я.       — На видеозаписи видно, что Шиловский смотрит в ваш монитор, а что именно монитор в этот момент показывает — не видно. Шиловский утверждает, что вы напечатали требование о передаче взятки под угрозой запрета строительства его объекта и продемонстрировали это требование ему.       — Если там ничего не видно, значит, меня защищает презумпция невиновности!       — Действие презумпции невиновности относительно коррупционных преступников давно остановлено, вам ли не знать.       Я не нашёлся, что на это ответить.       Следователь тоже молчал, а потом закончил печатать и посмотрел на меня:       — Ещё вопросы есть?       Я помотал головой.       — Тогда моя работа здесь окончена.       Следователь ушёл, а я снова услышал те ужасные вопли. Это и было то самое «отсечение пальцев максимально болезненным способом», которое в данный момент и осуществлялось кому-то из тех, кто до этого сидел в одной из камер исправительного центра.       Я дал себе слово, что, если меня осудят (ну, или когда меня осудят) и будут отрезать мне пальцы «максимально болезненным способом», я изо всех сил буду пытаться не кричать.

* * *

      Прошла неделя с тех пор, как меня арестовали. Опять была пятница, и я ждал встречи с назначенным мне адвокатом. В понедельник уже должен был состояться суд.       Для этой встречи меня отвели в отдельную комнату в конце коридора, в которой было окно, и я впервые за эту неделю увидел улицу — там по-прежнему было позднее, но всё ещё жаркое лето. Люди шли по своим делам как ни в чём не бывало, проезжали машины, и наверняка в некоторых из них счастливые семьи направлялись за город на отдых. Проехал мимо городской автобус номер двадцать три, а за ним — команда велосипедистов в жёлто-красной форме.       В комнате для встреч кроме железного стола и двух стульев ничего не было. На полную мощность работал кондиционер, поэтому было довольно холодно и казалось, что жаркую улицу за окном показывают на экране.       Посвятить время разглядыванию заоконного пейзажа мне удалось, потому что мой адвокат (а вернее адвокатесса) постоянно отвлекалась на телефонные разговоры, явно не имеющие никакого отношения к моему делу. Это была худенькая и невысокая женщина лет пятидесяти, одетая, несмотря на жару, в строгий серый брючный костюм и закрытые черные туфли на шпильках. Похоже, у неё было много других, интересных и денежных дел, но она вынуждена была отработать обязанность по бесплатной государственной защите коррупционного преступника. Я не возражал против её разговоров, ведь пока она говорила, я не сидел в осточертевшей мне камере. Наконец, она закончила свою беседу и посмотрела на меня.       — Извините, Вадим… э-э-э…       — Евгеньевич, — подсказал я, — так что вы можете сказать о моём деле?       — Ещё раз извините, но, похоже, в вашем деле всё ясно. Взятка под видом выигрыша в онлайн-казино. Изящно, но ужасно неоригинально. Девяностопроцентная конфискация и отсечение от трех до семи пальцев, — тут она замолчала и бросила быстрый взгляд на мои руки.       — Максимально болезненным способом?       — Ага, — беззаботно проговорила адвокатесса, — максимально болезненным способом. Это означает…       — Я знаю, — перебил я её, а она снова посмотрела на мои руки, — и я никогда ни у кого не вымогал взятку. И никогда их не брал. И в тот день тоже не брал, — зачем-то уточнил я.       Она как-то неопределённо фыркнула, и тут я понял, что даже моя защитница мне не верит.       — Я — честный человек, хороший профессионал и отличный руководитель, — добавил я. И ещё: я никогда не играл в онлайн-казино.       — К сожалению, доказать этого вы не сможете. И вообще выглядит всё так: в пятнадцать тридцать шесть вы получаете пятьдесят миллионов рублей, а в пятнадцать тридцать девять отправляете положительное заключение относительно строительства торгового комплекса. Да, в двенадцать двадцать две к вам лично приходил президент строительной компании «Пространство комфорта». Этот факт был зафиксирован, по меньшей мере, пятнадцатью камерами видеонаблюдения. Думаете, этого недостаточно, чтобы вас осудить? — быстро и зло проговорила адвокатесса.       — А я думал, вы должны меня защищать.       — Так и есть. И я попробую сохранить вам хотя бы пять пальцев. Но вы должны перестать надеяться, что вас оправдают.       — Да какая уж тут надежда.       У адвокатессы снова зазвонил телефон, и я понял, что её разговор со мной закончен.

