To love you

      Мама впопыхах расставляла чистые тарелки на стол, пока Дазай вместе с отцом прикручивали дверцу от кухонного шкафа. Осаму, если честно, и рад был бы помочь женщине, ведь та весь день сегодня готовила и хозяйничала на кухне, но постоянно одёргивал себя от этого. В их семье так не принято. У них есть чёткие понятия о мужской и женской работе, посему каждый член семьи делает лишь то, на что имеет право. Ведь не женское это дело — прикручивать двери шкафов, орудуя отвёрткой, и не мужское — готовить, расставлять тарелки, мыть посуду или обустраивать домашний очаг. Поэтому Дазай только отводит взгляд от уставшей матери и дёргает дверцу шкафа, чтобы проверить, действительно ли хорошо отец прикрутил её.       — Смазывать будем? — спрашивает Осаму, прислушиваясь к тихому скрипу двери.       Отец, сидящий на табуретке, поворачивается ухом к петлям, чтобы уловить приглушённый звук.       — Вроде не сильно, но лучше смазать, — отвечает отец своим басистым голосом, поднимаясь с табуретки и оглядывая рядом стоящий ящик на наличие масла в нём.       — Дэн, милый, я всё приготовила. Вам ещё долго? — женщина отряхивает мокрые от воды руки о фартук и сдувает выпавшую из хлипкого пучка прядь уже немного поседевших волос. Мужчина ещё пару секунд смотрит пустым взглядом на ящик и машет на всё рукой.       — Ладно, чёрт с этими петлями, всё равно масло закончилось, — женщина, приняв ответ мужа, оперативно скинула со своей хрупкой фигуры нежно-голубой фартук в клетку и повесила его на крючок.       Дазай положил отвёртку и несколько шурупов обратно в ящик, после чего закрыл его до щелчка. Пока парень относил инструменты в кладовку, Дэн, его отец, в последний раз проверил хорошо прикрученную дверь и убрал крохотную табуретку обратно в коридор.       — Маргарет, достань мне пива из холодильника! — крикнул жене он, потягиваясь и разминая затёкшие плечи.       — Сейчас, дорогой, — женщина моментально метнулась к холодильнику и достала оттуда холодное пиво. — Тебе из банки или из стакана?       — Из стакана, я же не свинья из банок пить, — ворча себе под нос, Дэн уселся за стол во главе семьи, довольно откидываясь на спинку стула.       Осаму, возвращаясь обратно в столовую, закатил глаза на такое сравнение. Ага, конечно, не свинья, а оставлять за собой грязные тарелки в гостиной и разбрасывать носки — это очень по-человечески.       Отодвинув стул, Дазай опустился по правую руку от отца и перевёл свой взгляд на мать, которая пыталась достать огромную кружку для пива с верхних полок, забавно подпрыгивая и вытягивая тоненькую ручонку.       — Мам, тебе помочь? — не скрывая лёгкой улыбки и доброй насмешки в голосе, спросил парень, уже намереваясь подняться обратно.       — Сиди, — твёрдая и грубая рука Дэна легла на плечо сына, — женщина на кухне хозяйка. Сама достанет.       Осаму сжал руку в кулак, которая была спрятана под столом, но послушно сел обратно, не решаясь перечить отцу.       Мужчина, увидев, что Дазай сидит и больше не рыпается, вновь откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Осаму перевёл взгляд с матери на него и тихо фыркнул себе под нос. Признаться честно, парень никогда не понимал, что Маргарет, его мать, нашла в нём. Дэн был достаточно грубым, порой слишком кардинальным и зачастую вёл себя, как полный кретин. Женщина, конечно, сама была не лучше, да и воспитывалась в патриархальной семье, где нормой считалось поклонение и восхваление мужчин в целом. Может, её действительно всё устраивало. Дазай никогда не решался заводить с ней эту тему, да и не особо-то хотел, если быть честным.       Кое-как достав огромную кружку, Маргарет взяла в охапку банку с тёмным пивом и шустро побежала обратно к столу.       — Вот, держи, — поставив кружку с банкой на стол, женщина села по левую руку от мужа, перед этим коротко чмокнув его в красную щёку, на что Осаму закатил глаза и, поджав губы, недовольно скривился, отворачивая голову, чтобы мать с отцом не увидели его кислую мину. Дазай никогда не видел, как Дэн целует его мать. Он в принципе не замечал, чтобы отец проявлял к ней хоть толику внимания и уважения.       — Ага, — только гаркнул мужчина, открывая банку с характерным шипящим звуком.       Пока отец наливал себе пиво, параллельно с этим высасывая образовавшуюся пенку, мать закрыла глаза и принялась шёпотом произносить заученную молитву, пока Осаму, смотря в пустоту, ковырял вилкой сваренную брокколи.       — Аминь, — громче сказала Маргарет и открыла глаза. — Всем приятного аппетита, — женщина скромно улыбнулась и, тоже взяв вилку и нож в руки, принялась разрезать приготовленного поросёнка.       Сделав внушительный глоток, Дэн с грохотом поставил кружку на стол, довольно облизываясь, заставляя Осаму вздрогнуть и неосознанно отползти от него на другую половину стула.       Тишину за столом периодически прерывали позвякивания столовых приборов о тарелки и противное чавканье Дэна, когда он брал в руки огромный кусок мяса, пачкая свои мозолистые пальцы в жире, и откусывал чуть ли не треть всего куска.       Дазай, положив себе в рот крохотную дольку сваренной морковки, оглядел обоих родителей и прокашлялся.       — Саймон вчера умер, — сказал Осаму тихим и хриплым голосом.       Мать в ту же секунду поперхнулась и закашлялась, легонько ударяя себя кулаком в грудь, а отец, перестав жевать, уставился на сына недоумённо, даже не обращая внимания на жену и не пытаясь ей помочь.       — Осаму! Нельзя о таком говорить во время еды! — Маргарет возмущённо пискнула, утирая рот салфеткой. Видимо, она уже давно привыкла к полному игнорированию в сторону её существования от мужа.       — А когда ещё об этом говорить? — поймав злой взгляд матери, Дазай замолчал и вновь опустил глаза в тарелку.       — Это тот, который педик? — проглотив огромный кусок и запив его пивом, спросил Дэн.       — Милый, ну не за столом же!       — Молчи, — отмахнувшись от женщины, как от назойливой мошки, отец вновь откусил поросёнка, продолжая говорить с набитым ртом, — а чего с ним? Нормально же жил, зад свой всем подставлял — не жаловался.       Маргарет уже бросила затею пытаться объяснить мужу, что за столом, да и в целом, следует выбирать выражения, поэтому просто недовольно закатила глаза. Осаму почувствовал неприятный вкус грязи и зловония на языке, но виду не подал. Саймон никогда не был таким. Да, он был геем, но не шлюхой или блядью. Дазай хоть сам с ним толком и не общался, но знал, что у него был парень, с которым они планировали совместное будущее. Саймон сам по себе был открытым геем, никогда не скрывал и не стыдился своей ориентации, за что часто получал за территорией школы или дома от родителей, но при этом всегда старался оставаться жизнерадостным и всем улыбаться, даже собственным обидчикам в лицо. Осаму видел пару раз гематомы на его теле, когда тот переодевался в мужской раздевалке в самом углу, надеясь, что его никто не заметит. И да, он действительно никогда не жаловался. Саймон молча терпел все придирки к нему от учителей, подколы и избиения от сверстников, вечные скандалы родителей, но никогда не жаловался.       — Вскрыл себе вены, — сообщил Дазай будничным тоном и пожал плечами, словно говорил об очевидных вещах, которые знает каждый. — На его столе нашли записку. Он там писал о том, как ему плохо, какой он несчастный и бла-бла-бла, — исковеркав свой голос на последних словах, Осаму злорадно улыбнулся, словно он надсмехался над Саймоном.       