Александрия

О детстве Александра: «Господин Александр с тех пор, как появился на свет, не доставляет нам ни малейшего беспокойства...» Екатерина Великая из письма барону Гримму. О детстве Наполеона: «У моей матери-красавицы были крепкие кулаки. Она понимала: только кулаками можно шлифовать мой характер.» Из воспоминаний Наполеона.

      За окном движущегося экипажа мелькал вечерний Париж. Густой малиновый закат заливал небо, подсвечивая плотные колонны кучевых облаков. Весенние дни становились всё длиннее и жарче, зацветала черёмуха, шиповник, магнолия... Это был день Великой Пятницы – день скорби в христианском календаре, день, когда Иисуса Христа распяли на кресте. Послезавтра – Пасха. По всей стране пройдут торжественные молебны – католики и православные готовились встречать важнейший праздник года, украшая окна домов и гостиниц гирляндами цветов, венками распустившегося тëрна.       Однако светлая, предпраздничная суматоха не трогала моего сердца. На душе лежал камень, мысли прибывали в беспорядке. В руках находилось письмо из канцелярии Его Величества – то самое, что доставил Чаадаев. Я нашла в нём не служебные инструкции, а приглашение на встречу, чему совершенно не удивилась.        «Одержим мечтой увидеть Вас. Приглашаю на чаепитие в Великую Пятницу. Экипаж подадут к восьми вечера, будьте готовы. Засим нижайше кланяюсь.       Ваш добрый друг, А.»       Раскрыв лист пергамента, в третий раз перечитываю указания, желая удостовериться, что всё делаю правильно. Ошибки возникнуть не должно... В письме Его Величество зазывал меня на конфиденциальную встречу, которая пройдёт в его временной официальной резиденции, то есть на виду у свиты, а стало быть, и всего Парижа. Я прибуду на место вовремя.       Прошло чуть больше года с момента последнего свидания. Я так долго мечтала об этом дне, о возможности вновь увидеть возлюбленного, прикоснуться к нему, поймать его ласковый взор, что теперь, когда желание, наконец, осуществилось, меня долили сомнения. Весь день, начиная с раннего подъëма, я прибывала в нервном состоянии: не хотелось ни есть, ни пить, к чему бы ни прикоснулась – всё валилось из рук. Матушка не знала о моём визите к Императору, по сию пору пребывая с отчимом в Фонтенбло. На свидание меня провожала Ма tante, она же и сказала, что стыдиться любви не стоит, тем паче, если она настоящая, подлинная, а сплетники и клеветники присущи всем романам, не только королевским, потому страшиться будущего не стоит.       Обуздать эмоции мне удалось лишь под вечер, когда настал черёд одеваться. Поскольку чаепитие пройдёт в рамках официального визита, следовало подобрать соответствующий туалет: с одной стороны, мне хотелось предстать перед Александром во всей красе, чтобы он увидел меня и понял, что не зря томился годичным ожиданием встречи, а с другой, излишне выряжаться не позволял протокол и здравый смысл: я считала зазорным показываться генералам свиты одетой как на парад – к чему лишний раз привлекать их внимание?       Франсуаза дала совет оставаться собой, ведь именно такой полюбил меня Александр – естественной. Объединив усилия, нам удалось создать нежный и элегантный образ, очарование которого заключалось в простоте. Платье нежно-голубого ситца не имело перехвата под грудью: ткань свободно спадала с плеч до земли; из декора – вышивка белой синелью, пущенная по горловине и подолу. На голове – узкий, скрывающий профиль боннет из Флорентийской соломки, укрытый тончайшей полоской эфирной дымки, обмотанной в несколько витков вокруг шеи, чьи концы ниспадали на высокое декольте. Вот и весь мой туалет, если не считать длинных льняных перчаток и тонкой шали абрикосового оттенка, защищающей от порывов прохладного ветра.       Мой разум бередили неразрешимые вопросы: какое будущее ждёт меня с Александром? Захочет ли он в дальнейшем детей, и кем вырастут эти дети? Раньше я держалась того мнения, что плодить царских байстрюков – занятие безответственное: такие дети будут занимать низшее положение в обществе, как случилось с другом детства Александра – Николаем Новосильцевым, сумевшим сделать блестящую карьеру при дворе исключительно по той причине, что его признал родным сыном муж матери – Николай Устинович Новосильцев. Однако признание царских детей – дело неблагодарное. В этом случае появляется угроза возникновения побочной ветви правящей династии: внебрачных отпрысков царя со всех сторон обложат документами, защищающими царствующий дом от посягательств на трон. У меня было два пути: либо растить детей на расстоянии от Александра, например, в Париже с Матушкой, вне рамок русских социальных законов, либо умолять Александра принять их, оставив жить в России. За себя просить не стану – меня устраивала наша тихая жизнь, лишённая формальностей. Не нужна мне слава Нарышкиной – статус официальной фаворитки принесёт больше проблем, чем пользы. Но у детей должно быть надёжное будущее, такое, какое заслуживает каждый ребёнок на свете.       За всеми мыслями я не заметила, как экипаж сбросил ход, подбираясь к дому Талейрана на улице Сен-Флорентен – именно там, в отсутствие хозяина, остановился Александр. Осознав, что путешествие подходит к концу, дрожащими руками развязываю шнуровку на белом, обшитом бисером кисете, убирая в него письмо и вынимая маленькое зеркальце, чтобы в последний раз взглянуть на своё отражение, удостовериться, что выгляжу достойно. Ежедневно по этому пути проезжали десятки карет: простые солдаты, искатели милостей, дипломаты, министры – и всё ради Александра, ради возможности обменяться парой слов.       Мне льстило, что он выделил для нашей встречи аж целый час!        По периметру дома вытянулись стройные шеренги гвардейцев: надежная охрана – залог царского благополучия. Среди них особенно выделялись уланы в конфедератках, с закрученными усами, и драгуны в высоких меховых шапках. Дом был выстроен в лучших традициях неоклассицизма: из песочно-золотистого мрамора с фризом и витыми капителями; вход на парадный двор осуществлялся сквозь большие ворота, окружённые колоннадой. Громадный особняк возвышался над скромным сереньким кварталом, как Колизей над Римом.        На подъезде к воротам экипаж остановили. Кучер предоставил охране конверт с царской печатью, и генерал-адъютант, ознакомившись с содержимым, заглянув в салон и убедившись, что я приехала одна, подаёт знак постовым отпирать засовы. Ещё пара мгновений – и я его увижу; того, о ком так усердно и слёзно молилась перед сном; того, о ком размышляла всё свободное время, о чьих поцелуях и объятиях мечтала! Во рту мгновенно пересыхает, дыхание перехватывает... Зеркальце отправляется обратно в кисет, пальцы сжимают шнуровку, накручивая концы на запястье. Складывалось ощущение, словно меня везут на эшафот!        Экипаж приходит в движение, плавно выезжая на внутреннюю площадку, озарённую пурпурными лучами заходящего солнца. Взглянув в окно, я замечаю свитских генералов, дежуривших у парадной. Многие из них были хорошо мне знакомы: Пётр Михайлович Волконский – начальник главного штаба, брат моей Царскосельской знакомой Варвары Михайловны Волконской, вёл оживлённую беседу с генерал-адъютантом Балашовым, объявившим на Императорском балу в двенадцатом году о приезде в Петербург Наполеона.       Заприметив нового гостя, мужчины прерывают разговор и возвращаются к исполнению прямых обязанностей. Волконский поспешил вернуться в дом, а Балашов махнул рукой кучеру, приказывая остановиться.       Над площадью разносится уверенный стук каблуков – секунда, и дверь экипажа отворится: Балашов лично раскладывает для меня металлическую ступеньку, ступив на которую, я почувствовала себя под прицелом десятков пронзительных глаз. Порывистый ветер всколыхнул хвосты прозрачной дымки на шее, донося ароматы цветов, высаженных в миниатюрных клумбах под окнами.       В компании улыбчивых, но суровых мужчин, я ощущала себя маленькой девочкой – точно как в первые дни работы при дворе. Они стояли в полном обмундировании: с начищенными саблями, вложенными в ножны, с новенькими, наградными крестами, сияющими на груди. Мне невольно подумалось, что я здесь лишняя…       — Приветствую, сударыня, – бархатный голос Балашова прерывает мои размышления. — Позвольте помочь... – раскрыв ладонь в пригласительном жесте, он призывает сойти со ступеньки на землю.       — Благодарствуйте, Александр Дмитриевич, – собравшись с духом, я отвожу взор от генералов и мягкой поступью, приняв любезно предложенную руку, покидаю салон. В этот момент из парадной выходит неизвестный мне адъютант, очевидно принятый Александром на службу недавно. Он вихрем подбежал к экипажу и отдал честь, стукнув каблуком о каблук.       — Софья Алексеевна, спешу доложить, что Их Величество ожидают Вас в кабинете. Прошу следовать за мной, – лихо отрапортовал незнакомец, разворачиваясь и направляясь обратно к парадной, кивая на ходу Балашову. Приподняв подол, я засеменила следом, чувствуя на себе пристальное внимание, слыша шёпот за спиной – как видно, генералы те ещё сплетники!       Оказавшись в холе, я испытала облегчение. По крайней мере, здесь царила приятная сердцу суета: лакеи и секретари, погружëнные в работу, перебегали из одной части дома в другую, о чём-то переговариваясь друг с другом, не обращая на меня ни малейшего внимания. Александр, как сообщалось в письме, занимал апартаменты на втором этаже. Третий этаж был отдан Министерству Иностранных дел – там разместился Нессельроде со своими сотрудниками.       Путь вверх по лестнице занимал около минуты. Всё это время я неотрывно наблюдала за покачивающимся гребнем перьев в двубортной шляпе адъютанта, с трудом передвигая ноги.       Шорох наших шагов заглушала красная ковровая дорожка, пущенная вдоль каждого коридора, поэтому дежурившая возле кабинета охрана, мирно дремлющая на посту, выпрямляется в стойку смирно с ощутимым запозданием, наспех отдавая честь, не услышав приближения посторонних. Закатное солнце предвещало скорую смену караула – неудивительно, что бдительность гвардейцев ослабла. Попав в рекреацию, первым делом, я обращаю внимание на пустой стол, за которым должен был неотлучно находиться секретарь.       Ввиду его отсутствия, адъютанту пришлось докладывать о моём визите лично.       — Ожидайте, – сухо вымолвил он, скрываясь за створками тёмного дерева. Страх точил меня изнутри, словно червь молодое яблоко. Воля ослабла, и в голову вновь полезли нелепые размышления. Мне подумалось, что при взгляде на Александра я непременно упаду в обморок или того хуже – разрыдаюсь, как ребёнок, испортив сладостный миг воссоединения ненужной истерикой.       