* * *

      Вечером, сидя на тюремной койке, я размышлял о том, почему врагами государства являются не убийцы, грабители и насильники, а тихие и мирные коррупционные преступники, к которым, несмотря на мою полную невиновность, я уже начал причислять и себя. Любому, даже самому жестокому маньяку, полагается суд по всем правилам с прокурором, профессиональным адвокатом, присяжными и судьёй, досконально взвешивающим все доводы сторон. Обычных уголовников отправляют в исправительные колонии, где они работают, периодически общаются с друзьями и родственниками, а иногда получают дополнительное образование. И вот у них-то имущество не отбирают и пальцы им не отрезают.       Говорят, раньше коррупционеры причиняли настолько крупный ущерб государству и обществу, что коррупционное преступление пришлось приравнять к государственной измене. Не знаю, насколько это соответствовало действительности. Я в своей жизни ни с какими проявлениями коррупции не встречался, однако мне изредка попадались новости о том, что где-то осудили коррупционера. Иногда среди правозащитников вспыхивали дискуссии на тему необычности и жестокости наказания, предусмотренного законом для таких преступников, но они ни к чему не приводили. Считалось само собой разумеющимся, что у коррупционера необходимо отнять всё нажитое им за годы службы, а также сильно его унизить: человек, ранее обладавший властью и деньгами, терял не только своё положение в обществе, но и лишался шансов каким-либо образом его исправить, хотя и не проводил долгие годы за решёткой. Кроме того, сама процедура была невыносимо болезненной (или, как выражался закон, «максимально болезненной»).       Раздумывая об этом, я ни к каким определённым выводам не пришёл, только сильнее разнервничался и поэтому до глубокой ночи не мог уснуть.       В понедельник меня сразу после обеда снова отвели в комнату для встреч, где и должен был состояться суд.       Адвокатесса уже сидела на одном из двух стульев, опять сосредоточенно болтая по телефону. Я тихо поздоровался и присел рядом с ней. Вошёл работник исправительного центра и повесил на стену большой экран, по которому ровно в четырнадцать часов началась трансляция из зала суда.       — Дело номер два-восемь-три-ноль-семь-дробь-один. Российская Федерация против Тюльпанова Вадима Евгеньевича. Председательствующий судья Михайлов Максим Николаевич, — скороговоркой проговорил он, сделал паузу, посмотрел на меня и мою защитницу и продолжил: — Суд, рассмотрев совокупность доказательств, приходит к выводу о том, что Тюльпанов Вадим Евгеньевич виновен в вымогательстве взятки в крупном размере. Предложение прокурора о наказании: отсечение семи пальцев, высылка и девяностопроцентная конфискация имущества. Ваши доводы?       У меня потемнело в глазах, а в висках застучало. Я знал, что суд будет быстрым, но и не подозревал, что настолько.       — Мы считаем, что отсечение семи пальцев и девяностопроцентная конфискация — слишком строгое наказание. Наше предложение — отсечение трёх пальцев и семидесятипроцентная конфискация имущества, — деловито произнесла защитница так, как будто речь шла о цене на помидоры на рынке.       — Хорошо. Итак, суд постановил: назначить Тюльпанову Вадиму Евгеньевичу, признанному виновным в вымогательстве взятки в крупном размере, наказание в виде отсечения пяти пальцев ведущей руки, высылки и восьмидесятипроцентной конфискации имущества. Решение окончательно и обжалованию не подлежит. Исполнение приговора назначить на двадцать восьмое августа в тринадцать часов, — судья стукнул молотком, и экран погас.       На этом суд и закончился, адвокатесса, снова треща по телефону, быстро ушла из комнаты для встреч, а меня отвели в камеру.       Суд продолжался минуты три.

