мораль: о стэне марше и ещё немного.

стэн напивается по пятницам и перестаёт себя за это винить. а ещё стэн хочет, чтобы о нём сняли фильм; чтобы отпечаток его жизни наслоился на другие просвечивающей заевшей плёнкой; чтобы кассета останавливалась на тех золотых секундах трезвости перед тем, как губы марша вновь присосутся к сахарному горлышку. стэн снял бы автобиографичную кривую ёбань на свой старый кэнон и зарёкся бы никуда в жизни не выкладывать; назвал бы каким-нибудь стрёмным названием неизвестного снафф-фильма, указал бы в заказанном критикующем отзыве на "отклонения от канона", поставил бы нц-рейтинг за неловкий секс на четырнадцатой серии и компенсировал бы кровь из зрительных глаз кульминационным самоубийством главного героя под песню боба марли. какую именно композицию он бы поставил, если бы умирал? ах, если бы у него был выбор — выбора как такового нет. кайл брофловски работает на взять-сделать-выбросить. кайл брофловски вытащит его из-под земли, если марш вдруг решит умереть сам. "даже не думай" — и его глаза сверкнут ершистым волнующимся изумрудом в свете ночника. — "даже не думай, стэнли". — ты сбежал из дома. — констатирует кайл и по-глупому смеётся, оглядывая стэновские пижамные штаны.

я дам тебе знак, если решусь умереть.

— ты тоже, — стэн хихикает вместе с ним и стукает по бронзовой голове кулаком. разлетаются в стороны крошечные клюющие разум калейдоскопные бисерные птички — господи, как же он...

а ты решишься?

— ты пьян?

я бы советовал мне не верить...

— я пиздец как пьян.

но я решусь.

кайл брофловски — греческая непоколебимая статуя; он гранит, и он же сжирающее пламя; он апогей, и он же отправная точка обратного отсчёта. кайл идеален в своём воплощении, в своём образе — поддерживаемом нарочно или нет, — в несбыточной мечте покорять вершины и ломать горы голыми руками. кайл способен на всё, если только захочет; зажжётся огонь в одном взмахе окровавленного указательного, и весь мир приклонится пред его ногами. идеальный. высокий апостол на верхней ступеньке, до которого биться головой и только взрываться конфетти вперемешку с мнительным разочарованием — даже не начало пути. у кайла брофловски нет плохих привычек, кроме стэна марша. "я повысил тебе дозу антидепрессантов" — вычеркнет добрый дядя психолог круглыми таблетками жизнь из твоего дотошного поступательного существования. "до летальной?" — вымученно улыбнётся стэн и опосле не заикнётся о своём сомнении. марш шутит. марш говорит. марш раздаёт ценные вещи, марш не пьёт лекарства, и марш стоит в пижамных штанах посреди улицы в полвторого ночи; смотрит брофловски в глаза и очень хочет расплакаться, но рушится бессловесно под этим-самым-взглядом. он него, этого взора, чутко отлетает голова с плеч одним только расторопным касанием железного острия, течёт горячая кровь по запястьям и кошмаристо-ребристо сквозит электроток под грудной клеткой. и отвернётся от них полумесяц; дорожкой скалистого аскетизма обернётся карт-бланш прилипающим к коленям прахом — маленькой каменистой тропой до дошлого запрелого лета. стэн берёт кайла за руку и ведёт в цветущий июнь. он не захочет видеть; не захочет больше жить с новым августом. — пруд старка? — поворачивается брофловски и накидывает захваченную из дома куртку на чужие плечи. — пруд старка. — благодарно кивает марш. они не назначают места. стэну стоит отправить лишь кроткое "пожалуйста", и кайл оказывается у его порога. каждая встреча — новый восход. как детский аттракцион с ограничением: кайл зажигает маленькие пестрящие лампочки, снимает ограничители и отворяет маленькую обросшую мхом калитку внутрь, а стэн раскачивает в своём пьяном-шебутном-слёзном, меняя углы и срезая дороги — и каждый раз как в первый.

давай поклянёмся, что всегда будем вместе?

— что в этот раз?

на чём?

— ох, кайл.

на мизинцах!

