товарищ

Гриша едва мог дышать от копоти и дыма, пыль поднималась в воздух волнами, бомбы с неба сыпались роем пчел, не останавливаясь, — разрушая здания, уничтожая вековые постройки. Люди умирали быстро, падали от взрывов, осколков стекол и камней, — пыль закрывала обзор, снижала видимость, спокойно передвигаться было невозможно. Гриша вдыхал воздух, давился копотью, кашлял, закрывая рот ладонью, — он сидел в засаде полуразрушенного дома со своими парнями почти неделю. Помощи ждать было не от кого, о них знали единицы, — они выбрались из окружения, скрылись в лесах и засели в уничтоженной ещё несколько месяцев назад военной части красной армии. Они были смертниками, почему-то ещё живыми и способными сопротивляться, — никто из Гришиных парней сдаваться не хотел, они предпочитали смерть плену, они собирались умереть, только забрав с собой как можно больше фрицев. Волжский осмотрел парней, у них продовольствия и припасов едва ли хватит до конца недели, — раненых нечем было лечить, Гриша распорядился, чтобы медикаменты тратили только на тех, кого в их условиях действительно можно было спасти, — тратить патроны на тех, кто не хочет мучиться, запретил. Их ситуация была хуже некуда, люди устали, истощили все возможности, — Гриша не был уверен, что при следующем нападении они смогут выстоять. Он смотрел в небо и криво усмехался, ему так хотелось ребят своих домой вернуть, дать хоть шанс выжить в этой ужасной мясорубке, но Гриша привык быть реалистом, ему это внушали долго и упорно, — объяснениями, жестокими примерами и вколачиванием в голову силой. Небо было чистым, ни одного облака, только чистая лазурь, солнечные лучи, греющие землю, и Гришино лицо, — теплый ветерок, так словно и не война идёт, а это они сейчас из дома выйдут, а на пороге жены, дети, матери и отцы, живые, здоровые, полные сил. У Гриши никого из них не было, у Гриши только один человек имелся, да только Гриша ни черта о его судьбе не знал, — у него и шанса вызнать хоть что-нибудь не было. Письма ему не приходили, не доходили, будет точнее, — Гриша туда-сюда по фронту мотался, он и на две недели на одном месте не задерживался, а с почтой не то, чтобы торопились, — не самое главное было. Звук самолёта настиг Гришу неожиданно, как и всегда на войне, — рев мотора приближался быстро и на низкой высоте, Волжский вскочил и рванул внутрь дома, крича о боевой готовности, — ему навстречу выскакивали солдаты, направляющиеся к орудиям. Самолёт сбавлял скорость, опускаясь ещё ниже, как только лесной массив остался позади, — Гриша занял позицию, направляя ствол винтовки в небо. Звук мотора затихал, самолёт садится в нескольких десятках метров от их здания, — это было странное, немцы бы никогда не стали так рисковать, потому Гриша медлил, не отдавая приказ «огонь на поражение». Волжский выглянул из окна, едва высовываясь, не желая быть замеченным, но на небольшой равнине перед развалинами их базы стоял самолёт с красными звёздами на боку, стоял в лучах солнца, словно победитель, — их спасение. Гриша неосознанно приподнялся, совсем позабыв про осторожность, — если это и вправду был их самолёт, самолёт советской армии, они были спасены. Несколько долгих минут никто не двигался, Гриша со своими людьми не собирались вылезать из укрытий слишком быстро, ему не хотелось потерять парней по такой дурацкой ошибке. Из самолёта вывалился всего один человек, в форме красноармейца, — Гриша знал, что еще несколько человек точно находятся внутри военного самолёта, у него чесались руки спросить, зачем они здесь? Объяснения пришли к Волжскому раньше, чем он успел точно сформировать запасной план действий. — Подполковник Григорий Волжский! — человек застыл у носа самолета, его речь была чистой и такой приятной, что Гриша облегченно выдохнул, но никому двинуться не