* * *

      Через три дня после этого «суда» охранник вечером вместе с ужином принес мне две тоненькие брошюры, которые назывались «Отсечение пальцев: процедура и последствия» и «Конфискация имущества: процедура и последствия», а также два жёлтых конверта.       Я распечатал один из конвертов и достал из него сложенный втрое документ, который гласил, что моя жена оформила развод. Во втором конверте содержалось уведомление о том, что восьмидесятипроцентная конфискация моего имущества уже состоялась. Теперь у меня нет квартиры с большинством вещей, которые в ней находились, автомобиля, дачи и большей части денежных средств. Моей жене и сыну выделено социальное жилье «в виде двухкомнатной квартиры», а мне после освобождения тоже будет предоставлено социальное жилье «в виде комнаты в общежитии», и за неё с меня будут взимать плату из оставшихся у меня средств. А ещё меня должны были выслать в другой российский регион.       Вот так всё оказалось просто. Теперь у меня нет жены. Теперь у меня нет никакого своего имущества. Видимо, теперь у меня не будет и будущего.       Брошюру про отсечение пальцев я решился прочитать только за день до самой процедуры. Мне вдруг показалось, что полное знание о процессе хотя бы немного уменьшит мой страх.       Я слышал, что будет очень и очень больно, но не мог понять, почему осужденные не теряют сознания от этой боли. Ответ на этот вопрос мне и дала та самая брошюра.       Собственно, максимальную боль во время процедуры обеспечивало не само по себе отсечение пальцев, а использование препарата под названием «Антишок».       «Антишок» был своего рода неудавшимся изобретением. Первоначально он задумывался как особое средство, используемое военными во время боевых действий, которое очень сильно увеличивало концентрацию внимания, снимало чувство усталости и повышало работоспособность. Однако его основная задача сводилась к тому, чтобы исключить потерю сознания, а также инфаркт или инсульт от болевого шока, вызванного ранением. По мысли создателей «Антишока», даже раненый солдат должен был быть готовым выполнить свою задачу до конца. Проблема, так и не решённая на стадии тестирования препарата, заключалась в том, что «Антишок» вовсе не удалял болевые ощущения, а, наоборот, усиливал их, хотя организм и не мог отреагировать на них, естественным образом отключив сознание. Именно поэтому «Антишок» в армии так и не нашёл широкого применения, зато кто-то придумал использовать его для наказания осуждённых коррупционных преступников. Наверное, это был садист-извращенец, дорвавшийся до власти.       Я попытался представить боль, которую мне придётся испытать, но это мне не удавалось. У меня никогда не было серьёзных травм, и я за всю свою жизнь не сломал ни одной кости. Конечно, у меня были какие-то порезы, ожоги и растяжения, но все они были не очень болезненными и зажили без последствий.       Кстати, помимо обещания жуткой боли, брошюра ещё и пугала особыми последствиями предстоящей мне процедуры. Главным из этих последствий было положение о том, что непосредственно после отсечения пальцев мне обработают раны, но потом я не смогу получить никакую медицинскую помощь, если она мне потребуется после проведения процедуры и будет с нею связана. В брошюре был длинный список тех медицинских действий, которые было запрещено проводить со мной всем медицинским учреждениям под страхом лишения лицензии. Я прочитал этот список и остался в недоумении: в нём были не только понятные и логичные «обезболивание любыми препаратами», «шлифовка шрамов» и «лечение фантомных болей», но и такие странные позиции как: «лечение воспаления лёгких», «лечение острого ларингита» и «лечение желудочно-кишечных расстройств». Такой запрет действовал в течение одного года после проведения процедуры, а любое восстановление пальцев (как подчеркивала брошюра — «если такая технология будет изобретена») мне запрещалось пожизненно.       Объявили отбой, выключили свет, и читать я больше не смог.       Ночь я провёл ужасно — сначала никак не мог уснуть, потом мне приснился кошмар, в котором мне отрубал всю руку целиком палач в средневековом красном колпаке с прорезями для глаз и кожаном фартуке. После этого сна я даже не пытался заснуть, так и просидев на кровати до завтрака.       Почему они назначили процедуру на тринадцать часов? Почему не с утра? Ответ на этот вопрос я получил сразу после завтрака, из которого, к слову, я не смог ничего заставить себя съесть.       Оказалось, что я в этот день буду не первым, в отношении кого будут приводить приговор в исполнение. Этот факт я узнал, когда услышал первые крики.       Я сел на кровать, закрыл уши руками и зажмурился. Я не смогу этого пережить. Мне пришла в голову мысль о том, что хорошо бы было, если бы прямо сейчас у меня случился инфаркт.       