Тишина давила на нервы, способствуя образованию лёгкой ломаты в висках. Была секунда, когда меня потянуло сбежать – вернуться на Сент-Оноре и нырнуть под крыло понимающей бабушки.       Но возвратившийся в рекреацию адъютант заставляет забыть о глупостях:       — Их Величество готовы принять Вас, – звучит, как приговор; в холодном взгляде напротив не видно ни грамма поддержки. Для этого человека я всего-навсего очередной безликий посетитель, каких приезжает дюжина за день, однако для меня нынешняя аудиенция стала событием года – после победы русской армии в войне, разумеется.        Первый шаг оказался самым трудным: конечности онемели, больших усилий мне стоило переступить невидимый порог. В глаза ударяет яркий свет – комнату затапливал багрянец, ввиду чего я прищурилась, услышав, как за спиной захлопывается створка. Ну вот и всё, путь к отступлению отрезан!       В груди бушевал ураган чувств, а сердце – что сердце? – его почти не слышно. Удушливый жар охватил меня целиком, пульсирующая боль в висках отступила, на её место пришёл шум, поглощающий сторонние звуки. Зажмурившись, приседаю в неуклюжем книксене, пока ещё плохо понимая, где именно находится хозяин кабинета.        — Ваше Величество... – голос осип, дыхание сбилось. Мышцы наливаются свинцом. Никогда прежде моё тело не казалось мне таким неповоротливым и тяжёлым, как в эти мгновения. Выпрямившись, боязливо приоткрываю правый глаз, стараясь привыкнуть к ослепительным краскам заката.        Александр обнаружился возле рабочего места: опираясь ладонью о край стола, он наблюдал за мной с чарующей улыбкой на устах, чувствуя себя по меньшей мере раскрепощённо в моём обществе – на то указывала вальяжная поза. Боже, до чего трудно уложить эту мысль в голове – возлюбленный здесь, стоит передо мной и смотрит, как и прежде, с нежностью.       Сдержанность забыта, сомнения отброшены. То, как Александр встретил меня, легко и непринуждённо, без величественной осанки, без учтивой маски на лице, и то, как он улыбался, говорило о прежнем ко мне расположении, из чего можно было заключить, что разлука не ослабила нашей сумасшедшей тяги друг к другу...       — Слава Всевышнему, Вы здесь, – он мягко смеётся, вероятно, забавляясь моей пугливости. — Прошу, не томитесь в дверях, подойдите ближе, – желая, как можно скорее развеять неловкость первой встречи, Александр призывает меня к активным действиям, вытягивая вперёд ладонь.        Вновь слышать голос любимого человека оказалось до мурашек приятно, но его просьба... Я ощутила дрожь в коленях при мысли, что придётся преодолеть внушительное, как мне чудилось, расстояние. Война оказывала на Александра губительное воздействие, поэтому страх усиливался ещё и тем осознанием, что если подойду ближе, то увижу в нём что-то, что не присуще "моему" Александру. На войне его сопровождал Наполеон, ввиду этого, должно быть, груз ответственности ощущался им стократ меньше, но, кто знает, что творилось в глубине его беспокойной души, которая не умела мириться с жестокостью, свойственной всякому военному конфликту.        Приметив ряд стульев, расположенных по левую стену, я подхожу ближе и сбрасываю на них шаль с кисетом, освобождаясь от ненужной поклажи. В густой тишине слышался лишь шелест платья и ход старинных китайских часов, пристроившихся на каминной полке.       Вытянув руку навстречу, я неосознанно провоцирую Александра на поступок: порывисто шагнув вперёд, он подхватывает мою ладонь и тянет её на себя – и вот мы уже стоим лицом к лицу!        Наполеон немало над ним поиздевался... Стоило возлюбленному приблизиться вплотную и загородить собой солнце, как передо мною тотчас обнажаются следы усталости: привычный круглый подбородок чуть заострился, а под тонким, невесомым слоем жемчужной пудры, употребляемой для сглаживания цвета и рельефа кожи, проступала серость, в то время как в уголках глаз залегли мелкие морщинки. Я надеялась, что это единственные изменения, произошедшие с Александром – уж лучше носить следы войны на лице, чем в сердце.       Внутри всё замерло, и если бы он не держал мою ладонь, рука безвольно повисла бы вдоль туловища. Взгляд упирается в ордена на царском мундире; я боялась проявить взаимность в ответ, поскольку отвыкла от знаков мужского внимания.       К счастью, Александр взял ситуацию под свой контроль:       — Добро пожаловать в моё скромное политическое убежище, Mon Ange. Смею надеяться, количество дежурившей снаружи охраны не сильно Вас обеспокоило? – вкрадчивый голос раздаётся аккурат над головой; мерное дыхание успокаивало – грудь Александра вздымалась медленно, даже слишком, словно он старался дышать через раз, боясь потревожить мой покой.       Когда в следующую секунду он подносит мою ладонь к губам, я обращаю внимания на его руки, лишённые покрова. Поцелуй, запечатлённый на тыльной стороне кисти получился неполноценным: я ощутила нажим губ, но не их тепло, поскольку льняная перчатка притупила прикосновение. В душе происходит странная метаморфоза: некая невидимая нить, связывающая нас друг с другом, ранее ослабленная, вдруг натянулась, как струна, пропуская жаркий импульс. Между нами снова установилась связь, позволяющая видеть и чувствовать больше, чем дано обычным людям.       Неожиданно во мне просыпается смелость, и я принуждаю себя произнести первые слова:       — Будет Вам, Государь... Я не противлюсь разумной осторожности, – на сей раз голос звучит естественно, что казалось удивительным, ведь страх всё ещё удерживал меня в тисках. Робко приподняв уголки губ, силюсь вытеснить из груди волнение, укоряя себя за излишнюю холодность, ведь Александр, как я чувствовала, желал большего.        Он по-прежнему держал меня за руку, терпеливо дожидаясь, когда мой дух возобладает над разумом, но всё-таки не выдерживает:        — Позвольте, я сниму шляпку... – пальцы нетерпеливо хватают полоску дымки, начиная разматывать – один виток, другой, третий, ткань скользит свободно, спадая с боннета, обнажая покрытую мурашками шею. Отложив шарфик на стол, Александр осторожно касается висков, снимая убор, аккуратно, стараясь не испортить причёску и не помять хрупкую соломку. Я стояла неподвижно, боясь пошевелиться, наблюдая за чинимыми манипуляциями, как зачарованная... Тёплые, слегка влажные ладони касаются щёк, приподнимая голову.        — Mon Dieu, как Вы прекрасны... – он переходит на шёпот, с лихорадочным блеском в глазах изучая моё неподвижное лицо. Кожа под его ладонями горела, но вместе с тем ощущалась ласка, нежность, что текла сквозь пальцы. Такие чувственные и жадные прикосновения – от них голова шла кругом! Александр определённо хотел продолжения: взъерошить мои волосы, зарыться в них пальцами, стиснуть тело в крепких объятиях, но царская выдержка не позволила осуществить задуманное – выйти за рамки этикета без моего дозволения.       — Государь... – я считала неуместным сохранять молчание. — Позвольте примкнуть к рядам тех счастливчиков, кому улыбнулась удача поздравить Вас с победой лично. Сердце моё теснит гордость за русскую армию! Будем надеяться, что Божественное Провидение благословит наши труды. Россия находится в наилучшем положении... – хвалебная ода остаётся неоконченной, поскольку пальцы Александра запечатывают уста.       Покачав головой, он отчего-то хмурится, продолжая удерживать моё лицо в ладонях:       — Мы оба знаем, что победы не случилось бы, реши Вы в тот вечер остаться на своём месте – покорной служащей, молчаливо сносящей царское самодурство. Я обязан Вам многим, Софи, и прежде всего бесценным союзом с Францией... – эти слова кольнули моё сердце. Александр говорил ужасные вещи, если не сказать больше – преступные! В голове всплывают обрывки рокового вечера, когда я пришла к нему в кабинет с прошением об отставке: залитое сумраком помещение, слёзы, стенания, увещевания предотвратить войну с французами – всё перемешалось в голове. Неужто Александр ставит мне в заслугу победу русской армии? О, какая же это глупость!       В ту нашу встречу я всего-навсего проявила слабость – мною руководило отчаяние, и потому, не от большого ума, наговорила Государю так много грубостей... Прошлась по всему: задела его совесть, чувство собственного достоинства, отца...       Удивительно, как он это стерпел, любой другой на его месте выставил бы меня за дверь.       На моём месте мог оказаться любой, у кого в груди не камень, любой сердобольный подданный, доведённый до грани, забывший в пылу обиды о субординации. В том, что случилось моей заслуги нет, как нет и вины, ибо в конечном счёте Александр самостоятельно принял решение, разработав невероятно сложный план по переустройству страны и сдерживанию оппозиции. Я как штопор, что откупорил бутылку с игристым вином – всего лишь инструмент. Но не я настаивала это вино, а значит не мне испытывать гордость за его сладость, терпкость и уникальный вкус.       Всё было сделано до меня.       Тем не менее, Александр придерживался иного мнения:       — Поглядите, сколь далеко завела нас Ваша отчаянная смелость... – пылко продолжает он, позволяя рукам соскользнуть вниз на плечи. — Вы подлинный пророк, Софи. Вы предрекли России блестящее будущее! Вы обернули в жизнь мою юношескую мечту – я обрёл славу и любовь народа. Мне не хватит и целой вечности, чтобы уплатить Вам по счёту. Сердечно благодарю Вас за чудо духовного перерождения, за силу, обретённую на пути исправления. Вы мой ангел хранитель, – слова его звучали всё тише и тише, пока в конечном итоге не превратились в сбивчивый шёпот.       Не выдержав накала, я ощутила нестерпимое желание восстановить справедливость:        — Как мне не лестно, Государь, боюсь, в речах Ваших отсутствует истина... Вспомните, с чем я пожаловала к Вам ввечëру в кабинет? Моим главным оружием были слёзы, а слёзы – ничто в сравнение с природной решимостью и выучкой, заложенной в Вас педагогами. Я пробила ничтожную брешь в крепостной стене, именуемой сомнением, быть может, пустила трещину... Но не боле, слышите? Остальное Вы сотворили сами. Вы поступили по совести и неустанно трудились над собой. Это мне довлеет благодарить Вас и помышлять о выплате долга... – пылкое признание служит доказательством безграничной преданности. В самом деле, мне нечем гордиться, если только тем, что удалось отстоять свои убеждения. Истинный герой — Александр, это его воля переломила ход истории.        