Внутри же Дазай сгорал. Сгорал от обиды, от ненависти к себе, от неправильности мира и всего, что сейчас происходило. Это несправедливо. Нечестно. В той записке Саймон снова не жаловался. Вовсе нет. Он просил прощения. Просил прощения у родителей, которые, как понял Осаму, возненавидели сына ещё больше за то, что тот посмел осквернить их семью и запятнать её честь своим самоубийством; просил прощения у своего парня, ходившего теперь тише воды, ниже травы; просил прощения у сверстников за то, что им каждый день приходилось смотреть на него и чувствовать отвращение у себя в желудках; просил прощения у мира и Господа за то, что он неправильный, что он посмел полюбить другого человека. Осаму, если честно, пока он читал, хотелось разреветься, накричать на весь мир и проклясть его. Почему людей осуждают за то, что они влюблены? Почему Господь назвал любовь грехом, хотя сам её и создал? Почему всё так нечестно? Собственные рёбра ломило от раздирающей боли, а в горле стоял комок непрошенного крика, наполненного болью, отчаянием и ненавистью. Ненавистью к миру, к людям, к самому себе. Дазай по-тихому выкрал эту записку Саймона, которую родители благополучно спрятали от следователя, из рюкзака его парня, чтобы сфотографировать и вернуть обратно. Да, Осаму знает, что так нельзя делать и прочее, но он всегда считал, что собственное любопытство когда-нибудь погубит его. Только потом, сидя в школьном туалете и захлёбываясь своими слезами, закрывая себе при этом рот ладонью, дабы животный вопль не вырвался из самых недр души, Дазай понял, что лучше бы он этого не делал. Лучше бы он так и продолжал быть в неведении, думая, что Саймон мог покончить с собой из-за, к примеру, учёбы. Но Осаму продолжил. Он дочитал огромную записку, больше похожую на исповедь, поливая свой телефон горькими слезами. В тот момент ему даже хотелось оказаться на месте Саймона, чтобы просто не чувствовать ничего неправильного. Чтобы просто исчезнуть.       — Вот гнида! — откинув поросёнка на тарелку, чуть ли не переворачивая её, взревел отец. — Этот пидор мало того, что всем глаза мозолил, так ещё и жалости к себе захотел?! Да пусть этот выродок горит в Аду! И хорошо, что он сдох, на земле меньше всякого ничтожества будет, — брызжа слюной во все стороны, Дэн громко стукнул кулаком по столу, показывая, что закончил свою тираду и поставил в ней жирную точку.       — Да, я тоже так думаю, — тихо проговорил Осаму, вновь переводя свой взгляд на уже остывший ужин. Есть больше не хотелось. Тошнота в горле расползлась по всему телу, отравляя его. Глаза, как и нос, неприятно защипали, и Дазай поспешил незаметно выдохнуть, чтобы не уронить ни одной слезинки.        Ничтожество.       — Спасибо, мам, было очень вкусно, — поднявшись со стула, Осаму взял свою почти нетронутую тарелку и отнёс её на кухню.       — Тебе не понравилось? — удивлённо спросила Маргарет, замечая, что сын не съел практически ничего.       — Я же сказал, что было вкусно, просто есть не хочется.       —Это всё из-за этих пидоров, — встрял Дэн, — из-за них даже аппетит пропадает, — сказал он, при этом крадя у матери из тарелки кусок ещё недоеденного поросёнка.       — Да, наверное, — тихо согласился Дазай, направляясь к лестнице. — Сегодня Чуя придёт с ночёвкой, — крикнул он напоследок, поднимаясь по ступенькам.       — Хорошо, я скажу ему, чтобы он потом поднялся к тебе, — ответила ему Маргарет, прежде чем Осаму скрылся в своей комнате и тяжело выдохнул, сползая вниз по двери.       Пожалуй, сегодня был самый отвратительный разговор в его жизни.