Вдруг щёлкнул замок, дверь открылась, и мне скомандовали: «Выйти из камеры!». Удивившись, потому что сейчас ещё было только примерно десять часов утра, я вышел. Двое охранников отвели меня к комнате, из которой доносились те самые крики, усадили на лавку в коридоре, приковали к этой лавке наручниками (для этого в ней было установлено специальное кольцо) и ушли.       Заключённые сидели в камерах, охранники — в своей комнате. Мимо меня никто не проходил, и не было слышно никаких посторонних звуков. Сначала была абсолютная тишина, а потом раздавался крик, который всё больше переходил в стон, полный какого-то уже животного отчаяния.       Я не мог ни закрыть уши, ни сбежать, ни отвлечься, и мне всё сильнее хотелось закричать самому от ужаса. Нужно было срочно успокоиться. Я вспомнил, что в юности, когда приходилось сдавать экзамены, я внушал себе, что, хоть сейчас и страшно, вечером я уже буду дома, и мне будет хорошо и спокойно. Вот и сейчас. Конечно, будет больно, но после этого я буду свободен и смогу, наконец, выйти из камеры на улицу. Да, а потом меня отвезут в социальное жилье в другом городе, в котором я буду жить один, потому что жена со мной развелась, без работы, ведь никто не возьмёт себе в сотрудники коррупционера, и без пальцев на правой руке. Обнадёживающая перспектива, нечего сказать.       Я закрыл глаза, прислонился затылком к стене, прислушался к себе и стал считать удары сердца. Всё. Будет. Хорошо. Всё. Будет. Хорошо. Но всё это помогало мало — мой желудок сжимался от спазмов, коленки дрожали, а ладони были совсем мокрыми.       Через некоторое время в страшную комнату вошли двое охранников и минут через пять вышли, поддерживая под локти человека, который переставлял ноги с трудом. Я вдруг с ужасом понял, что это женщина. У неё были забинтованы обе кисти, и было непонятно, скольких пальцев она лишилась. Вся её тюремная рубашка была мокрой от пота, а кое-где на ней видны были брызги крови. Судя по выражению лица только что наказанной, полному неподдельного страдания, она совершенно не понимала, где находится и что только что произошло. Охранники медленно, но настойчиво увели её.       Я понял, что, как только они вернутся, наступит моя очередь, и вспомнил, что давал себе обещание как можно дольше не кричать.       Из приоткрытой двери комнаты для исполнения приговора теперь доносились вполне мирные звуки: слышно было, как играет какая-то попсовая музыка, звякала посуда, иногда лилась вода. Потом запахло кофе. Видимо, палач (я называл его так) решил передохнуть между двумя процедурами.       Охранники вернулись минут через десять и сняли с меня наручники. Я встал и, повинуясь приказу, на негнущихся ногах прошёл к палачу.       Комната была похожа на тот стоматологический кабинет, в котором работала теперь уже бывшая моя жена. В центре комнаты стояло белое кресло с ремнями, а возле него располагался небольшой столик с инструментами, накрытыми белой салфеткой.       Кроме меня и охранников в комнате находилось ещё двое: миниатюрная женщина лет сорока и огромный, высокий и мускулистый, мужчина лет тридцати. Оба были одеты в зеленую хирургическую форму.       — Здравствуйте, — дрожащим голосом сказал я, помня слова мамы о том, что никогда не помешает быть вежливым.       — Добрый день, — удивившись, не сразу ответила женщина. — Вам необходимо посетить туалет, потому что «Антишок» препятствует нормальному мочеиспусканию на протяжении всего периода своего действия.       Ну, если необходимо, значит, необходимо. Когда я вышел из туалета, охранник угрюмо приказал сесть в кресло и взял в руку электрошокер, намекая мне, что если я не подчинюсь, меня усадят туда силой.       Я подошёл к креслу и сел в него. Охранники застегнули ремни, которые проходили через мои щиколотки, колени, пояс и грудь. Мою левую руку приковали к креслу наручниками, а правую зафиксировали несколькими ремнями на специальном подлокотнике. После этого охранники ушли, оставив меня наедине с моими палачами.       Женщина подошла ко мне, и я увидел прикрепленный к ее форме бейджик, на котором было напечатано: «Доктор, пенитенциарный исполнитель, Иванова И.С.». Она расстегнула на мне рубашку до пояса и наклеила на левой стороне моей груди датчик, соединённый с кардиомонитором. Кардиомонитор показал, что мой пульс в данный момент составляет сто тридцать два удара в минуту, а давление — сто сорок на девяносто.       — Будет очень больно, — сказала доктор «Иванова И.С.», — но вы постарайтесь, чтобы пульс не превышал двести сорок ударов в минуту.       