Это маленькое препирательство стало связующим звеном между нашими душами: я перестаю видеть в Александре Императора, победителя Европы, друга Бонапарта, вновь увидев любимого человека, с кем дозволено спорить, смеяться, обмениваться мнениями... Несмотря на острое желание сблизиться, мною до последнего правила нерешительность, странного рода смущение или скорее страх поторопить события, совершить ошибку... Я не видела, каким взором глядит на меня возлюбленный, но осмелилась предположить, что он сохранил романтический настрой – его ладони оставались на моих плечах, бережно их сжимая.       — Покуда так, я не возьмусь лишать Вас удовольствия выразить благодарность, – загадочно произносит он, совершая, так называемый, ход конём. — Прошу, пройдёмте в соседнюю залу, – указав на двери у дальней стены, Александр подставляет локоть, напрашиваясь в попутчики.       Взяв его под руку, я удивленно и немного боязливо смотрю в указанном направлении, теряясь в предположениях относительно того, что меня встретит по ту сторону закрытых створок. Александр примеряет роль галантного кавалера, наслаждаясь чарующей романтичной игрой. Пришлось подчиниться.       Проследовав к дверям в полной тишине, я чувствую, как замирает сердце, когда дверцы вдруг отворяются, являя взору очаровательную гостиную. По правую стену находились высокие книжные стеллажи – кажется, здесь находилась рабочая библиотека Талейрана; по левую – огромные окна, обрамлëнные роскошными занавесками миндального цвета, у центральной стены – камин и старинный дюшесс, обитый кофейным шёлковым бархатом с восточным орнаментом. Но прежде, чем взяться за изучение прочих деталей интерьера, я обращаю внимание на пузатую вазу, стоящую на золочёной жардиньерке подле окна, в которой находился огромный букет белоснежных тюльпанов – моих любимых цветов!       Прижав ладонь к сердцу, я поднимаю на Александра ошарашенный взгляд. На его губах расцветает счастливая улыбка:        — Скромный весенний букет для весенней леди... Приняв его, Вы доставите мне наивысшую радость и убедите в своём искреннем расположении, – мягко произносит он, убирая руки за спину, плотнее прикрывая дверь. Боже, Император России подарил мне цветы – как это мило!       — Государь, они восхитительны! – меня переполнял восторг, граничащий с ликованием. Подбежав к жардиньерке, касаюсь кончиками пальцев гибких стеблей, обвязанных розовой лентой, и хрупких лепестков, усеянных бисером родниковой воды, сияющих в солнечных лучах: зарывшись носом в нежные бутоны, втягиваю их густой, до дрожи приятный аромат, от которого сладко замирало сердце. Мне было приятно, что Александр преподнёс в подарок именно цветы – это невероятно душещипательный жест; во все времена, на всех континентах мужчины дарили цветы своим избранницам. Цветы лучше всякого другого подарка отражают романтические чувства дарителя.        Белый тюльпан или "дюлбаш" как называют сей цветок на востоке, впервые был подарен мне отцом на первый день рождения. Конечно, я не могла этого помнить, но Матушка рассказывала, что всплакнула тогда от умиления. С той поры, как я услышала эту историю, белые тюльпаны заняли особое место в моём сердце. Больше тюльпанов я любила только сирень, но сезон её цветения ещё не грянул. Уверена, Александр помнил про неё и, возможно, решит преподнести раскидистый букет при следующей встрече...       — Ах, какой волшебный аромат... Благодарю Вас, Александр, Вы премного меня осчастливили! – мной овладело желание поблагодарить возлюбленного на всех языках мира, но сейчас даже родная речь давалась с трудом. — Mon Cher, это так... – силясь подобрать ёмкое слово для обозначения своих чувств, я отвожу взгляд к окну, за которым простирался невероятной красоты закат. — Трогательно! – определённо, я нашла то, что искала. Ах, как хорошо, что Николай Михайлович Карамзин в своей «Бедной Лизе» познакомил общество с этим новым словом. Подарок Александра был точно таким – он трогал сердце, цеплял за живое.        Обняв букет обеими руками, я прижимаю молодые бутоны к груди, поглядывая на Александра из-под ресниц, чувствуя, что он хочет в чём-то признаться...       — Я завидую сим цветам, – произносит едва шевеля губами, наблюдая за мной столь пристально, словно я была охотничьим трофеем, а не женщиной.       Он привалился спиной к дверям, явно запертым на ключ, а его взгляд – острый и пронзительный, напомнил мне об одном человеке...       Наполеоне.       Александр определённо позаимствовал "орлиный" взор у доблестного собрата по короне. Интересно, чему ещё он научился за минувший год?       Смутившись, я роняю голову на бок, разрывая зрительный контакт, вновь обращая внимания на цветы. Испытанный мною восторг, разрушил последнюю эмоциональную преграду. Вручив подарок, Александру удалось расположить меня к себе и создать благоприятную для свидания атмосферу.        — Софи... – оторвавшись от дверей, он ступает на ковёр, не смея приближаться. — Я ограничен временем, но не ограничен стыдом, – это напоминание, как и стремительно угасающий закат за окном, служит мотивацией к долгожданному воссоединению. — Простите... Мне тяжело держаться на расстоянии, когда Вы, наконец, так близко... – сделав нажим на последнем слове, Александр признаётся, что не способен более держаться приличий.       Теперь, кажется, пора...        Плотно сомкнув челюсти, я медленно втягиваю кислород в лёгкие, смещаясь к окну, стараясь сосредоточиться на внутренних ощущениях. Ресницы намокают, щёки горят...       В кончиках пальцев возникает покалывание, вынуждая вложить одну руку в другую, дабы унять приступ паники.        — Обнимите же меня, Ваше Величество... Александр, – я не знала, что последует дальше, вернее, боялась предположить. Вместо вкрадчивых шагов, осторожных прикосновений или пылкого признания в любви, случился порыв: Александр пересекает комнату почти бегом, как стихия; вздрогнув, я оборачиваюсь, но лишь для того, чтобы зажмуриться... Он сгребает меня в охапку, наваливаясь всем телом, удерживая лицо в ладонях и накрывая уста нетерпеливым поцелуем. Покачнувшись, врезаюсь затылком в стену. К счастью, удар пришёлся на прическу, и боли не чувствовалось. Под закрытыми веками пульсировал солнечный свет, кровь ударяет в виски, распространяя жар под тонкой кожей, а вместе с ним подзабытое чувство страсти.       Подобное поведение не было свойственно утончённой, сдержанной натуре Александра... Безупречные манеры являлись неотъемлемой частью его натуры. Но сейчас он целовал меня так, как никогда прежде. И это было столь непривычно, что я не сразу нашла в себе силы ответить на поцелуй...        Понимание того, что всё теперь позади, настигает только сейчас. Когда образ возлюбленного – один единственный правильный образ, стоявший всё это время перед глазами – наконец-то становится реальностью. Когда он преодолел последние метры между нами и заключил меня в крепкие объятия. Едва его ладони обнаруживают дрожь в моём теле, набегающую волнами, кольцо рук смыкается сильнее: в этих жадных прикосновениях и поцелуях, что переместились на шею, чувствовалось облегчение... Александр целовал меня ненасытно, желая доказать, сколь сильно умеет любить.       Сложилось впечатление, что мысли о нашей любви – первое и самое главное, что не давало ему рухнуть в пучину отчаяния, устрашиться топота копыт, взрывов артиллерии, свиста пуль, прошивающих воздух над головой. Оборона Парижа, битвы под Дрезденом, Лейпцигом, Рейном... Кровь и предсмертные крики, несомненно, затуманили царский рассудок, но чёртовы военные невзгоды, наконец, закончились, и теперь Александр мог заново учиться жить. Воздух Франции был наполнен пьянящей свободой. Здесь была его армия, братья, город, где ему всегда отныне рады...        Я ощущала внутренний надрыв. В самом деле, всё так, как он рассказывал – духовное перерождение: Александр остался собой, и вместе с тем развил много новых качеств, которыми мечтал обладать с детства: твёрдость, дерзость, умение добиваться своего. И хотя натура его всё ещё оставалась подвижной, поскольку одного года мало для воспитания боевого духа, я верила, что обретённое им не исчезнет, а пустит корни и рано или поздно принесёт плоды.       Стало ясно, что отныне только одно жи́во в нём – любовь к семье, возможно, ко мне – последнее, что осталось защитить.       Сжимая плечи в золотых эполетах, вдыхая аромат свежих духов с нотками сочного апельсина и пряной зелени, я осознала главное – он наконец-то может "дышать".       — Я знала, ты вернёшься ко мне... – шепчу, как в бреду; по щекам покатились слёзы, которые тут же смазываются из-за бессчётных поцелуев, покрывающих моё лицо.       Огладив большим пальцем линию скулы, Александр вновь ловит мои губы, не позволяя говорить. Пальцы цепляют звякнувшие ордена на груди, сжимают, словно в попытке сорвать... Меня не устраивало, что на нём так много одежды, которая мешала прощупать свод рёбер и упругие мышцы, насладиться жаром тела, согревающим меня когда-то в ночи.       О, как давно мы не засыпали в объятиях друг друга!       Устойчивая опора за спиной помогала сохранять равновесие – не будь её, я бы не выдержала сего напора. Однако до чего приятно ощущать блуждание рук по талии, стягивающих голубой ситец, и до чего страшно возвращаться к мыслям о будущем... Александр обречён разрываться между чувствами и долгом, между честностью и политической выгодой. Я же вынуждена оставаться на вторых ролях, быть тенью подле него, и потому в минуты, подобные этим, меня, как и прежде, подмывало брать от любви всё до последней капли.       Приподнявшись на носочки, я ненавязчиво перехватываю инициативу, смыкая руки вокруг его шеи, с щемящей нежностью углубляя поцелуй. Его губы – сухие, обветренные, мои – солёные от слёз. Зная, сколько вытерпел Александр на войне, мне хотелось обращаться с ним, как со священным предметом, и потому я осторожно вплетаю пальцы в золотые локоны, подушечками пальцев массируя некогда округлые щёки, спускаясь ниже, к кромке оголённой шеи, видя, что теперь уже у него пошли мурашки по коже... Поцелуй мог длиться до сумерек, однако между нами оставалось слишком много неясностей, и пока голова ещё хоть чуть-чуть соображала, следовало приступить к неприятному разговору.       Взяв Александра за подбородок, я принуждаю его остановиться:        — Вы обмолвились, что ограничены временем... – воздух выходит из лёгких со свистом; пришлось увернуться, чтобы не дать вовлечь себя в новый поцелуй. Время моей аудиенции ограничено, а нам ещё столько предстоит обсудить... Или нет?        