позволил, они выйдут, как только услышат все, что хочет сказать летчик. — У меня приказ от товарища Твангсте об эвакуации Вас и вашего отряда! Гриша облокотится спиной о каменную стену, дыхание перехватило, — Вильгельм его нашел и прислал помощь, как, черт возьми, это возможно? Волжский поднялся, взмахнул рукой парням, пусть остаются на позициях, целее будут, а сам направился к самолету, — Виля вправду смог его найти? Он действительно сделала это в развар боевых действий где-то далеко на севере? Что Вильгельму пришлось сделать, чтобы ему позволили подобные поиски? — Товарищ Волжский? — Гриша предстал в полный рост перед летчиком, на плече держал винтовку, — он был на полголовы выше советского летчика, но тот и бровью не повел, по оружию в Гришиных руках едва ли прошелся взглядом. — Он самый, — летчик добро усмехнулся, его волнистые волосы с ярко выделяющейся прядкой у самого лица развивались на ветру, Гриша осматривал его с ног до головы, — перед ним стоял обычный красноармеец. — А вы кто? — Офицер авиационного корпуса Сталинградского фонта старший лейтенант Рахим Тарханов, у меня приказ от товарища Твангсте о вашей эвакуации, — летчик кивнул на самолет, в его глазах Гриша видел усталость, как в глазах многих сослуживцев. — Мы все не влезем, а без своих людей я не полечу, — Гриша хмурился, он не собирался бежать, бросая своих, его успокаивала мысль, что Вильгельм жив и способен нести службу, — а раз жив, то и волноваться не о чем, своих Волжский не бросит. — Через пару часов прибудут машины с провизией и медикаментами, так же несколько врачей, — Рахим отклонился в сторону, разглядывая за Гришиной спиной здание с остатками красной армии. — Они вывезут ваших людей в тыл, способных драться перебросят на Сталинградский фронт. А вас по личному настоянию товарища Твангсте просят привезти в генштаб к нему на встречу. Гриша выдыхает резко, — Вильгельм в безопасности в генштабе, ему не угрожает град пуль и снарядов, он занимается тем, в чем всегда был силен — разработкой планов. Это мысль успокаивает, и дышать становится легче, теперь Гриша может продолжить воевать со спокойной душой. — Где машины сейчас? — На подъезде к лесу, сюда не так-то просто прорваться, — Гриша кивает, будь это не так, они бы не продержались так долго без подкрепления и поддержки артиллерии. Каменный дом среди лесов с длинной пустой дорогой стал их спасением в течение нескольких долгих и тяжелых дней, — гитлеровцы отстали от них только на подступах к лесу. Гриша думает, что фрицы боялись попасть в неизвестную для них местность, у красноармейцев тут было очевидное преимущество. — Хорошо, я предупрежу своих. — Мы можем взять нескольких раненых с собой, не больше двух-трех человек, — Гриша хмыкнул и еще раз кивнул, — Рахим ему нравится, выглядел как человек, которому можно доверять, и понимал, как важно спасти жизни товарищей. Гриша в людях никогда не ошибался. Сбор вещей и информирование сослуживцев о прибытии помощи — машин, врачей, еды и воды, о том, где самого Гришу можно будет найти потом, и о том, как с ним связаться, — он не хотел терять связь с людьми, с кем так долго пробыл рядом, для Гриши это стало бы катастрофой. Тарханов со своим товарищем — Дареном — помогают, чем могут, — оставляют имеющиеся у них медикаменты, провизию и воду. Патроны и другие боеприпасы не оставили, только плечами пожали и взгляд отвели, — Гриша молчал, никак не противясь, у авиации всегда были свои законы и правила. В небо они поднялись спустя почти два часа, но к этому моменту рев моторов машин был слышен, что поднимало дух солдат и давало Грише возможность уйти без груза на плечах, — его парням помогут. Небо по-прежнему было чистым, солнце жарило ещё сильнее, чем в начале дня, — в Москву они направились самым безопасным маршрутом из возможных, хотя Рахим