Постарайтесь? Двести сорок? Даже когда я в юности интенсивно занимался спортом, мой пульс ни разу не превысил отметку в сто девяносто два удара в минуту. Что же они будут со мной делать? От этих мыслей мой ужас только усилился и поднялся со ста тридцати двух до ста пятидесяти шести ударов в минуту.       Женщина поставила к креслу табурет, убрала салфетку со столика и взяла пакет с бледно-жёлтой жидкостью. На этом пакете была надпись «Антишок». Очень ловко соединив этот пакет с трубками и иглой и подвесив всю систему на стойке, она поставила мне капельницу в левую руку.       Окружающая обстановка стала меняться. Всё приобрело невероятно чёткие очертания, ощущения обострились до предела. Очень болезненно чувствовался укол от иглы капельницы, холодный металл наручников на запястье, а писк датчика, фиксирующего удары моего сердца, казалось, отдавался болью в висках.       Цифры на мониторе замелькали. Сто пятьдесят восемь, сто семьдесят, сто девяносто, сто девяносто восемь, двести пять… Стало очень жарко.       Доктор Иванова села на табурет, достала упаковку ватных тампонов, которые были пропитаны какой-то остро пахнущей жидкостью, и быстрыми движениями протерла ладонь и каждый пока ещё мой палец правой руки. Затем она взяла чёрный маркер и провела на каждом пальце линию, которая, видимо, означала, что именно тут и нужно резать. От каждого моего пальца должно было остаться не более полусантиметра.       — Готово, — сказала она, вставая и обращаясь к мужчине, который всё это время сидел на табурете в противоположном конце комнаты.       Он медленно поднялся, надел хирургическую шапочку, прозрачные защитные очки и, что было вполне логично, широкие наушники. Затем он подошёл к раковине, вымыл руки, вытер их полотенцем и надел хирургические перчатки.       После этого он сел рядом со мной и достал из лотка на столике свой пыточный инструмент. Больше всего это было похоже на большие металлические кусачки для кускового сахара, которые были у моей бабушки. Я заметил, что эти кусачки совсем не острые. Видимо, мои пальцы будут не столько отрезать, сколько передавливать.       «Только не кричать, только не кричать, только не кричать!» — думал я, закрыв глаза и стиснув зубы.       В следующую секунду мир взорвался. Это была чистая, ничем не заглушённая боль. Сначала она сконцентрировалась в строго определенной точке — там, где ещё пока был мой мизинец, а потом разлилась по всему организму, затопив каждую его клетку. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, и каждая мышца в моём теле напряглась. Хрустнула кость, сжимаемая палачом с помощью его нелепого незаточенного инструмента. Он немного ослабил хватку, а потом снова навалился на рукоятки и стал буквально отрывать мой палец, потому что разрезать кожу и сухожилия с первого раза ему не удалось.       Я почувствовал вкус крови во рту — оказывается, я прикусил язык. Слёзы катились по лицу непрерывно, и воротник моей рубашки был совсем мокрым.       Сломался я в тот момент, когда мне «отсекали» третий палец. До этого я искусал весь язык, но не издал ни звука. Теперь я заорал во весь голос и уже не мог остановиться, хотя это и не приносило никакого облегчения.       Я не знаю, сколько продолжался этот кошмар, — для меня уже давно всё слилось в одну сплошную полосу боли и моего собственного крика.       Палач закончил свою миссию, и вернулась доктор Иванова, которая теперь уже мучила меня антисептиком и иглой, обрабатывая мои раны. Мне казалось, что она специально делает всё максимально медленно и неаккуратно, чтобы причинить мне как можно больше страданий.       Самым тяжёлым было то, что я оставался в полном сознании, а ощущения никак не притуплялись. Я чувствовал каждый укол иглы и то, как нить проходит сквозь мою кожу. Кроме этого и только что обработанные раны продолжали болеть.       Наконец, доктор Иванова закончила с наложением швов, отложила иглу и взяла со столика устройство, похожее на небольшой пистолет. Она приложила его к центру моей уже беспалой ладони и нажала на спусковой крючок — ещё тридцать секунд боли — и у мне под кожу вживили чип, который должен был сообщать медицинским работникам о том, что мне, коррупционеру, запрещено оказывать помощь. После этого доктор забинтовала мою правую кисть и вызвала охранников.       Минут через десять я уже сидел в специальном автомобиле, готовый к поездке в мой новый дом.       Теперь я был свободным человеком.       Часы на приборной панели автомобиля показывали половину седьмого, шёл сильный, совсем осенний, дождь. Я был в ступоре, никаких мыслей и чувств, кроме ноющей боли. И слёзы никак не прекращались.       Водитель сел за руль и посмотрел на меня, как мне показалось, с отвращением.       На то, чтобы добраться от исправительного центра до общежития, в котором находилась моя комната, ушло почти четыре часа.       