***

      Дазай лежал на огромной кровати, опираясь спиной на её деревянное изголовье, и читал книгу, периодически шурша страницами. Единственным источником света была настольная лампа, освещавшая своим тусклым жёлтым светом лишь малую часть комнаты и стоящая на прикроватной тумбе.       Раздался короткий и тихий стук в дверь.       — Войдите, — отозвался Осаму, не отрываясь от книги.       Дверная ручка повернулась и в комнату буквально ввалился Накахара, скидывая сумку с плеча куда-то около двери.       — Пиздец, мне так надоел сегодняшний день, ты не представляешь, — недовольно проворчал друг, поднимая руки и довольно потягиваясь, заставляя плечевые суставы громко щёлкать и хрустеть.       Дазай поднял взгляд на Чую и тихо захихикал себе под нос, прикрываясь книгой. Его мать действительно очень любила Накахару и всегда радовалась, когда он приходил, потому что Чуя, по её словам, очень образованный, сильный и правильный джентльмен, с которого должны брать пример все мужчины. От её слов у парня даже иногда возникала икота — оттого он сильно смеялся и хохотал.       — И тебе привет, — спокойно сказал Осаму. Он улыбался, смотря на друга и внимая каждому его слову, пока тот продолжал недовольно ворчать о том, что «эти долбоёбы даже не в состоянии нормально сделать хук, но всё равно ведут себя, как нахохлившиеся петухи». Дазай, если честно, уже даже привык к этому постоянному бурчанию, которое появляется у Чуи после совместных тренировок с парнями из другого коллектива.       — Ты представляешь, этот урод мне по яйцам пытался зарядить! — возмущению Накахары не было предела. Друг, раскрыв спортивную сумку, достал оттуда сменную одежду и кинул её на кровать. — По яйцам, блять! Я уверяю, в следующий раз я ему за это колено выбью.       Осаму вновь прикрылся книгой и сполз вниз по изголовью, чтобы его голова оказалась прямо на подушке, и начал несдержанно хохотать.       — Я удивлён, что ты не сделал этого, — прерываясь на короткие смешки, ответил Дазай, когда смог более-менее успокоиться.       — Я пытался, но тренер сказал, что в таком случае он будет вынужден отстранить меня от тренировок на две недели, — отвечал Чуя, расстёгивая ширинку джинс.       Осаму уже перестал безудержно смеяться, но на его лице всё ещё была огромная улыбка. Он всё-таки убрал книгу с лица и положил её себе на грудь, наблюдая за другом. Накахара, расстегнув ширинку, снял свои синие джинсы и бросил их куда-то на стул, стоящий в другой части комнаты. Расправив свои чёрные треники, Чуя быстро натянул их и случайно шлёпнул себе резинкой по животу. Затем его пальцы подцепили края объёмной кофты, и он стянул её через голову, тоже откидывая к джинсам. И, о Господи, Дазай никогда не пытался скрывать, что ему действительно нравится тело Чуи: его рельефный пресс, который хочется очертить собственным языком, слушая чужие томные вздохи; его грудные мышцы, по которым хочется провести пальцами, а после прижаться горячей щекой к месту, где бьётся сердце; его тазовые кости, выглядывающие из-под резинки штанов, которые хочется укусить, поцеловать и прижаться кончиком носа к бледной и тонкой коже. И Накахара, само собой, видит, какую реакцию вызывает у Осаму, но он только довольно ухмыляется и благополучно не надевает футболку. С одной стороны, Дазай действительно порой ненавидит своего друга за то, что тот такой внимательный, с другой — он его обожает.       В комнате повисает тишина.       Чуя ещё сильнее режет и добивает Осаму своей улыбкой, которая становится только шире и злораднее, заводя руки за голову и снимая резинку со своих рыжих волос, дабы завязать их в более высокий и тугой хвост. Накахара опускает глаза, смотря в пол, делая вид самой невинности и непорочности. Дазай уже к этому времени перестаёт улыбаться и просто неотрывно смотрит на друга, думая о чём-то своём.       Когда Чуя всё-таки завязывает хвост и поднимает глаза на Осаму, то слегка напрягается, когда замечает чужой пустой и безжизненный взгляд, смотрящий сквозь него.       — Хей, всё в порядке?       Дазай в одну секунду отмирает.       — Саймон вскрыл себе вены, — вновь говорит он своим будничным тоном, от которого тянет блевать даже его самого.       — Ох, детка, — подойдя к постели, Чуя садится рядом с ногами Осаму на белое одеяло, кладя руку тому на колено и начиная медленно его поглаживать, — ты из-за этого сегодня ходил по школе таким несчастным?       — Не говори ерунды. Я не выглядел несчастно, просто решил сказать.       — Я видел, как ты вышел из туалета заплаканным, а потом молча ушёл из школы. Я даже не успел подойти и спросить, что случилось, — спокойно, словно ребёнку, объясняет ему Чуя, не прекращая гладить и периодически сжимать колено.       Глаза вновь неприятно защипали, и Осаму скрестил руки на животе, отворачивая голову от Накахары. Дазай не стеснялся плакать перед ним, скорее ему было стыдно перед самим собой.       — Я выкрал у его парня предсмертную записку и сфотографировал её, — потянувшись дрожащей рукой к тумбе, парень взял в руки телефон и протянул его Чуе. Накахара взял в одну руку его запястье, а в другую смартфон. Чуя мягко провёл пальцами по руке Дазая и переплёл их с чужими, после чего всё-таки разблокировал телефон и зашёл в галерею.       Осаму видел, как его друг быстро читает записку, молниеносно бегая глазами по строчкам; чувствовал, как чужие пальцы начинают понемногу сжимать его собственные. Несильно, но вполне ощутимо.       — Боже, детка, это действительно так задело тебя? — отрываясь от фотографии, Накахара обеспокоенным взглядом посмотрел на друга. Дазай вновь отвернул голову, чтобы не видеть этих глаз тёмно-синего цвета, которые напоминали ему бескрайнее море. Такое свободное и глубокое. В свете лампы на его щеках сверкнули одинокие слёзы, аккуратно скатывающиеся по покрасневшей коже.       Накахара молча отложил телефон обратно на тумбу и убрал с чужой груди книгу, вставляя тоненькую закладку, лежащую рядом, после чего также положил книгу на деревянную тумбу.       Осаму продолжал лежать, зарывшись одной частью лица в подушку, заставляя наволочку мокнуть.       — Ну, детка, посмотри на меня, — на его слова Дазай только съёживается и зажмуривает глаза.       Чуя тяжело вздыхает и встаёт с кровати. Он перекидывает свою ногу и усаживается на чужие бёдра, после чего полностью ложится на Осаму, заставляя того задержать дыхание. Накахара мягко берёт в свои руки мягкие и мокрые щёки и отрывает лицо друга от подушки. Дазай вновь натыкается на его взгляд, пропитанный небывалой нежностью и любовью, отчего ему буквально хочется разодрать себя изнутри.       — Не забывай дышать, — стирая большими пальцами горячие слёзы, Чуя наклоняется и запечатывает на чужих щеках миллионы поцелуев-бабочек. Они лёгкие, практически неощутимые, но из-за них у Осаму будто начинает гореть кожа. Дазай сгорает, разбивается на тысячи осколков, позволяя Чуе его целовать. Накахара целует его веки, щёки, лоб, кончик носа. Везде оставляет после себя отпечатки в чужой памяти.       Постепенно это срабатывает, и Осаму действительно успокаивается. Слёзы больше не срываются крупными бриллиантами с ресниц, но дыхание всё ещё остаётся таким же надрывным и прерывистым.       Чуя аккуратно убирает фалангами пальцев небольшую влагу с ресниц, после чего оставляет последний поцелуй на губах, прежде чем отстраниться. Он нависает над лицом Дазая, опираясь локтями на пространство около его головы, буквально заключая Осаму в клетку, напитанную безопасностью. Голая грудь Накахары прижимается вплотную к чужой, позволяя Чуе ощущать и чувствовать биение чужого сердца, которое начинает успокаиваться.       — Детка, что случилось? Саймон не первый и не последний человек, кто решает самостоятельно уйти из этой жизни, — Накахара опускается и трётся кончиком носа о нос Дазая, затем целуя его. — Да, это печально, но жизнь не заканчивается лишь из-за того, что кто-то другой решил закончить свою.       — Просто я… — голос Дазая вновь срывается, заставляя замолчать и перевести дыхание. Его руки ложатся на чужую голую поясницу и начинают её массировать, словно для него это была какая-то терапия. — Просто это так обидно. Я ведь такой же, как и он. Я тоже неправильный. Я уже заведомо плохой человек, хотя ничего плохого и не сделал. Я просто хочу перестать ненавидеть себя за… — речь прерывается, а глаза вновь начинают щипать из-за собирающихся слёз, — за то, что люблю тебя.       