с Дареном хмурились, смотря в чистое небо. Гриша старался им не мешать, — авиация всегда была от него далека. — Товарищ Твангсте в порядке? — любопытство распирало Волжского изнутри, еще несколько часов и он увидится с Вилей, но узнать о нем хоть что-то хотелось прямо сейчас. Рахим обернулся на него, одарил довольной усмешкой и только головой покачал, Дарен на вопрос вообще никак не отреагировал, как смотрел в небо перед собой, так и продолжал смотреть. В итоге Грише пришлось затолкать любопытство и приятное волнение поглубже, до Вили оставалось всего несколько часов пути. *** До Москвы Гриша добирался быстро, в генштабе как всегда суетно, все бегают туда-сюда, докладывают, перетаскивают бумаги, разговаривают на повышенных тонах с кем-то на другой стороне телефонной линии. Рахим идет уверенно в глубь здания, тянет Гришу за собой и ни на секунду ни останавливается, — Дарен занялся помощью раненым и обещал приготовить самолёт к следующему вылету, на что Рахим кивнул со всей серьезностью и Волжского утащил. — Здорово, Камалия, товарищ Твангсте где сейчас, не подскажешь? — женщина с папкой документов, двумя небрежными косами смотрит на Тарханова снизу вверх несколько секунд, в её взгляде осмысление, она выглядит устало и на Рахима смотрит так, словно пытается вспомнить, кто он и что ей о нем известно. Гриша останавливается в нескольких шагах за Рахимом, наблюдает, ему Камалию поторопить хочется, но он не решается, — она ему опасной кажется, с тяжелой рукой, властным характером, таких Гриша всегда побаивался. — У Московского он, ужа часа так три, — Камалия головой качает, голос у неё сорван, на Тарханова она смотрит очень устало, выглядит так, словно не спала несколько ночей к ряду, — скорее всего так и есть. Рахим хмыкает, губы поджимает. — Они совет собрали, обсуждают что-то насчет битвы в Сталинграде, никого не впускают. Товарищ Невский тоже спрашивал. Срочное что-то? — Да, так., — тянет Рахим, губы в широкой улыбке растягивает, на Гришу головой кивает. Камалия вытягивает шею, на Гришу смотрит, словно только замечает, стоит, вглядывается в лицо, — Волжский уверен, что он не слишком опрятен, времени привести себя в порядок не было. А Камалия все наблюдает, в ее глазах интерес всея России, словно не Гриша перед ней, а великая тайна, как в войне выиграть. — Его доставить лично просили. — А кем будет? — Подполковник Григорий Волжский, большего не знаю, — Тарханов усмехается хитро, подмигивает, в его глазах азартный огонёк, плечи расслаблены, — это даже Гриша чувствует, а он ведь его всего несколько часов знает. Камалия брови к переносице сдвигает и смотрит сердито, у неё сталь в глазах, жестокость на губах и холодная уверенность на лице, — Волжский бы ей дорогу переходить не стал… что уж, он бы и спорить с ней не решился. Гриша между ними теряется, суть их разговора от него уходит в весенний вальс, он думать только о том может, что на фронте видать совсем плохо, раз Виля с Московским столько времени на разработку планов тратят, — с их-то умом, это всегда казалось просто. Хотя Гриша никогда иллюзий не питал. — Значит не твое дело, товарищ Тарханов, — голос Камалии холодеет быстро, лицо ожесточается, Гриша вздрагивает, — бойкая женщина, не хотелось бы быть её врагом. Рахим же только плечами ведет, лыбиться не перестает, — от него вообще серьезностью не пахнет, словно не война, а цирк. — Ладно-ладно, не злитесь, товарищ Зилан, — руками взмахивает, совершенно несерьезно, халтурно, — ни Гриша, ни Камалия его действия не комментируют. Тарханову много что с рук сходит, он всегда парнем везучим был. — В кабинете подождите, чтобы под ногами не мешаться, — Зилан кулаком Рахиму грозит и выдыхает, — выдыхает тяжело, головой качает и даже уголки губ вверх тянет. — Я сообщу Вильгельму о Вас. — Спасибо, Камалия! Тарханов