Водитель остановился возле подъезда, достал с заднего сидения маленький пакетик, извлёк из него карточку с магнитной полосой и сказал мне:       — Это ключ. Третий этаж, комната триста восемь.       Я кивнул, взял карточку и положил её в нагрудный карман рубашки.       — Здесь ваши вещи и документы, — продолжил водитель и отдал мне пластиковую сумку, которая до этого тоже стояла на заднем сидении.       Я снова кивнул.       Водитель вышел из автомобиля, обошёл его спереди и открыл дверь с моей стороны. Я кое-как вылез из машины, взял левой рукой сумку и, не прощаясь с водителем, пошёл в подъезд. Из подъезда навстречу мне вышел мужчина в военной форме, который показался мне смутно знакомым. Он тоже задержал на мне взгляд, но на то, чтобы решить, кто это и откуда я его знаю, сил мне уже не хватило.       Комната триста восемь («два с половиной на три метра, с совмещённым санузлом» — машинально отметил мой инженерный мозг) должна была стать моим новым домом. В ней не было никакой мебели, зато было огромное окно, из которого был виден какой-то лес. В углу комнаты, возле двери, стоял большой белый мешок, к которому был прикреплён ярлык, гласивший: «Личные вещи В.Е. Тюльпанова (одежда и обувь), не изъятые в результате конфискации имущества».       Я подошёл к окну и сел на пол, прислонившись к стене. Правая кисть слегка пульсировала и продолжала болеть. Через некоторое время я лёг на пол и уснул.       Проснулся я, когда уже были предрассветные сумерки, и сразу же почувствовал, что меня сильно тошнит.       Это было начало самого ужасного месяца в моей жизни.

* * *

      Я чувствовал, что сил у меня почти не осталось. Я уже практически жил в ванной, сидя между раковиной и унитазом. Сначала я пил из-под крана пахнущую ржавчиной воду, а потом меня рвало. Иногда я, обессилев, засыпал на полу и просыпался если не от кошмаров, то от боли.       Сейчас, спустя почти три недели после наказания, мой организм продолжал страдать. Невыносимо болела правая кисть, болело горло, что-то болело с правой стороны под ребрами, постоянно болела голова и слезились глаза. За всё это время я почти ничего не ел, а в последние три дня и при одних только мыслях о еде меня сразу начинало тошнить.       Я смирился с тем, что скоро умру. Мне никто не поможет. Два раза я пытался вызвать врача. Мне казалось, что хотя бы в экстренных случаях меня должны спасти, но я ошибался.       Как-то я позвонил в службу спасения и сразу после приветствия услышал вопрос о номере моей электронной личностной карты. Как только я его назвал, мне тут же холодно ответили: «Оказание медицинской помощи вам запрещено» и прекратили разговор.       Во второй раз я набрал номер службы спасения через два дня и не стал ничего говорить. Через пять минут приехали спасатели, один из них навёл на меня специальный сканер, который считал под повязкой мой чип коррупционера. После этого он тоже сказал: «Оказание медицинской помощи вам запрещено», и вся бригада удалилась.       Таким же образом закончились и мои попытки заказать медикаменты через интернет. Все онлайновые аптеки требовали номер моей электронной личностной карты, а когда я его вводил, отказывались продавать мне даже перекись водорода.       По ночам я лежал на полу, подстелив под себя свою зимнюю спортивную куртку. Мне удавалось забыться минут на двадцать, после чего я просыпался от новых приступов боли, от которых не было никакого спасения. И мне становилось всё хуже.       Наступило очередное утро, и я вдруг отчётливо понял, что умираю. Кажется, наступила пора подведения итогов и прощания с этим миром.       Промелькнула мысль, что, если я выйду на улицу и умру там, меня хотя бы похоронят по-человечески. Собрав остатки сил, я встал и кое-как надел куртку. С кроссовками было значительно сложнее — я не мог завязать шнурки, так как любое касание чего-либо правой рукой отзывалось жгучей болью во всём теле. Решив не мучиться, я надел резиновые шлепанцы и вышел на улицу.       Конец сентября в этом году выдался тёплым и солнечным. Дул ветерок, пахнущий прелой листвой. Люди шли по своим делам, и никому не было до меня никакого дела.       Напротив дома, в котором я жил, был небольшой сквер. Я, пошатываясь, дошёл до него и сел на первую свободную скамейку. Откуда-то играла весёлая музыка. Двое пенсионеров на соседней скамейке играли в шахматы. Рядом с ними стоял киоск, в котором продавали пиво и сосиски в тесте. Парень в клоунском костюме показывал толпе детишек-дошколят трюки с длинными надувными шариками. Я снова почувствовал, что по моему лицу катятся слёзы.       Еле сфокусировав взгляд, я позвонил жене, но она, как и в предыдущие пятьдесят раз не ответила. Я набрал номер сына и опять услышал: «Аппарат абонента выключен». Видимо, он сменил номер.       Это была моя последняя мысль.