Покорно разжав хватку, Александр пятится к двери, касаясь ладонью лба, пытаясь возобладать над острым желанием. Он был взмылен, равно и тяжело дышал, но даже в таком состоянии не терял царской стати – разве что осанка страдала, но окружающие давно привыкли к его сутулости.       — К несчастью, так и есть: время бежит рысью супротив моей воли... – расстегнув верхние пуговицы мундира, он жестом указывает на кофейный дюшесс.       Я рухнула на подушки, как подкошенная, всё ещё ощущая жар на коже и лёгкую пульсацию в припухших губах. Александр тоже спешит присесть – на противоположный край, приподнимая хвост мундира, цепляясь одной рукой за резную спинку, а другой дотягиваясь до моей ладони.        — Молю не препятствовать моему слову. Я имею намерение объясниться, – он зачем-то переходит на французский, выказывая беспокойство. Его лицо, только что оживлённое радостью встречи, померкло, принимая сосредоточенное и хмурое выражение.       Я замерла, как под ружейным прицелом, готовясь принять любой приговор.       Приоткрывая рот, он желает что-то молвить, то бледнея, то воодушевляясь, но так и не смог начать, очевидно пытаясь выхватить из сумбурного потока мыслей то важное, что давно крутилось на языке. Спустя полминуты интригующего молчания, Александр, наконец, решается, смыкая пальцы вокруг моего запястья, не позволяя уйти.       — Минувший год переменил меня совершенно... Вы вправе смеяться, но я верю, что сам Господь выступал моим зодчим: Он высек из холодной натуры, материала скверного, грубого – формы стройные и благородные. Хочу, чтобы Вы знали: я не таков, каким был прежде. Мне ненавистен образ слабого, неуверенного существа – того Александра всё меньше теперь, а тот, что ныне говорит с Вами, долгое время таился за тысячью масок, боясь показаться публике. Доподлинно известно, что на душе моей покой: я покорил мир, европейские дворы, укротил Бонапарта – за всё благодарен Проведению и не ропщу на Промысел Его. Меж тем пробудившись однажды поутру – уже после заключения мирного договора – я негаданно пришёл к осознанию, что мне сего не надобно... И задарма не надобно. Слава победителя, место в истории, титул Освободителя – не пленяют более моего разума. Так я понял, что перерос свою мечту, – он говорил тихо, спокойно и со своеобразной, располагающей теплотой, однако во взгляде просматривалась тревога. — Софи, Мой Ангел...       Подсаживается ближе, сжимая обе мои ладони, поддаваясь вперёд:       — Я хочу нечто большее, чем весь мир. Хочу счастья, недоступное особам королевской крови. Преступного обывательского счастья. Хочу подлинную семью: не Императрицу, но женщину, не наследника, но ребёнка, чтоб только мой, чтоб никому не достался – ни династии, ни России. Хочу нашего ребёнка, Софи... Мне тридцать семь лет – поверьте, мужчины моего возраста не размениваются на пустяки. Знайте, что мне лучше других известны обстоятельства, препятствующие исполнению этой безумной мечты. Но я готов сражаться за неё до последнего. Ежели ты согласишься и дашь слово, что не оставишь, поддержишь, обещаю, мы соединимся не под ночным альковом, а под венчальными венцами, представ перед священником и Богом, как равные, – слова его были беспощадны. В глазах – надежда, едва ли не слёзы, но разум, кажется, слегка помутился... Дьявольская сила опутала меня по рукам и ногам – я не могла шевельнуть и мизинцем.       Он замолчал, сразу после чего, секунда в секунду, я уверовала в две вещи: первое – Александр любит меня по-настоящему; я не игрушка в руках правителя, как уверяла Матушка. И второе – он говорил серьёзно, не потому, что был одурманен победой, и не потому, что наивно верил в безграничность собственной власти. Он не клялся, но обещал. Не сказал: "сделаю", а всего лишь: "готов сражаться" – им правила не самоуверенность, не самообман. Надежда. И фундамент этой надежды – не пустая вера в лучшее, а воля, характер, закалëнный в перипетиях тех невероятных событий, приведших к настоящему моменту времени. И то, как он сжимал крест на груди – не православный – Георгиевский, единственно доступный, и то, как перешёл на французский, боясь прогневать августейших предков – указывало на осознанность действий – вменяемость. А ещё он не сказал главного... Не сказал, что любит, памятуя о запрете на данное слово – значит по-прежнему уважает меня. Он нашёл другой, верный, но безмерно опасный способ заявить о своих чувствах – доказал любовь не словом, поступком!        Очнувшись, как по щелчку, не помня себя от страха, я поднимаюсь на ноги, сбегая от возлюбленного – от ответственности, что он возлагал на нас – к окну, наблюдая за тем, как во дворе на сене дремлют усталые казаки.       Прижав костяшки пальцев к губам, заглушаю рвущийся наружу всхлип, а ведь на самом деле хотелось ни рыдать, а выть волком! Я приехала сюда с единственной целью – узнать о рождении нашего гипотетического ребёнка, о его дальнейшей судьбе. Всё! На этом встреча должна была закончиться. Мысль перейти в ранг официальной фаворитки пугала меня настолько, что я готова была устраниться от двора, скрыться, только бы не мелькать на виду у обманчиво-дружелюбных придворных. Но сейчас, подумать только, Александр предлагал вступить в морганатический брак... Боже, да с него же голову снимут!        — Слишком много "хочу", Ваше Величество... – голос срывается, а по щекам вновь заструились слёзы. Я ненавидела себя за сказанное, но это был единственный способ защитить любимого человека от возможного риска.       Опираясь правой рукой о раму, левую прижимаю к губам, прикусывая костяшки. Нам нельзя идти под венец. Ни при каких обстоятельствах! Я не позволю Александру рисковать жизнью. У нас и так всё хорошо, зачем желать большего?       Доверие подданных не безгранично!       — Мои чувства к Вам... тебе неизменны! – перехожу на крик, ибо так проще контролировать рыдания. — Мечта твоя – есть моя мечта. Сердце моё – навсегда твоё. Но мысль, что ты отдашь себя на растерзание гиенам, ужасает. Тебе поклоняется вся Европа, ты несёшь собой перемены, однако даже тебе не подвластно владеть всем! Право, Александр, как ты решился? – обхватив себя за плечи, я опускаю голову, отмечая, как тёплая любовная нега сменяется оцепенением. Романтическое свидание превращалось в кошмар. Александр что, забыл, как кончил его Батюшка?       Вроде, на память он никогда не жаловался, не думаю, что можно затерять в недрах разума историю цареубийства.       Острая боль пронзает сердце – меня душила несправедливость. Слова мои ввергли возлюбленного в пучину страданий, ведь я убивала его мечту – кристально чистую, светлую. Он достоин её, но она неисполнима. Идея вступить в морганатический брак походила на сюр: чтобы иметь возможность жениться по любви, необходимо родиться Петром I, а не Александром I.       Гнуть Сенат через колено по силам не каждому русскому царю – упаси Господь Александра играть в абсолютного монарха!        Наверное, он не ожидал от меня другой реакции, и потому сохранял поразительное спокойствие. Закрыв уши, поскольку выносить тишину оказалось невыносимо, я прислоняюсь лбом к холодному стеклу, надеясь, что оно не треснет. Александр мягкой поступью приближается со спины, опуская тёплые ладони на мой живот, оттягивая прочь от оконной рамы. Упираться бессмысленно – сил не осталось. Сместившись в угол, он приподнимает мою голову за подбородок, отнимая руки от ушей, принуждая сосредоточиться.       — Я бы не посмел предложить Вам меньшее... – убедившись, что я слушаю, он продолжает с нажимом.— Я изучил своё сердце достаточно, и готов, поверьте, взять ответственность за Вас и наше совместное будущее. Неужто Вы помышляете, что я позволю своему ребёнку родиться во грехе? Нет, Софи. Не в этот раз! – на его красивых губах возникает грустная усмешка, голос саднит усталостью. Мне кажется, что чем дальше, тем всё явственнее над его головой сгущаются тучи. Я вспомнила свою семью, почившего Батюшку: каким позором покроется его имя – имя нашего рода – если я позволю себе вступить в эту опасную, политическую игру? Меня смешают с грязью, начнут выискивать пороки – лишь бы отвратить Александра от идеи тайного венчания. Имею ли я право подвергать Матушку волнениям? Об этом ли я мечтала? Александр стремился затащить меня к себе на вершину, но как-то забыл поинтересоваться, а нужна ли мне эта вершина? Мой разум и характер не предназначены для интриг и заговоров!        — Моя честь... Моя семья... – упираясь руками в широкую грудь, чувствую злость и сильнейшее раздражение. — Опомнитесь, Александр! Любя женщину, подобную мне, Вы изменяете Государству! – приложив усилие, я разрушаю объятия, отталкивая возлюбленного прочь, убегая к выходу. Увы, мне не хватило всего пары шагов – Александр настигает меня у дверей, как в тот роковой вечер, и, взяв за предплечья, оборачивает к себе.       — Но не любя – я изменяю себе! – он впервые повысил на меня голос – впервые с момента разговора в двенадцатом году. Как он всё-таки изменился... Сильнее, чем казалось изначально.       Он сжимал меня уверенно, не причиняя боли, скорее для перестраховки, чем из желания укротить. Упираясь руками в его плечи, я надеюсь услышать, что всё остаётся, как прежде, что мне не придётся менять, а точнее рушить свою жизнь, что ему не придётся подставлять себя под удар.       Если он стремится к созданию семьи – пусть признает нашего ребёнка – хотя и это невероятно сложно! Зачем же венчаться?       Зачем создавать побочную ветвь? Что это изменит? Наполеон и тот не смел подвергать своих незаконнорожденных детей опасностям. Элеонора Денюэль, например, растившая от него сына, Шарля Леона, имеет пансион и титул, не соприкасаясь с императорским двором. Она осталась независимой. Живёт отдельно, и при этом все знают, что Наполеон признал её чадо, поэтому тот не был незаконнорождённым. Официально он оставался его отцом. Частная жизнь с сыном, лишённая придворной грязи – разве это не лучший вариант из всех возможных?       — Замолчите! – кричу не своим голосом, боясь даже на секундочку поверить его заманчивым, отравляющим разум речам. — У меня нет права потакать безумству! Династия не простит Вам сего промаха! – приподнявшись на носочки, кричу точно в лицо, предчувствуя взрыв:       — Династия – это я! – и снова порыв, обида, что не верю. Ко мне обращался не возлюбленный, а Государь...       В глазах упрямство, непоколебимая воля. Александр никому не позволит сомневаться в своей власти.       А ведь он чертовски прав... Династия – это он. Россия – это он! Самодержавие зиждется на традициях и личности, занимающей трон. Александр сам себе закон. Его семья немногочисленна: лишь от его решения зависит, какое будущее ждёт всех Романовых.       