стэн тихо хихикает и быстро втирает образовавшиеся кристальные слёзы; пьяно смеётся и сцепляет их пальцы вместе. крошечное рассыпчатое касание — маленькое всё в прикрытых иссиня-чёрных глазах. и так много в этом тонущем смехе. и так разрывает — и жизнь горит за его спиной. — я разваливаюсь, — говорит марш и улыбается. улыбается мягко и тепло, ощущая, как с признанием медленно трескается грудная клетка. паук цепляется своими шершавыми лапами за пазуху и тянет вниз — плетёт безобразные рубцы на венах. стоит лишь слегка поддеть — широкая связка домино обрушивается искрящимися звёздами в ночную пыль. в тихом вздохе брофловски тает ледниками вселенная. — меня не останется. и меня здесь скоро не будет. милый... милый — ик! — кайл... — марш останавливается посреди дороги и смотрит в глаза. прямой выстрел в затылок — дошлая пуля пробивает голову насквозь. — милый кайл. прости меня. — сколько ты... — четыре бутылки. смешно, да? мне так смешно, кайл, мне так... — голос дрожит, — мне так смешно! — стэн бросается в объятия и утыкается носом в плечо.

купим парные подвески?

— стэнли? — кайл скользит по содрогающейся в молчаливых рыданиях спине.

очень по-гейски, чувак.

— о боже... о боже, кайл, я так тебя... — марш вздрагивает от своих слов и обхватывает брофловски руками. он сжимает одежду трясущимися пальцами и плачет.

заключу в этой подвеске свою душу. как в том фильме, помнишь? не позволю себе её снять.

— стэн... — брофловски тихо выдыхает в грязные спутанные волосы. под рёбрами играет на струнах полубезумия кронками ногтей чистый ужас — в нём не останется ничего, кроме выцарапанного красного вина с самого донышка. — я бы хотел, чтобы они развелись. я хочу, чтобы они перестали... они... они... — марш захлёбывается и падает в своих синих с нарисованными вертолётами пижамных штанах на влажный асфальт. стирает-пачкается-стирает вновь; как купленная за родительские деньги блестящая ручка в магазине за доллар, как премерзкий привкус поворота не в ту сторону. и нет больше пути назад — впереди только гнётные язвы. — кайл, почему они продолжают это делать? кайл, я хочу... кайл, кайл... субтильные перешёптывания медленно вырывают всего с корнями; кайл опускается вместе со стэном на холодную землю, желая загребсти под ногти как можно больше — чтобы боль физическая перебила тихушные невыносимые рыдания. кайл — горящий огонь. он — эпицентровое пламя, пожирающее лес; он — жалобно трескающийся от центра огромными расщелинами выжженного тлена лес; он — смотритель, медленно поглащённый и бесконечно смирившийся с лесным пожаром. стэн — его личный неутихаемый пожар. единственная плохая привычка, засевшая огоньком желания между ключиц. четыре.

можно я тебя поцелую?

три.

это было ошибкой?

два.

кайл?

один.

кайл?

и чьё-то сердце в клочья разорвёт. ... покажут в новостях, пронесут по всем газетам и телевизионным каналам в полуночных выпусках после футбольных матчей: стэнли марш покончил с собой двадцать шестого июля в четыре тридцать утра. стэн марш после себя облачил свою память потаскухой-горечью, оставил футляр с парным сатурном на цепочке и крошечный обрывок клетчатого тетрадного листка с тремя словами, со скрежетом выцарапанными блестящей смазанной ручкой. и то было: "прости, милый кайл". милому кайлу сейчас двадцать четыре года; милый кайл заканчивает университет, имеет стабильный заработок и жильё в денвере; милый кайл рвёт наволочки в непрекращающихся кошмарах о закрытом гробу и не может отказать себе в каждомесячной поездке, чтобы огладить дрожащими пальцами надгробную плиту. "как молод" — скажет кто-нибудь на заднем ряду. "как счастлив" — похлопает рэнди шерон по плечу. "как глуп" — подумает милый кайл, кинет обещанные гвоздики в целлофане на рыхлую землю и сядет в такси. брофловски затягивает невинную душу в макабр, отдавливает чужое сердце и оставляет гнить. брофловски не знает, когда обнаружат его отпечатки пальцев на чужой вздутой шее; брофловски не знает, когда найдут следы, ведущие дорожкой от пруда старка к двухэтажному дому на самом углу; брофловски не знает, когда распознают его почерк на записке. кайл брофловски умел устранять плохие привычки с самого начала.