к Волжскому поворачивается, — Камалия исчезает почти сразу, растворяется среди длинных коридоров и спешащих людей, — рукой машет, за собой зовет, Гриша не противится, идет молча, по сторонам оглядывается. В таком красивом месте он был однажды, еще до войны, когда был совсем маленьким, — только не помнит уже, где это было, помнит только такие же красивые стены, украшенные портретами известных людей, на окнах шторы, чисто и пахнет стариной. Рахима зрелище совсем не удивляет, он только прямо смотрит, с людьми, плывущими мимо, здоровается, руками машет и ведет себя вызывающе, — Гриша его поведение спокойно игнорирует, у Гриши выдержка стальная, он не просто так еще в своем уме находится. Да и на войне у каждого по-своему крыша едет. Кабинет Вильгельма оказывается, открыт, внутри светло, просторно, вещей почти нет, Гриша хмурится, — у Вили всегда всего много было, он всякий хлам собирал, на полках складывал больше, чем туда могло физически поместиться. Гриша осматривался, Рахим ему никак не мешал, рухнул на единственный небольшой диван в комнате и развалился, запрокинув голову, — через десяток минут Гриша услышал тихий храп. Он задумывается, когда Тарханов отдыхал в последний раз, когда он и Дарен могли спокойно перевести дух, прилечь и закрыть глаза больше, чем на несколько десятков минут. Волжский вспоминает, что к нему они прилетели прямиком с фронта, а там не так-то много времени на отдых, и тут снова мотаются, все на ногах, всем помочь пытаются. Гриша остановился у книжного шкафа, изучал корешки, вчитываясь в авторов и названия, — пытаясь запомнить или вспомнить, известны ли ему те или иных работы, у Вили книг всегда было много, большая часть сложная для скудных Гришиных знаний, но он очень старался. С тех пор уже больше трех лет прошло, они с начала войны почти не виделись, раз-два, может, находились в одном здании, но и парой слов перебросится не смогли, — все не до того было. Прошло больше получаса прежде, чем к кабинету начал приближаться странный стук, он размеренно раздавался в коридоре, вместе с ним доносились голоса, мужской и женский, — их Гриша узнал сразу. Вилин он не мог не узнать, а второй в его памяти был совсем свеж, Камалия, — они перешептывалась, повышая тон на некоторых словах, но разобрать их все равно было невозможно. Они остановились у дверей кабинета, стук так же затих, — разговор продолжался ещё несколько минут, Гриша старался не вслушиваться, его это никак не касалось. Дверь открылась с легким скрипом, и первым в её проеме появились деревянные костыли, создавая тот самый странный стук, — Гриша подскакивает, смотрит во все глаза, как Вильгельм входит в комнату, шатаясь и наступая только на одну ногу, вторая же, перебинтованная, полусогнута и пола не касается. Камалия убегает по коридору дальше, даже дверь не придерживает. Волжский дыхание задерживает, его бьет холодный пот, этого не может быть. Не может. Виля голову от земли поднимает, в его взгляде столько же тепла, сколько всегда было, он улыбается Грише уголками губ, рукой помахать пытается, но пошатывается и почти падает, в последнею секунду хватается за костыль и выравнивается. Гриша едва дернуться к нему успевает, шум поднимет, Рахима будит, — морщится, голову в вертикальное положение возвращает, губами причмокивает и выглядит недовольно. — Ох, я еще не успел к ним привыкнуть, — голос Вили слишком тих, чтобы легко разобрать слова, хотя все так же привычно хриплый, Гриша с ребусом справляется, — подходит ближе, не знает, за что взяться, как Вильгельму помочь, тот только головой качает. — Вы б поаккуратнее, товарищ Твангсте, — Рахим с диванчика поднимается и смотрит укоризненно, почти взволнованно. Гриша на его слова кивает, сам того не замечая. — Вы нам ещё пригодитесь. Теперь Гриша хмурится, на Тарханова смотрит