А потомки, что потомки?       Быть может, их народится прогрессивная когорта, и они поймут сентиментальную позицию победителя Европы, простят ему любовную оплошность.       — Умоляю, дайте срок... – скользнув руками к моей шее, он касается линии челюсти, соприкасаясь лбом с моей макушкой. — Один шанс... Коль сражаться станет невмоготу, даю слово оставить всё так, как Вы того желаете. Но не лишайте меня надежды... Я хочу и буду сражаться! – дыхание тяжелеет, цепкая хватка сменяется бережными прикосновениями, губы осторожно льнут к напряжённой жилке на шее. — Три года, Софи... Всего три годины. Клянусь, Вы не пострадаете от царских капризов, – это был компромисс, возможно, единственный. Три года... Боже, как долго! За три года на его голову может обрушиться много бед!       Тело моё слабеет, колени подгибаются и я медленно, потянув за собой Александра, оседаю на ковёр, утыкаясь носом в изгиб его плеча, задевая шершавый воротник. Разум и сердце – нечто более противоречащего в человеческой природе, пожалуй, не найти. Меня разрывало надвое, тянуло от одного к другому. Печаль сжимала моё сердце, причиняя почти физическую боль, и я чувствовала, что страдаем от неё мы оба. Он просит дать три года на попытку? Помилуй Бог, как возможно за три года уговорить всю оппозицию принять идею незаконного брака? Это абсурд, бред сумасшедшего... И всё же мы не должны расставаться на скорбной ноте.        — И любовь? – спрашиваю на всхлипе, шмыгая носом, заходясь тихим рыданием. Наша любовь не должна пострадать в ходе чинимых им экспериментов. Пусть клянётся сейчас, что нас не разлучат за три года.       — И любовь... – подтверждает на русском для пущей убедительности, приподнимаясь на одном колене. Блуждая руками по спине, он заботливо целует меня в макушку, и от этих прикосновений внезапно исчезает вся боль.       Я решила ему довериться, хотя и не верила в благоприятный исход. Наверное, это правильно: чем быстрее он убедится в заведомом провале операции – тем лучше. В мозгу до сих пор сидело какое-то неверие происходящего, будто всё это сон, мираж, либо я уже просто успела отвыкнуть от сногсшибательных чувств, из которых высшие силы соткали материю нашей любови.       Оторвав голову от широкого плеча, я прижимаюсь мокрой щекой к щеке Александра, ослабевшими пальцами перебирая жёсткие напомаженные кудри, на сей раз не заботясь о сохранности его причёски, оставляя нежный поцелуй в районе виска. В груди уже не было прежней злости, всё-таки слова Александра заставили меня успокоиться, но чтобы очистить мысли от страха этого оказалось недостаточно.        — Мне надлежит поразмыслить... – говорю так, как полагается в оных случаях. Под закрытыми веками встаёт образ Матушки, с которой мы по сей день находились в ссоре – она не должна узнать от посторонних людей, что Император России продолжает затягивать меня в любовное болото. За три года о наших отношения узнают все, а значит рано или поздно придётся оказаться в центре внимания. Наверное, стоит заранее "показаться" свету, а не сеять вокруг себя домыслы. Конечно, я не планировала появляться с Александром на публике, как Нарышкина, однако в столице ко мне будут относиться соответствующим образом, как к официальной фаворитке, тем более, если Александр планирует перестроить наши отношения на новый лад, демонстрируя обществу, что не желает видеть подле себя других женщин.       Меня терзали сомнения – страх в одночасье стать главной сплетней Петербурга! Я стремилась оттянуть этот момент, как можно дольше оставаясь в тени. Но как только Александр начнёт лоббировать почву, дабы предварить идею брака в жизнь – это будет равносильно возведению меня в статус официальной любовницы!       Я была не готова прямо сейчас, начиная с текущего года, так круто менять свою жизнь. Я имела все основания и полное моральное право сказать ему "нет"...       Мне требовалось время, чтобы принять верное решение.

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

      Православную и католическую Пасху встречали десятого апреля. С поздней ночи и до утра на бывшей Площади Революции, ныне Согласия, Христосовались галлы со славянами. Именно здесь двадцать первого января девяносто третьего года, интригами революционного Конвента, на эшафот взошёл шестьдесят шестой король Франции Людовик XVI, правивший ровно 6666 дней. Здесь же впоследствии сложила голову Мария-Антуанетта, а также революционеры Дантон, Демулен, Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст – непосредственные виновники крушения монархии.       На месте, где ранее стояла гильотина, Александр велел воздвигнуть православный алтарь. Семь священников в богатых облачениях совершили богослужение. Русский царь молился со своим народом, как бы "очищая" окровавленное место, отдавая дань памяти всем жертвам Террора, с радушной улыбкой наблюдая за тем, как французы разных сословий, включая некоторых Маршалов, теснились подле православного креста, чтобы иметь возможность скорее к нему приложиться.       Многотысячная паства, состоящая из русских воинов, пришедших сюда через всю Европу, гудела:       — Христос Воскресе!       — Воистину Воскресе!       Местный люд и эмигранты на ходу составляли мемуары, зарисовывали гравюры, Шарль даже задумал написать очерк: «Русские в Париже» и занялся сбором информации, обращаясь к русским офицерам с разнообразными вопросами, вроде: «Что Вы чувствуете-то?» Это выглядело умилительно! Словом, праздник прошёл без происшествий и только сильнее укрепил дружбу французов и русских, связав их теперь уже духовной нитью.       С Александром мы договорились обмениваться письмами, поскольку так проще сохранять здравомыслие. На другой день после Пасхи он писал:        «Всё замолкло, всё внимало! Торжественная это была минута для моего сердца; умилителен и страшен был для меня момент этот. Вот, думал я, по неисповедимой воле Провидения, из холодной отчизны Севера привёл я православное моё русское воинство для того, чтобы в земле иноплеменников, в их знаменитой столице, на том самом месте, где пала царственная жертва от буйства народного, принести совокупную, очистительную и вместе торжественную молитву Господу».        Переписка стала ежедневной. Я попросила дать мне две недели сроку – по истечению оного мы встретимся на очередном свидании и примем решение, которое либо изменит нашу жизнь, либо оставит всё как есть.       Сердце подсказывало, что Александр заранее знал о моём положительном ответе, но опасался, что я дам его через силу, исключительно ради него, будучи разбитой и напуганной.       Сразу после торжественного события, на Пасхальной неделе, в Париже случилось другое, не менее грандиозное событие – Наполеон вылез из своей "пещеры" и впервые за многие недели показался благородной публике. Правда, не всем. Император загорелся идеей устроить праздник для своего сына, коего так мало видел за последний год, учинив маленький семейный праздник в саду Фонтенбло, куда пригласил лишь самых близких людей, в чьей преданности не сомневался.       Основную массу гостей составляли женщины с детьми – в обществе прекрасного пола Наполеон расслаблялся, а детей он обожал бесконечно. Предавший его маршальский состав, ожидаемо, был исключён из списка приглашённых – гордый корсиканец так и не нашёл в себе сил простить подчинённых.        Круг сложился небольшим – около ста человек приглашённых, в число которых попал и Мсье Морель.       Праздник был детским, потому отчим явился в Фонтенбло в компании домочадцев – меня и Шарля. Матушка ехать отказалась, ввиду одолевшего её недуга – желудочного расстройства, возникшего на нервной почве. Благо, доктора заверили, что волноваться не о чем: через два-три дня она пойдёт на поправку. Меня мучила совесть, ведь очевидно, что она перенервничала из-за меня... Пришлось скрыть от Ma-ma намерение Александра вывести меня на большую придворную сцену, ибо её здоровье было важнее честности. Всё-таки решение о сближении с Государем я должна принять самостоятельно...        Тревогами я поделилась только с Ма tante, чтобы иметь хоть какую-то поддержку. Франсуаза встала на сторону Александра, уверяя, что все мои страхи чрезмерно преувеличены. Но определиться с ответом так и не удалось.       В день праздника пришлось дать себе зарок не возвращаться думами к личной жизни. Я поставила себе цель как следует отдохнуть. Это только на первый взгляд кажется, что королевские дворы похожи друг на друга. На самом деле двор – явление уникальное: как не существует на свете двух одинаковых театров, так не существует двух похожих дворцов и систем взаимоотношений придворных с сюзереном. В России много шёпота, движение на придворном паркете размеренное, но бывает, случается суматоха, если заглянуть под сени дворца в разгар праздников. При дворе Наполеона всё наоборот – шумно всегда, и лишь изредка, когда владыка не в настроении, наступает затишье.       Праздник начался после полудня. На заднем дворе Фонтенбло, против сада, выставили длинные столы, покрытые свежими, сияющими белизной скатертями. Их украшали цветы и поделки из бумаги – ажурные голуби, кораблики, бабочки и прочие формы фауны. Мсье Морель удостоился чести сидеть среди других секретарей, и членов их семей, за главным столом, отведённом для Императорской фамилии.       Помимо Его Величества и Императрицы Марии-Луизы, Фонтенбло почтили визитом: принцесса Августа Амалия Баварская с супругом Евгением Богарне, пасынком Наполеона, коего я наблюдала в компании Трубецкого и Рылеева на Бородино; Эжен отрастил усы за минувшие время, а его жена была тем примечательна, что имела оттопыренную верхнюю губу, тщательно скрываемую художниками на парадных портретах.        По другую сторону расположились: Жозеф Бонапарт – один из немногих представителей семьи Бонапарт, с кем Император умудрился сохранить тёплые отношения, и его пучеглазая супруга Мари-Жюли Клари, подруга юности Наполеона – сестра его первой невесты Дезире – некогда королева Испании, и их дочери – черноволосые нимфы Шарлотта и Зинаида.       Ещё один принц Империи, Люсьен Бонапарт, прибыл на праздник в компании Александры де Блешам, супруги, которую Наполеон на дух не переносил ввиду её буржуазного происхождения. Он ставил ей в вину свою ссору с братом и всячески требовал от Люсьена развестись с этой женщиной. Дошло до того, что Наполеон выжил Люсьена в Америку, запретив появляться на Европейской арене, и лишь недавно братья примирились, что позволило Александре получить благословение грозного корсиканца.       