Холод стальных объятий

После помпезного ухода Харитона Сеченов оказался на кухне один. Двухметровый металлический робот, весь разговор безмолвно простоявший у порога, был не в счет. Сеченов изначально даже не собирался разделять свое горе с существом, которое использовал лишь в качестве специфической замены для погибшего… друга, однако, увы, рядом с ним больше никого не осталось. Тяжесть, лежавшая на его душе, стальным грузом придавливала к земле, заставляя с каждой выпитой рюмкой склоняться всё ниже и ниже, пока наконец Сеченов не уперся лбом в стол. Его руки дрожали, и недопитая рюмка со звоном ударилась о столешницу, разбрызгивая капли водки. Тяжелый спиртовой запах не привел Сеченова в чувство. Наоборот, эта крошечная неприятность как будто стала для него финальным аккордом или, вернее, толчком, что вызвал опасную эмоциональную лавину. Изо рта Сеченова вырвался тяжелый судорожный вздох, а сам он только крепче вжался лбом в стол, практически до боли вдавливая голову в твердую деревянную поверхность. Лавина тут же стремительно обрушилась на его плечи, заставляя всё тело сотрясаться в мелкой судорожной дрожи. Сеченов дышал рвано и тяжело, будто находясь на грани истерики, а подавленные на долгое время эмоции вот-вот грозили выйти наружу единым всплеском. — Как будто я сам не знаю, что тебя больше нет... — глухо пробормотал он, в приступе отчаяния стискивая пальцами многострадальную столешницу. Монументальное дерево даже не скрипнуло, и комната вновь погрузилась в тишину. Плутоний, продолжавший послушно молчать, даже не дернулся в ответ на это спонтанное признание, однако Сергей Нечаев, скрытый где-то в глубине его металлического корпуса, почувствовал, как у него всё внутри перевернулось. Или подумал, что почувствовал, ведь живого дышащего тела у него, разумеется, больше не было. «Дмитрий Сергеевич...» Сергей смотрел на погрузившегося в собственную тоску Сеченова, и его несуществующее сердце разрывалось от боли. Этот внутренний надрыв всегда твердого и спокойного академика, излом в его душе, незаживающая кровавая рана — действительно ли он был всему тому причиной? «Почему, Дмитрий Сергеевич? — спрашивал он у Сеченова снова и снова, прекрасно зная, что не дождется от него ответа. — Почему вы так привязаны ко мне?» «Почему я так привязан к вам?» Секунды сменялись секундами, затем складывались в минуты, и стрелка молчавших часов вновь начала свой ход. Сеченов вздохнул с трудом, почти насилу расправляя застывшую в судороге грудь: сначала раз, другой, третий, а потом все глубже и глубже, пытаясь привести в порядок эмоции и восстанавливая дыхание. Помутневшие глаза и неустойчивая походка показывали, насколько сильно он был пьян, однако Плутоний не сделал и шага, чтобы поддержать качавшегося на ходу создателя. Сергей тянулся к нему, но тщетно — двухметровая груда металла, напоминавшая идеально вылепленного Адама, не желала отвечать на чужие приказы. — Идем, Плутоний, — сухо произнес Сеченов, запивая тоску и дрянной привкус во рту стаканом воды из чайника, и двинулся в сторону спальни. Пес, раньше верно охранявший дверь, теперь был допущен в святая святых сеченовской квартиры. Широкая кровать с идеально заправленной постелью так и манила лечь на нее и уснуть... Или, вернее, так было бы, оставайся в Сергее еще хоть капля человечности, кроме того потока мыслей посреди бескрайнего моря пустоты, в которое теперь превратился его разум. Сеченов равнодушно сбросил домашнюю одежду, не став утруждать себя поисками пижамы, и в одном белье забрался под одеяло. Плутоний проследил за ним медленным поворотом безликой головы, всё еще механически реагируя на предыдущую команду и свое прозвучавшее имя. — Ляг рядом со мной, — уже тише добавил Сеченов, будто смущенный тем, что ему приходится произносить такое, проговаривая каждый шаг и каждое действие. Впрочем, алкоголь и недавняя ссора с Харитоном придавали ему достаточно смелости, чтобы наконец нарушить статус-кво. Плутоний послушно лег поверх одеяла, ни на мгновение не задумавшись, как правильно нужно ложиться, однако Сеченов не обратил на неудобную позу ни малейшего внимания. — Обними меня... пожалуйста, — этот странный, но вдруг показавшийся крайне логичным приказ (или же — искренняя и полная страдания просьба?) стал последним гвоздем в крышку Серёжиного гроба. Тяжелые металлические руки обхватили горячее тело, прижимая его к себе, и Сеченов тихо вздохнул, наконец закрывая глаза. Неудобная поза и непривычный партнер под боком не помешали ему быстро и крепко заснуть, однако всё, что оставалось вечно бодрствующему Нечаеву, — это смотреть и думать. Думать о том, что же и когда в его жизни-не-жизни пошло не так.