Чуя действительно на какое-то время забывает, как дышать. Он удивлённо смотрит на чужое лицо, бегая по нему взглядом. В этот момент Осаму вновь хочется спрятаться, зарыться лицом в подушку, перевести всё в шутку, громко рассмеяться и сказать своему другу, что это была одна сплошная постановка, в которой Дазай сыграл главную роль. Но проблема в том, что он не может. Как бы Осаму ни хотел соврать, прямо сейчас он не может этого сделать. Дазай уже хотел убрать руки с тела, попросить друга отстраниться и, возможно, врезать ему хорошенько в челюсть, но не успевает.       Чужая рука мягко касается его щеки, поглаживая и успокаивая, а губы накрывают его собственные. Чуя целует его: медленно, тягуче, успокаивающе. Он покусывает губы Осаму и проводит по ним своим тёплым языком, продолжая гладить щёку подушечками пальцев. Осаму теряется, но отвечает на поцелуй, превращая его больше в пожирание друг друга, прижимая к себе горячее тело, будто пытаясь слиться с ним в единое целое. Дазай настолько сильно сдавливает Накахару, что тому кажется, словно в скором времени у него треснут рёбра. Или же это всё из-за переполняющих его чувств и эмоций. Но Чуе плевать. Ему плевать настолько, что даже если у него прямо сейчас переломаются все позвонки, он всё равно продолжит целовать Осаму до тех пор, пока тот не перестанет медленно и мучительно убивать себя изнутри, позволяя страхам и переживаниям сжирать заживо его душу.       Они одновременно резко отстраняются, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и смотрят друг на друга: оба с покрасневшими губами и щеками, со взъерошенными волосами и горящим взглядом. Оба до одури желанные и любимые.       — Ты не становишься неправильным или плохим только из-за того, что ты влюблён, Осаму, — Чуя убирает мягкую на ощупь прядь с чужого лба и целует его. — Я тоже люблю тебя, — пальцы Дазая впиваются в его плоть, — но я не становлюсь хуже только из-за того, что не способен запереть в клетке свою любовь и чувства к тебе.       Осаму облегчённо выдыхает и закрывает глаза, вслушиваясь в чужое дыхание и низкий тембр голоса.       — К тому же, если бы у меня была возможность выбирать, кого мне полюбить, — Накахара вновь целует чужие губы, — я бы всё равно выбрал тебя. Любить тебя — это так прекрасно.       Дазай поднимает веки и влюблённо смотрит в кристально-чистые глаза, не сдерживая лёгкой улыбки. Он чувствует, как его сердце трещит по швам, а по венам начинает течь горячая и обжигающая любовь. Чуя заменяет ему кровь, он заменяет ему воздух и возрождает счастье.       — Я бы тоже выбрал тебя.       Осаму выбрал бы Чую при любых обстоятельствах. Любить Чую — это каждый день ловить его взгляды и умирать, а после возрождаться вновь из собственного пепла; любить Чую — это чувствовать его поцелуи на своём теле, которые обжигают сильнее, чем огонь из преисподней Ада, где всем таким же, как и они, неправильным суждено гореть после смерти в котле; любить Чую — это чувствовать себя живым, стоит только найти яркую рыжую макушку в толпе; любить Чую — это быть счастливым, желанным и любимым в ответ.       — Опять задумался о чём-то? — мягким голосом спрашивает Накахара, поглаживая каштановые волосы. Дазай в одну секунду отмирает, но лишь для того, чтобы опрокинуть Чую на кровать, нависнув над ним, и начать зацеловывать до потери пульса.       Накахара счастливо улыбается, закусывая нижнюю губу и подавляя тихие стоны, и позволяет себя целовать.       Острые скулы, тонкая шея, рассекающие ключицы, живот, бёдра — Осаму везде оставляет мокрые поцелуи и покусывания. Он проводит горячими ладонями по чужому телу, глупо и влюблённо улыбаясь.       Внизу, в гостиной, сидят его родители, которые в любой момент могут зайти в комнату сына; там, снаружи, общество ненавидит таких, как они, презирает и втаптывает в грязь; наверху, на небесах, сидит Господь, разочарованный в собственных детях, которым будет суждено гореть в огне вечность. Но Дазай продолжает целовать чужое тело, слушать томные вздохи и оглаживать горячую кожу под своими ладонями.       Любить Чую неправильно, но это так прекрасно.