А вот сестёр Бонапарт видно не было, даже любимица Наполеона принцесса Полин не приехала, что указывало на существующий раскол внутри августейшего клана.        Атмосфера вечера сложилась тёплой: ясная погода, по саду с важным видом бродят павлины, гости, кажется, и думать забыли о напряжённой политической обстановке в стране. Наполеон, на удивление, сиял – ни вздохом, ни жестом, ничем не выказывал он внутреннего опустошения. Поразительный самоконтроль! Громовержец был весел, как дитя, что выглядело, мягко говоря, не складно... Наполеон напоминал тигра, играющего с клубком пряжи. Дети подбегали к нему, осыпали вопросами, и каждого из них «Бог войны» трепал за пухленькие щёчки, катал на руках, подыгрывая их невинному любопытству. Племянники и племянницы – вот истинное наследие, единственное, ради чего стоило держаться за власть. Черты Бонапартов: греческий профиль, тяжёлый взгляд в той или иной мере присутствовали на лицах каждого ребёнка, образуя связь бесконечной цепи поколений.       Но главной персоной вечера, конечно же, оставался юный принц: весёлый и добрый мальчик трёх лет от роду, с длинными золотыми волосами и голубыми глазами, походивший в равной степени на обоих родителей. Глядя на него невольно вспоминался сын казнённого Людовика XVI, Луи-Шарль – такой же златокудрый наследник, погибший в тюрьме по той лишь причине, что его отцу не удалось удержать власть.        Наполеон Франсуа уже твёрдо стоял на ногах, но едва ли осознавал, в какой семье родился. На нём был роскошный лазурно -голубой комбинезон, придуманный и введённый в моду русской Императрицей Екатериной II, с длинным отложным воротником – Брабантские кружева!       Этот беззаботный ангел впервые за долгое время попал в многочисленную компанию детей и, судя по искрящимся восторгом глазам, находился на седьмом небе от счастья.        Застолье удалось на славу, одно изысканное блюдо сменялось другим. Королевские повара собрали рецепты национальных блюд со всех регионов Франции: «Киши» – открытый сырный пирог с беконом – представитель из мятежного Эльзаса; «Coq au vin» или «Петух в вине» – делегат от Бургундии, а блинчики «Сюзетт» с апельсиновой начинкой являлись гордостью, соседствующей с Атлантическим океаном, холодной Бретани – кто знает, возможно, именно их употребляли на ужин знаменитые Шуаны.       Но моё сердце принадлежало «Гратену Дофинуа» – картофелю, запечённому в жирных сливках и сыре! Повара Фонтенбло готовили его изумительно, однако у Ма tante всё-равно выходило вкуснее...        За праздничным столом Наполеон вёл себя, как в рядах действующей армии: он мало ел, отрезая по кусочку от каждого блюда, глотая пищу, как утка, плохо различая грани вкуса.       Уже после первой перемены блюд он потерял интерес к кулинарным шедеврам Франции и попросил лакея принести десерт. После десерта Император поспешил откланяться, оставляя гостей на попечении обворожительной Императрицы Марии-Луизы. Но прежде, чем удалиться, подарил жене корзину её любимых Пармских фиалок, сорвав восхищённые аплодисменты присутствующих за столом дам. Мария-Луиза любила душистые фиалки из Пармы настолько, что даже чертила их силуэт вместо подписи на официальных документах.       Наполеон публично демонстрировал лояльность к Императрице, так как в последнее время та чувствовала себя неважно, опасаясь выезжать за пределы Фонтенбло. Городские кварталы полнились слухами, что во время посещения «Дома Инвалидов», где прибывали на лечение раненные солдаты отгремевшей войны, кто-то из толпы мещан, приветствующих Императрицу, выкрикнул ей вслед кощунственное: "австриячка" !        Это была "пощёчина", публичное унижение, иначе говоря – предупреждение. Говорят, Императрица побелела, как полотно. Она не была дурочкой и прекрасно помнила, кому в недалёком прошлом принадлежало данное прозвище – Марии-Антуанетте, её двоюродной бабке, по сию пору остающейся символом народного гнева.       Когда в Париже начинают "говорить улицы" – это предвестник зреющей катастрофы. Жениться на австрийке, по мнению верховных элит, было главной ошибкой Бонапарта – он пробудил народную память, слил воедино события революции и настоящего времени. Люди накладывали образ казнённой королевы на молодую, ни в чём неповинную Императрицу.       Негативное впечатление производила даже её внешность: хитрый прищур голубых глаз, живая, подвижная мимика, в которой ложно угадывалось лукавство; она вызывала ассоциации с лисицей – обольстительной и коварной. Наполеон понял свою ошибку, да поздно, теперь основалось поддерживать супругу морально, ведь она не привыкла получать угрозы от собственных подданных.        После обеда взрослые разбились на маленькие группы, кто беседовать, кто играть, а кто и хвастаться модными туалетами. Дети отправились запускать бумажного змея, воздушные шары с привязанными куклами и лошадками, кормить зеркальных карпов и чёрных лебедей, обитающих в королевских прудах.       Мы с Шарлем убежали в глубину сада, предаваться забавам сферистики. В парковый комплекс Фонтенбло входили Английский сад, Грот Сосновой рощи и Большой Партер, созданный в честь богини охоты Дианы, с многочисленными клумбами и роскошным фонтаном.       Я бежала по зелёному лугу, кружась и танцуя, наблюдая за тем, как красиво развивается подол «променадного» платья. На обед в Императорскую резиденцию предписывалось выезжать в «полуплатье» – полувечерний фасон, но поскольку нынешний обед проходил на свежем воздухе, то был приемлем и променадный вариант.       Мне нравилось слышать шуршание юбок и чувствовать под тонкой подошвой башмачков хруст молодой травы. Фасон моего платья именовался: «платье на чехле». Оно состояло из двух слоёв: первый слой, чехол, обыкновенно шили из цветного текстиля, второй слой, надеваемый поверх, кроили из полупрозрачных белых материй, как бы "заглушая" оттенок первого, делая общий тон наряда сливочным, постельным. Я остановила свой выбор на атласном чехле оттенка «Королевский жёлтый» – тёплом, слегка отливающим в оранжевый; в природе его можно встретить в оперении хохолка золотого фазана. Второй слой – тончайшая, белоснежная органза, издающая приятный шелест при трении с атласом, расшитая белым контурным рисунком бутонов нарцисса. Искусственные нарциссы, ярко-жёлтые, также усеивали кромку подола, и один крохотный букетик был приколот к левому плечу.       Рукава «а-ля Мамлюк» – они же рукава «Джульетта» или «Мари» – сшиты из той же прозрачной органзы: по всей длине их перехватывали ленты, вплоть до запястья, что образовывало ряд маленьких надувных буфов.       Пробежав ещё немного, я останавливаюсь, оборачиваясь к бредущему позади брату:       — Шарль, недалече ли мы убрели? – опомнившись, прикладываю ребро ладони ко лбу, устремляя взор к линии гарнизона – туда, где вытянулся дворцовый ансамбль с сапфировыми крышами. Я не уверена, что нам позволено так далеко убегать вглубь сада...       В здешние места даже павлины не совали клюва. Вокруг не было ни души. По левую сторону вытянулся ряд изумрудных пирамид – деревьев-топиари, за которыми скрывалась тенистая аллея, а по правую – широкий водяной рукав.       — Чем дальше от люда, тем легче дышится! – пожав плечами, Шарль обгоняет меня, выбрасывая на траву воланчик и пару ракеток, принимаясь избавляться от верхней одежды.       Я последовала его примеру, скидывая модный ридикюль, сделанный по форме ананаса, вышитый стеклярусом, начиная развязывать ленты белоснежного капора, вслед за тем стягивая митенки. Я не любила носить длинные перчатки на званных обедах, поскольку в момент приёма пищи их приходилось снимать, что было довольно трудно исполнить, учитывая хрупкость модных материалов. Собственно, поэтому я и выбрала наряд с закрытыми руками, дабы иметь возможность надеть короткие митенки. Этикет допускал ношение за столом перчаток без пальцев, ввиду частичной оголённости кисти.       Выдержав необходимое расстояние, Шарль лукаво прищуривается, задумчиво прокручивая воланчик в руке:       — Ma soeur, скажи, ты уже надумала, как управиться с должностью Maîtresse en titre? – неожиданно интересуется он, не отрывая взгляда от спортивного снаряда. — Новый статус сулит большие выгоды, ты размышляла над этим? – широко улыбнувшись, Шарль подбрасывает воланчик вверх, что есть мочи заряжая ракеткой – тот пулей проносится мимо меня, приземляясь в траву за спиной.       Я застыла, как вкопанная, ошеломлённая поднятой темой. С чего вдруг он решил поговорить о моём будущем?       Наравне с Ма tante, Шарль оставался моим сердечным другом. Скрывать от него беседу с Александром было несправедливо, особенно после того, как он прилюдно поддержал меня перед Матушкой, но его болтливость порой утомляла...        — Тише, несносное дитя! – сделав несколько стремительных шагов вперёд, смиряю брата угрожающим взглядом, оглядываясь по сторонам. — Вам-то что за печаль? – и убедившись, что в округе по-прежнему ни души, вновь разворачиваюсь к наглецу. На его лице простиралось безмятежное выражение. Нет, правда, что на него нашло? Мы приехали в Фонтенбло отдохнуть, а не гадать на кофейной гуще! Шарль разводит руками, мол, не знаю, спросил просто так, после чего указывает ракеткой на воланчик, призывая возобновить игру. Что-то он не договаривает... Разорвав зрительный контакт, я возвращаюсь на прежнюю позицию, мучаясь дурным предчувствием. О каких выгодах идёт речь? Материальных или духовных?       Пришлось заново разыгрывать первый тур. Шарль с лёгкостью отбивает мою подачу, бойко подпрыгивая, возвращая воланчик в поле соперника. И тут меня осеняет:       — Тебя Матушка подослала? – догадалась я, сильнее сжимая ракетку, замечая виноватую улыбку на устах брата.        — Вы необыкновенно проницательны! – с наигранной учтивостью произносит он, рассекая воздух над головой.       Что ж, рано или поздно Матушка должна была обзавестись парламентёром... И как это я сразу не догадалась: Шарль специально увёл меня в нейтральную зону, подальше от посторонних ушей, к тому же он бы не стал без особой причины поднимать тему фаворитизма, зная о моём желании отгородиться ныне от проблем. Да и выгоды никогда его не интересовали... А если бы что-то понадобилось Французе или отчиму, они бы переговорили со мной напрямую.       Не сумев отбить очередную подачу – воланчик отлетает к кромке воды – мне пришлось засчитать брату второе очко.       