* * *

      Очнулся я от того, что что-то пищало прямо над головой. Я открыл глаза и резко сел, поняв, что не знаю, где нахожусь. Дело было в том, что сидел я на кровати. На нормальной кровати, с ортопедическим матрасом, белоснежной простынею, мягкой подушкой и пуховым одеялом. Более того, я был одет в уютную голубую пижаму, какой у меня никогда не было.       Кровать стояла в просторной комнате, а рядом с нею стояло светло-бежевое кресло с деревянными подлокотниками, на котором лежала моя одежда — джинсы, рубашка и куртка. Всё было выстирано и выглажено.       В углу возле окна находился небольшой столик, на котором стоял стеклянный кувшин, наполненный какой-то розовой жидкостью и изящный стакан. Я вдруг понял, что очень хочу пить, и подошел к этому столику. Кувшин стоял на записке, которая гласила: «Тонизирующий ягодный напиток». Я по привычке потянулся к кувшину правой рукой и увидел, что на ней нет повязки. Я поднёс ладонь к лицу и увидел, что все раны полностью зажили, и выглядели так, как будто на правой руке у меня вообще никогда не было пальцев длиной больше полусантиметра.       Я выпил три стакана «тонизирующего ягодного напитка» подряд и почувствовал, что голова сильно закружилась. Чтобы не упасть, я вернулся, лёг в постель и почти сразу же уснул.       Просыпался я ещё два раза — вечером (за окном был закат) и глубокой ночью, но сил мне хватало только на то, чтобы дойти до столика, попить и вернуться в постель.       Теперь же я лежал с закрытыми глазами, чувствуя, что ночь уже закончилась. Из коридора слышались быстрые шаги и звук голосов, откуда-то доносился очень приятный запах кофе и свежей выпечки. Я чувствовал себя превосходно — меня не тошнило, ничего не болело, не было температуры, и слёзы не текли. Я боялся, что стоит мне только открыть глаза, как сразу всё исчезнет — и я окажусь снова в своей комнате наедине с болью и страхом.       — Доброе утро! — вдруг услышал я и всё-таки открыл глаза.       Рядом с моей кроватью стоял пожилой седой мужчина в белом халате.       — Здравствуйте, — прохрипел я.       Мужчина улыбнулся и спросил:       — Встать можете?       Я приподнялся на локте, но почти сразу почувствовав головокружение, лёг обратно. Доктор сел рядом и сказал:       — Ничего страшного, головокружение пройдет довольно быстро. Сейчас никакой опасности нет. Скоро вы будете здоровы.       — Доктор, где я? Что со мной случилось?       — Это больница для ветеранов боевых действий при религиозной организации «Четыре добродетели». А случилось с вами много всего: воспаление легких, сердечная, почечная и печёночная недостаточность, ну и истощение, конечно.       Всё ясно. Меня с кем-то перепутали. Никакого отношения к ветеранам боевых действий я не имел. Сейчас всё выяснится и меня выгонят.       Решив не затягивать, я сразу же признался, что я не только не ветеран, но и в армии-то никогда не служил.       — Не волнуйтесь, Вадим Евгеньевич, вы здесь пробудете ровно столько, сколько потребуется для вашего полного выздоровления, — сказал доктор и опять улыбнулся, — и неважно, ветеран вы или нет. Меня зовут Марат Романович, я — хозяин этой больницы, и только мне решать, кого и как здесь лечить.       — Я — коррупционер.       — Я знаю и осознаю риски.       — У вас будут проблемы. Нельзя лечить коррупционеров.       — Вадим Евгеньевич, вы же услышали, что наша больница является больницей при религиозной организации?       — Да.       — А это значит, что я могу делать здесь всё что захочу. Никто не имеет права меня проверять.       — Как я здесь оказался?       — Наш сотрудник — ваш сосед. Вы с ним уже встречались — он в школе вёл у вашего сына физкультуру, поэтому он вас узнал. Мы давно лечим и реабилитируем коррупционеров, он об этом знает, вот и вызвал нас, когда вам стало совсем плохо. До этого он вас не видел и думал, что вы как-то сами справляетесь.       — Зачем вы лечите коррупционеров?! — поразился я.       — Потому что с ними очень жестоко и несправедливо поступают, — ответил Марат Романович.       — Трудно с этим не согласиться, — хмыкнул я.       — Это не наказание, а истребление, — продолжил Марат Романович. — И «Антишок» этот — просто медленно действующий яд. Без специальной помощи никто больше года после его применения не прожил. Вы когда-нибудь видели живых наказанных коррупционеров?       — Нет, — признался я, — но их же в принципе мало.       — Их почти всех уничтожили как раковую опухоль. Можно сказать, применили государственную химиотерапию.       — Звучит как теория заговора.       — Да какой уж тут заговор! Всё яснее ясного! — воскликнул Марат Романович. — Наше государство всё перепробовало, но коррупцию победить не удавалось до тех пор, пока подход к наказанию коррупционеров не изменился. Тот, кто это придумал, был настоящим гением. Злым гением. И так ни с какими людьми поступать нельзя.       Мне ничего другого не оставалось, и я с трудом, но поверил Марату Романовичу.