гневно, а Виля только смеется, — на этот раз, пожалуй, слишком громко. — Не переживайте, Рахим, — Вильгельм ковыляет к своему столу, стучит костылями, бубнит что-то себе под нос, Гриша расслышать не может, хоть и на шаг от него не отстаёт, — у Вили волосы взлохмачены, немного в пыли, ее отчётливо видно, рубашка, под идеально выглаженным пиджаком, мятая. — Громче, товарищ Твангсте, — Тарханов голос явно повышает, даже с его вечно веселой и яркой манерой, это все равно громче, — Виля на него смотрит растерянно, никак повышенный тон не комментирует, а потом в его взгляде Гриша видит понимание. — Прощу прощения, к этому я тоже ещё не привык. Рахим кивает и на Гришу взгляд переводит, у того на лице непонимание, легкая паника и неверие, — Тарханов головой качает, ближе подходит, пока Волжский Вильгельму усесться в кресло помогает, костыли отставляя в сторону. — Генерал-полковник под взрывной волной оказался, — с Гриши краска сходит, лицо бледнее, руки мелко дрожать начинают, на Вилю смотрит, тот же хмурится и взгляд отводит. Рахим соображает быстро, но не замолкает, только паузу делает, совсем короткую, — такую, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. — В ноге осколок, теперь не двигается. Виля лбом в ладони упирается, головой качает, выглядит совсем разбито, у Гриши руки холодные, потом покрываются, он эту картину перед глазами видит, ему от этого тошно становится, — он-то военный, солдат на поле боя, без единый царапинки. А Виля — он же штабной, над бумажками сидеть должен, а тут вот, — рана, да такая, что навсегда. У Гриши дыхание спирает. — Рахим… Вильгельм шипит едва слышно, — Тарханов хмыкает недобро и его с потрохами сдает. — Слишком тихо, товарищ Твангсте, — Гриша на него взгляд переводит, у Рахима в глазах черти, не злые, но такие, что ничего хорошего не ждешь. — От грохота взрыва оглох на правое ухо. Это как кувалдой по голове, Волжский взгляд на Вилю переводит и словно другого человека видит, словно тот, кого он в сентябре сорок первого дома оставлял, совсем исчез, растворился в грохоте канонад, в дыму от бомб. А с этим Вилей ему еще предстоит познакомиться, с раненым, едва ходящим, с тем, кто не слышит почти, с тем, кто ужасы войны не из штаба видел, — Гриша так надеялся, что хотя бы одного из них ужасы войны обойдут стороной. — Старший лейтенант Тарханов, доложите обстановку, — Вильгельм пелену с себя сбрасывает, на них взгляд поднимает, и там только серьезность, жесткость и холодная уверенность, — Рахим теряется, Гриша это четко видит, сам по струнке вытягивается, — иногда он забывает, что Виля не просто так в штабе над картами и бумажками сидит, он свое отвоевал, он битву видел, участвовал, побеждал и выжил. Виля-то все тот же, вдруг понимает Гриша, — это он сам изменился. Это Гриша теперь другой, это он войну впервые увидел, это ему такая жестокость в новинку, это для него взрывы бом и грохот гранат непривычен и пугающе странен. — Есть, — Рахим даже честь отдает, уважением пропитывается в секунду, больше не выглядит по детски взъерошенным, с лица всё веселье сходит. Он на Вильгельма сверху вниз смотрит, но этого стыдится, у Гриши четкое ощущение, — он наконец-то понимает, кто Виля такой на самом деле. Как Виля свой пост за одним столом с Московским заслужил. — Когда мы вылетали из Сталинграда, наши готовились к нападению. Город разрушен бомбами, немцы на подходе. Подполковник Донской взял на себя командование. Вильгельм хмуро кивает, взгляд к окну отводит, молчит несколько минут, у него на лице раздумье, — Гриша всматривается, продолжая стоять по стойке смирно, Рахим рядом руку опускает, но с места не двигается. Они за Вильгельмом наблюдают, даже друг с другом не переглядываясь, — шевелиться хоть как-то страшно. — Лейтенант Кубанов? — Готовит самолёт к вылету, товарищ Твангсе. — Хорошо, иди и доложи, что вылетаем в Сталинград не позднее следующего часа, — Рахим замирает, недоверчиво на Вильгельма смотрит, с места не двигается, — ему не верится, что раненый генерал-полковник с ними на поле бое собрался. Он даже рот открывает, чтобы возразить, но сказать ничего не успевает. — Вы поняли приказ, старший лейтенант Тарханов? — Так точно, — Рахим давится воздухом и уходит, ему теперь Дарена найти надо, убедиться, что самолёт готов, что они лететь могут, — и заранее успокоить друга, чтобы тот не тратил времени на возмущение. Гриша наблюдает за спиной Рахима, вслушивается в его шаги по коридору и к Виле внимание возвращает только, когда все звуки стихают, — Вильгельм на него смотрит, в глазах привычное тепло и янтарный свет. Волжский выдыхает медленно, глазами по Вилиному лицу бегает, новые морщины выцепляет, худобу и бледную кожу, — он рукой по светлым волосам проходится, наслаждается привычной мягкостью. — Ты как с такой ногой воевать собрался? — Гриша шептать начинает, но вспоминает, что Виля едва ли его услышать сможет, повышает голос, — Вильгельм улыбается уголками губ, и за губами Гришиными пристально следит. Волжский быстро все понимает. — Так я не воевать, я командовать, Gregor, — Виля Гришу за руку хватает, большим пальцем по костяшкам проводит, те сбиты, ранки коркой давно покрылись, но зажить не успели. Вильгельм к губам тянет, целует каждую рану, а Волжский взгляд от него оторвать не может, — смотрит пристально, все так же на пыль в волосах, смотрит, но почему-то убрать рука не поднимается, он только вдыхает поближе, у самого Вилиного виска. — Ты со мной? — Конечно, генерал-полковник Твангсте, за вами хоть на край света. *** Рахим направляется к Дарену в наихудшем расположении духа, — какого чёрта, этот отважный, самонадеянный и упрямый немец задумал?! Какой ему на хрен фронт, какое поле боя, он по ровным дорогам едва передвигается, — чтобы, не шатаясь, не запинаясь каждые два шага. О чем Твангсте только думает?! Даже если он в Сталинграде нужен, нужен настолько сильно, что по-другому никак, нужен настолько, что Московский ни слова против не сказал, — раз отпустил и без скандала на весь штаб, значит ситуация и вправду дерьмо. Рахим пыхтит гневно, ему дышать тяжело, — он все понимает, — у них выбора то нет, у них война, они на грани пропасти, если не отобьют Сталинград, то это все. Конец. Можно будет больше не воевать, поднимать белый флаг и харкать кровью, плакать и думать о том, что лучше: жизнь или смерть? У Рахима нервы сдают, Твангсте другом ему за эти три года стал, они столько всего вместе пережили, — Вильгельм его из-под завалов вытаскивал, от пуль спасал, диктовал ход действий, чтобы в живых остаться. Тарханов его слушался во всем, солдатам носы бил, когда те сомневаться начинали, когда фрицем называли, когда хоть рот в сторону Вильгельма открывали, — Рахим его из-под взрывной волны вытащил, к медикам оттащил, кричал, ругался, только чтобы спасли, вытащили с того света, на ноги поставили. Они с Дареном дежурили у постели Твангсте три ночи, никого кроме врачей не подпускали, приглядывали за полуживым другом, — а потом в себя приходить помогали. Перевозкой Вильгельма в Москву они тоже занимались лично, помогали жить заново начать, костыли хорошие достали, — Гришу его находят, в дебрях лесных, в десятке километров от линии фронта, с небольшой частью своих ребят. Рахим и Дарен найти его смогли, только потому, что большая часть людей Волжского до своих добрались и направление примерное указали, — Тарханов Вилиного Гришу собирался за шкирку в Москву тащить, добровольно или нет не важно было. И вот теперь этот русско-немецкий идиот собрался вернуться туда, где один раз чуть не помер, и Рахиму и Дарену придется приглядывать за ним ещё пристальнее, — теперь-то у них