* * *

      Я выздоровел и, конечно, остался работать кем-то вроде санитара в «Четыре добродетели».       Прошло три месяца.       Всё, что сказал Марат Романович, не давало мне покоя. Государство уничтожило несколько десятков тысяч моих сограждан только потому, что они взяли взятку? Не убили, не изнасиловали, не занимались шпионажем? При этом оно их не просто уничтожило, а, применяя страшный медленно действующий яд, замучило до смерти? Нет, не может такого быть, и закон так не работает!       И Марат Романович показался мне слишком мутным типом. У него откуда-то были деньги, чтобы содержать довольно большую и современную больницу, он зачем-то лечил наказанных коррупционеров и рассказывал всем о своей теории, что их специально истребляют. Кажется, он занимался ещё чем-то незаконным и организовывал в больнице странные собрания по вторникам и пятницам, на которые приходили люди в военной или похожей на военную форме. Иногда он пытался и со мной вести беседы, смысл которых сводился к тому, что в стране пора организовывать протест и менять всю систему. Против чего я должен был протестовать и как именно нужно было изменить систему, я так и не понял, и эти беседы всё сильнее меня пугали.       Всё чаще я стал задумываться о том, чтобы покинуть это место и попробовать как-то по-другому устроить свою жизнь, и я бы наверняка что-то придумал, если бы однажды не произошло чудо.       В тот день я, кое-как приспособившись держать метлу, подметал дворик перед входом в больницу, и вдруг ко мне подошёл человек в синем прокурорском мундире.       — Вадим Евгеньевич! — воскликнул он, протягивая мне какой-то документ. — По вашему делу было проведено повторное разбирательство, и вас полностью оправдали!       Я взял документ здоровой левой рукой, но не смог прочитать ни строчки — они прыгали у меня перед глазами, и в имеющий смысл текст не складывались.

* * *

      Прошёл год с визита прокурора в больницу.       Выяснилось, что в моём обвинении был виноват Шиловский. Это не было какой-то хитрой интригой, он просто поспорил со своими такими же богатыми друзьями, что он сможет добиться наказания любого, случайным образом выбранного, чиновника как коррупционера, а ему самому за это ничего не будет. Как именно это установили и доказали, я не знал, но факт оставался фактом: государственная система исправила свою ошибку, что ещё раз показало её эффективность.       Мне вернули всё моё имущество и сделали бионические протезы пальцев, которые работали даже лучше, чем мои старые настоящие пальцы. Выплаченной мне компенсации хватило на то, чтобы купить сыну квартиру в столице, которую он так хотел. С женой мы через полгода после моего оправдания сыграли скромную повторную свадьбу.       Я рассказал органам государственной безопасности всё, что знал о «Четыре добродетели», Марата Романовича арестовали, и скоро над ним должен был состояться суд.       Вернуться на старую работу мне не удалось, потому что моя должность уже была занята, и тогда мне предложили, пройдя курсы переподготовки, стать антикоррупционным судьёй, и я согласился.       Теперь я решал, как именно нужно наказать попавшегося взяточника. Мои сотрудники часто говорили мне, что я слишком жесток, но я всегда им отвечал, что коррупция — это раковая опухоль, которую следует удалять как можно быстрее.