в помощниках Гриша есть, а он толковый. Да и Вильгельм, кажись, его слушает, побольше, чем остальных. Тарханов об их отношения ничего не знает и знать не хочет, ему важно только, что Гриша за Твангсте умрет скорее, чем предаст, — об остальном можно не волноваться. — Рахим! — Дарен рукой машет, на носочки поднимается, у него лицо посвежело немного, хотя и усталость никуда не делась, — Тарханов к нему направляется быстрым шагом. — Ну что там? У Кубанова в глазах не скрытый интерес, лёгкое волнение, но они оба знали ещё до приезда в Москву, что Вильгельм к делам вернулся, снова за бумажки схватился, к Московскому ковыляет десятки раз на дню. Остановить Твангсте никто не решается, — ни сам Московский, ни Камалия, которая могла бы как-нибудь посодействовать, да не стала. — Да никак, — Рахим судорожно выдыхает, переводит дыхание, голову опускает и дышит глубоко несколько десятков секунд. Дарен морщится, смотрит не отрываясь, но молчит, то ли не решается ничего сказать, то ли просто не знает, что сказать. — Самолёт готов? — Конечно, — Кубанов кивает, все смотрит и молчит. — Товарищ Твангсте приказал, быть готовыми к вылету, у нас не больше часа. Дарен застывает, глазами хлопает, рот приоткрывает, — Рахим осознает, что тот возмутиться хочет, уточнить, убедиться, что неправильно понял, расслышал, что у него самого слух отказал. — Вильгельм с Гришей с нами летят, — Рахим скалится, ему и самому эта идея не нравится, да только кто их спрашивать будет? Дарен стоит молча, его взгляд по зданию генштаба бегает, тот не близко, и Вильгельм с Волжским точно на машине приедут, — Тарханов надеется, что товарища Твангсте ещё удастся переубедить. — Значит там и вправду все так плохо? — у Кубанова голос дрожит, он глаза закрывает, Рахим только руку ему на плечо кладет и сжимает посильнее. Ничего не отвечает. *** Вильгельм с Гришей у самолёта появляются через полчаса, вылезают из машины медленно, — хотя вроде и торопиться пытаются, Рахим усмехается, выглядит смешно и несуразно. Дарен его в бок локтем тычет, перестать смеяться велит, да ни черта у Рахима не выходит, — уж больно забавно выглядят Волжский и Твангсте, выбираясь из машины, когда один из них на ногах-то не стоит. Гриша просто слишком помочь пытается, выходит нелепо, и он больше мешается, а Вильгельм его отчего-то не прогоняет. Тарханов хмурится показушно, к ним направляясь, Дарен догоняет, бубнит что-то себе поднос, точно проклятьями кидается. — Не передумали, товарищ Твангсте? — надежду Рахим не теряет, ему раненого друга на поле боя тащить не хочется, даже если он там нужен, как воздух в легких, как вода уставшему и измождённому человеку, как вера во что-то хорошее любому из них. Им ведь Сталинград сдать нельзя ни в коме случае, — костьми лечь, но город удержать. — Прекращай, Рахим, — Вильгельм улыбается уголком губ дружелюбно и почти нежно, упрекает без умысла обидеть, — Рахим сдается и отворачивается. Дарен взгляд с одного на другого переводит, наблюдает, как Гриша Твангсте двигаться помогает, и легкая улыбка отчего-то сама на губы лезет. — Все готово? — Так точно, товарищ Твангсте! — Дарен честь отдает, Вильгельм хмыкает. — Тогда выдвигаемся. Тарханов выдыхает сквозь зубы, плечами пожимает и к самолёту направляется, — Гриша весь путь близко-близко к Вили держится, чуть ли не вплотную идет, несколько раз ловит, придерживает, на ноги ставит. Ведет себя как сторожевой пес, преданный и верный. Рахим с Дареном переглядываются, кивают друг другу и никогда больше даже не думают об этом говорить, — и другим не дадут. *** Сталинград их встречает градом бомб, запахом пороха и пыли, горящими кострами, не жалеющими ничего на своем пути, — Вильгельм стоит на возвышении и наблюдает, как город разваливается на части. Он смотрит на это две секунду и… начинает командовать.