Закинув ракетку на плечо, он ослепительно улыбается:        — Ма-ma воодушевлена идеей вернуть родовое поместье. Она бродила давеча в спальне и сказывала: "Ах, коль Господь обделил мою дочь умом, так пусть хоть пошлёт ей рвения послужить собственной пользе. Даже Таис Афинской надобно иметь крышу над головой, не всякий же год в столичной квартире сиживать!" – сносно изобразив голос Матушки, передразнивая её жесты и мимику, Шарль заразительно расхохотался. Его смех эхом пронёсся над залитой солнцем округой, угасая в тенистой аллее.       Подобрав подол, я направляюсь к воде за воланчиком.        Оказывается, Матушка заботилась о моём будущем даже на расстоянии... Наше родовое поместье, вместе с крестьянами, ушло с молотка, когда мне было шесть лет. В России Матушку считали чуть ли не мелкопоместной дворянкой, так как кроме титула и посмертного пансиона отца у неё ничего не осталось... Петербург – город больших возможностей, купив квартиру в столице, она надеялась выгадать для меня лучшую долю. После продажи поместья за ней закрепилось несколько земельных отрезков, и первое время она жила на деньги, получаемые за их аренду, но тех средств не хватало для достойного существования.       И вот, ввиду моего нового статуса, ей взбрело в голову вернуть наши родовые вотчины. Видимо, она опасалась, что когда мой любовник охладеет, я останусь ни с чем, а так, по крайней мере, обзаведусь землёй.       Теперь у меня появился ещё один повод согласиться на предложение Александра. Вернуть поместье, выкупив его у нынешних хозяев – удовольствие не из дешёвых. Если Александр сделает мне такой подарок, опять же, это будет равносильно возведению в официальные фаворитки, ведь подобные жесты, если следовать общественной логике, не делаются с бухты-барахты. А значит, моё желание сохранить любовь в тайне – так долго, как только получится – уже не осуществится...       — Я всё ещё в раздумьях, брат мой, – вложив в следующий удар больше силы, заставляю Шарля метнуться к левому краю. Но он не успевает отбить подачу.              Два один.              С губ срывается удовлетворённый смешок, и всё же мысли о Матушке никак не выходили из головы. Сколько бы она ни прикрывалась заботой о моём будущем, очевидно, что поместье в первую очередь надобно ей лично. Теперь, когда стало ясно, сколь сильна любовь матери к родовому гнезду, я почувствовала себя жутко виноватой.       Судьба давала шанс вернуть утерянное – отблагодарить Матушку за заботу, ведь она, как и я, не верила, что мне удастся избежать всеобщего внимания, жить тихо и мирно, вне придворной сцены, иначе не просила бы об одолжение...        — Решай скорее, как бы удача не сподобилась к измене, – между делом замечает Шарль, напоминая, что предложения связать жизнь с любимым человеком поступают не ежечасно. Другого шанса осуществить задуманное может и не быть – Александр не каждый год сосредотачивает в руках всю мировую власть.       Разминая уставшее запястье, я устремляю на брата строгий взгляд:        — Измена караулит всех, – напоминаю о не менее важной истине, подчёркивая, что удача имеет свойство оставлять человека в самый важный момент. Если я соглашусь на предложение Александра, это не значит, что задуманное пройдёт как по маслу. Впереди нас будут ждать ещё много коварных препятствий. Лучше остановиться у подножья горы, чем катиться кубарем с вершины.       Во мне вновь схлестнулось два "я" – то, что жаждало подниматься к солнцу, и то, что боялось оступиться.       Воланчик так бы и прыгал от одной ракетки к другой, если бы внезапный порыв ветра не снёс его обратно в воду. Партия была не закончена, Шарль разочарованно вздохнул.       Выругавшись, он отбегает к берегу, ведомый призраком приближающейся победы – два пять в его пользу!       И пока он пытался нащупать ракеткой утонувший снаряд на дне, вглядываясь в покрывшуюся рябью водяную завесу, я услышала тихие голоса, доносившиеся с противоположного конца аллеи.       Ноги сами понесли меня к зелёному конусу; выглянув из укрытия, я примечаю Наполеона, гуляющего под руку с какой-то женщиной. Император Французов шёл размеренным шагом, слегка наклонившись вперёд, удерживая левую руку за спиной. Сперва мне почудилось, будто он гуляет с Жозефиной – её оригинальная походка, облик, угадывались с первого взгляда. Но как только женщина угодила в просвет между деревьев, и яркие солнечные лучи коснулись её свежего лица, осветив русые локоны, я поняла, что это Гортензия – дочь Жозефины, жена Луи Бонапарта, брата Императора.       Девушка походила на мать всецело, исключая цвет глаз и волосы: кошачья грация, скользящая походка, гибкий стан, изящные руки, продолговатый нос...       Сердце в груди болезненно сжалось, ибо на долю секунды возникла уверенность, что Наполеон и Жозефина помирились...       К сожалению, это был лишь плод разыгравшегося воображения. Прекрасное видение рассеялось, и теперь я не сомневалась, что видела именно дочь бывшей Императрицы.        Гортензия Бонапарт, милостью Наполеона стала королевой Голландии, что, впрочем, было уже в прошлом, так как Императору пришлось вернуть этот престол законным наследникам – чёртовы условия перемирия!       Ныне девушка оставалась только матерью его племянников. Визит Гортензии в Фонтенбло не обрадовал бы Марию-Луизу, поэтому Наполеон встречался с ней вдали от публики.       Притаившись, я сама не заметила, как занялась шпионажем. Гортензия выглядела взволнованной: она склонилась к уху Наполеона и что-то пылко рассказала, жестикулируя свободной рукой.       Осмотрев её парадное платье, пошитое из чудесного серебристо-розового Гроданвéра – знаменитого шёлка в полоску из Анвера – я заключила, что визит в Фонтенбло не был случайным. Наполеон пригласил бывшую падчерицу ко двору с конкретной целью, имея намерение переговорить с ней о чём-то важном.        В какой-то момент Император останавливается, озираясь по сторонам: взгляд устремляется в темноту живописных зарослей, из которых вдруг выныривает мальчик лет шести в небесно-синем фраке с чёрным бархатным воротником, держащий на руках одну из многочисленных такс Наполеона.       Гортензия взялась отчитывать ребёнка, дескать, нельзя прижимать к груди уличных зверей, на что мальчику пришлось повиноваться: отпустив животное, он умчался вперёд по аллеи вслед за другими таксами. Нетрудно догадаться, что этот ребёнок – старший сын Гортензии Луи – Наполеон. Он походил больше на мать, чем на отца – суровые черты Бонапартов не коснулись его нежного лица. Светловолосый и тонкий, Луи-Наполеон, как мне показалось, отличался робостью. Он молча снёс упрёк матери, пристыженно повесив голову, закрыв ладошками глаза. Таксы вокруг него так и вились, словно чувствуя его смущение, задорно лая, зазывая повеселиться. Таким образом, на сегодняшнем мероприятии присутствовало аж три Наполеона! Проводив племянника задумчивым взглядом и убедившись, что тот находится в поле зрения, Император возобновляет движение.        Подкравшись сзади с мокрым волначиком в руке, Шарль осторожно берёт меня за локоть, напоминая о приличиях:       — Не знаю, как тебе, Ma soeur, а для меня милей Мусташа собаки не сыскать, – с печальным вздохом сообщает он, морщась от звонкого лая сбившихся в стаю "сосисок", создающих больше шума, чем если бы по аллеи проехала лошадь. Развернув меня спиной к гуляющим, во избежание неловкой ситуации, брат возвращает нас обратно на поляну.        Присутствие Наполеона взволновало меня... Время, проведённое за обедом, не изгладило монархического трепета. Наверное, я просто соскучилась по этому угрюмому, противоречащему во всём человеку, правление которого находилось на волосок от кризиса.        — И я оплакиваю Мусташа... – признаюсь с грустной улыбкой, возвращаясь на позицию, вспоминая о кончине легендарного пса Наполеоновской армии породы Барбет, которого за бесконечную храбрость и помощь солдатам на поле боя зачислили в действующий полк с соответствующим жалованием.       Маршал Ланн говорил о нём: «Все должны уважать его как храбреца!» Русские офицеры рассказывали, что Мусташ в битве под Аустерлицем, бегал по полю с развивающимся знаменем в зубах, за что был награждён специальной серебряной медалью.       Такой верный союзник Наполеону бы пригодился...        Вернувшись к игре, я употребила все силы на то, чтобы сравнять счёт, замечая, как поднимается ветер. Беготня на свежем воздухе способствовала укреплению здоровья, меланхоличные думы улетучивались с каждым новым ударом, и вскоре на их место приходит спортивный азарт.       Впрочем, спокойствие не продлилось долго: я почувствовала, что за мной наблюдают, и когда Шарль, не меняясь в лице, неожиданно останавливается, совершая поклон, до меня вдруг доходит, кто именно стоял за спиной. Наполеон.        Стремглав бросившись ко мне, брат, не подавая признаков паники, забирает ракетку из рук, прошептав: «Тебя ждут», давая понять, что Наполеон стоит там не из праздного любопытства.       Заправив за ухо растрепавшуюся прядку, я набираюсь смелости, чтобы обернуться. Императора на месте не оказалось, как видно, он желал переговорить под кронами деревьев, подальше от возможных свидетелей.       Меня охватила паника. Сильное волнение, даже страх проступили на красном от беготни лице. Мы не беседовали семь лет – было страшно вновь погружаться в эти глубокие воды. И вообще, с чего бы Наполеону удостаивать меня вниманием? Неужто Александр рассказал ему о нашей любви?        Вернувшись к вещам, лежащим на траве, я поднимаю капор, поправляя букеты нарциссов, пришитых к тулье, надевая его, скрывая порушенную причёску. Вслед за этим, облачив ладони в митенки и прихватив "ананас", направляюсь к проходу между конусов.       Тело обдаёт приятным ветерком – в тени деревьев господствовала блаженная прохлада. Платье потемнело, напоминая оттенком абрикосовый компот. Солнечные лучи отбрасывали на похрустывающую щебёнку неподвижные блики, а пышные кроны издавали умиротворяющий шорох.       Приземлившись на ближайшую скамейку, я достаю из ридикюля бризе слоновой кости, принимаясь нервно им обмахиваться. Сосредоточиться на воспоминаниях не получилось. Последняя встреча с Императором Французов канула в Лету. В голове всё перемешалось, некогда яркие юношеские воспоминания потухли, хронология событий сбилась – ухватиться за что-то конкретное было невозможно.       — Сир... – я обнаружила Наполеона поодаль от скамейки: простившись на время с Гортензией, отправив её гулять в одиночку, он цепляет мой испуганный взгляд, стремительно сокращая дистанцию.       Походка – твёрдая и решительная. Как и прежде, Император оставался невозмутим. Определённо, это тот Наполеон, которого я видела в Петербурге, но уже не тот, кто предстал предо мной на «Коронации» Давида. Император хмурился, что казалось удивительным, ведь за столом с гостями он и вида не подавал, что чем-то опечален. Неужто взаправду притворялся?       — Оставьте учтивость, – приблизившись вплотную, он решительно выставляет ладонь вперёд, предотвращая попытку подскочить на ноги и совершить книксен. — Предпочитаю обходиться без протокола, – опустившись на противоположный край скамьи, корсиканец глядит вперёд, демонстрируя свой знаменитый орлиный профиль – один в один, как на монетах.       Его уверенный, чёткий голос умертвил во мне всякое противление. Внутри всё подобралось, сжалось в единый комок.       Этот человек был столь умён, что я стыдилась открывать рот в его присутствии, опасаясь ляпнуть глупость. Бесспорно, он достоин восхищения: собрал Империю из осколков Революции, отремонтировал то, что не подлежало починке. Несомненно, Наполеон был выше всех этих чистоплюев из Национального Собрания, Комитета Общественного Спасения и прочих органов управления времён Террора, ведь не оправдывал чинимое насилие. Не строил из себя Архангела Михаила с огненным мечом правосудия в руках, чётко понимая, кто есть кто на самом деле. И уже хотя бы этим заслуживал уважения. Наполеон стал краеугольным камнем нынешней политической системы – если вынуть его, сооружение рухнет, Империя падёт.       Преисполнившись уважением к великому деятелю современности, я взяла на себя ответственность нарушить молчание:        — Сир, позвольте поблагодарить Вас за приглашение. Обед был чудесен! Детские праздники много милее светских раутов. Для меня честь почитать себя Вашей гостьей и гостьей юного принца, – не удержав великодушного порыва, я пуще прежнего машу бризе, почти со свистом рассекая воздух.       Как бы сильно Наполеона не утомляла светская учтивость, запретить женщине выражать чувства он был не в силах. К тому же мои слова шли от сердца, а не от желания польстить.        — А мне приятно встретить старого друга, – развернувшись в анфас, он без труда, одним лишь взглядом, принуждает остановить движение кисти: бризе замирает, а по спине бежит холодок.       Неподвижный взор останавливается точно на моём лице. Впору смутиться, но Наполеон очень вовремя подал голос, сглаживая неловкий момент:       — Мы виделись в год Тильзита. Вы танцевали Тарантеллу на балу в честь дня рождения Императрицы, вскружив голову неаполитанскому посланнику, – острота его памяти вызвала восхищение. Пролив свет на обстоятельства нашей последней встречи, он забрасывает левый локоть на спинку скамьи, и прежде, чем я успеваю опомниться, задаёт контрольный вопрос: — Вы ещё танцуете? – тяжёлый взгляд серо-голубых глаз выдерживал на себе не каждый мужчина, что уж говорить обо мне, натуре впечатлительной и слабой.        Зардевшись, я медленно опускаю ресницы, ненавязчиво уходя от внимания, концентрируясь на внутреннем мире. Смущение всё же настигло меня, но вместе с тем разум наводнили приятные воспоминания: за окнами Фонтенбло простиралась звёздная ночь, я кружилась в зале на радость родителям и Жозефине, пунцовые туфельки легко скользили по начищенному паркету, ножка отбивала ножку, бержевое платье раскрывалось веером, а вышитые золотом пальметты на подоле горели огнём в отблесках тысяч свечей!       Ах, как я веселилась! Как сверкали глаза! Правда, на счёт неаполитанского посланника Наполеон преувеличил, скорее, тот был тронут самим фактом танца, нежели мной – ему было в удовольствие наблюдать при французском дворе кусочек итальянских традиций. Тарантеллу пришлось репетировать три месяца кряду – это был прелестный, выразительный танец, исполненный лукавого флирта.       В тот год меня посетила мысль поздравить Императрицу Франции от лица русского двора в знак дружбы между нашими странами.       Сейчас я бы уже не повторила подобного подвига. Человек устроен так, что в осьмнадцать лет скованность почти не ощущается – задор и легкомыслие правят разумом. С возрастом, наоборот, тянет больше пребывать в покое, и не привлекать к себе чрезмерное внимание. Желание покорять всех и вся исчезает, и наступает период, когда хочется проводить досуг в узком кругу. А ведь я даже не заметила, как превратилась из весёлой девочки, в боящуюся собственного будущего женщину...       Губы складываются в тоскливой улыбке, и потому я отвернулась, питая искренние сожаление, что не сумела сохранить капельку необходимой для счастья смелости:        — Тарантеллу?... Нет, – бризе вновь разгоняет воздух, но уже медленнее, подчиняясь плавным движениям кисти. — С недавних пор меня привлекают забавы иного рода. Полагаю, Вы осведомлены о деталях из первых уст, – недвусмысленный намёк на Александра был сделан намеренно. Меня не покидало ощущение, что мой любезный всё-таки разболтал о своих победах на любовном фронте, а значит за приглашением на беседу скрывалось что-то необычное. Два года тому назад Александр поставил мне в вину приверженность французской политике, но теперь сам защищал Францию, как вторую Родину. И более того – доверяет бывшему врагу секреты своего сердца!       — Но эффект остался прежним, не так ли? – в многозначном тоне продолжает Наполеон, вынуждая обернуться.       Выражение его лица – спокойное и задумчивое. Я заметила, что плавная линия подбородка, ранее круглого, приподнялась ввиду физического истощения, отчего нижняя челюсть корсиканца обрела квадратную форму. Они с Александром вообще, что ли, ничего не ели? Почему оба выглядят так, будто в двух армиях разом закончилось продовольствие?       Я постаралась не заострять внимание на внешних данных собеседника, насилу сохранив безмятежный тон:       — О, нет, Сир... На сей раз голова закружилась у меня! – признаюсь, как на исповеди, открыто заявляя, что мои чувства к Александру имеют под собой твёрдую почву – грешно сравнить их с поверхностным чувством неаполитанского дипломата.        Наполеон должен понять, что это не игра. У меня нет и никогда не будет намерения запрыгивать в нишу для фавориток ради собственного обогащения.       И поэтому довожу мысль до конца, преисполнившись идеей показать, как отчаянно умеет любить моё сердце:       — Молю Бога, Сир, чтобы счастье оказалось долговечным... – стыдливо потупив очи, я концентрирую внимание на щебне под ногами, заслушав над ухом тихий смешок: — Помниться, Вы противились поездке в Россию, как если бы Вас отсылали на край света, – так же невозмутимо продолжает он, вспоминая четвёртый год – начало моей карьеры. — А ещё Вы почитали долг честной француженки – наихудшим злом. Но миновало десять лет и посмотрите, куда привело Вас предназначение, – кажется, нечто похожее говорил при встрече Александр. «Посмотрите, куда завела нас Ваша отчаянная смелость...», из чего я заключила, что оба Императора сплетничают о своих пассиях.        Под долгом «честной француженки», Наполеон подразумевал шпионаж – ненавязчивое служение про-французской партии при русском дворе. Мне было пятнадцать, я жила в шумном, блистательном Париже и, конечно, не хотела уезжать в страну, где, по слухам, правил лукавый Сфинкс, убивший собственного отца, где дворцовые перевороты – это традиция, а не ординарный случай. Но любовь к России оказалась сильнее, умертвив все до единого страхи.       — Воистину, Лафонтен говорил правду: "Мы встречаем свою судьбу на пути, который избираем, чтобы уйти от неё..." – произношу с мягкой улыбкой, дивясь тому, что Наполеон всё же добился своего. Я не хотела становиться шпионкой, и всё же неосознанно подыграла французской политике. Боялась уезжать в Россию, но теперь не представляла своей жизни без неё. Сторонилась русского Визави, а в итоге стала его любовницей...       Чаадаев сказал однажды, что пути Господни неисповедимы, но, похоже, Наполеон обзавёлся лазутчиком в небесном стане, раз так легко предугадал события будущего.       — Меня интересуют подробности, – упрямо заявляет он, пальцами отстукивая глухой ритм о спинку скамьи. Я удивилась его непредусмотрительности. Александр никогда не разглашал при мне политических сведений, ибо мысли Государя – это мысли России.       Наполеон был в курсе сего правила, поскольку сам занимал трон.       Так что же он хотел от меня услышать, подробности чего?       — Конкретизируйте, Сир, – переложив бризе в другую ладонь, я вкладываю в свою улыбку чуть больше теплоты, желая остаться доброжелательной.        — Александр. Мне стоит беспокоиться за наш союз? – продолжает без лишних предисловий, понимая, что я не умею лгать, и что так или иначе болею за новообретённый союз.        Будь я посмелее, непременно бы рассмеялась! А ещё говорят, мужская дружба – самая крепкая в мире! И года не прошло, как наша влюблённая парочка начала сомневаться друг в друге. Хотя Наполеона можно понять: Александр затмевал его престиж на мировой арене, и в этом невольно угадывался подвох, ведь тот мог по дурости угодить в опасную трясину, утонуть сам и потянуть за собой обе державы. Сейчас очень важно, чтобы Северный Сфинкс сохранял трезвый рассудок. Победа – лишь половина дела, получить власть – это ещё не финал, до финала, упрочнения мира во всём мире, ещё ползти и ползти.       Честно говоря, я тоже боялась, что Александр лишится разума на почве мировой славы: что бы он ни говорил, что якобы перерос свою мечту, уверена, найдутся люди, которые попытаются манипулировать его сознанием.       — Сир, помилуйте, опасения излишни, – заверяю в самом искреннем тоне. — Он полюбил Вас всем сердцем. Вы огранили его ум, сотворили перемены в душе, сделав тем, кем он мечтал обернуться в отрочестве. Доверие его безгранично. Замысли Вы убийство, уверяю, он бы и тогда не учуял дурного, – говорю без прикрас, вспоминая получаемые в течение года письма, в которых Александр буквально молился на нового друга, не чураясь высокопарного слога.        Впервые надежды и желания русского Императора совпадали с возможностями, и отступить от них сейчас, когда позади половина пройденного пути и выжженная земля, было глупо.        Александр мог забыться, заиграться, всё же он натура отчасти ведомая, но если вбил себе что-то в голову – это надолго, тем паче, если это "что-то" – его мечта. Жизнь Наполеона зависела от верности Александра, я бы тоже беспокоилась, окажись в подобном положении. Мне было страшно, что возлюбленный, запутавшись в паутине лжи, созданной сторонними дипломатами, предаст нынешний союз, начнёт помогать бывшим врагам, не дай Бог Англии, чем разрушит хрупкий политический баланс. Европе как никогда выгодно вбить клин между нашими державами, чтобы впоследствии разбить поодиночке.       Наполеон усмехнулся:        — Убить, отправив тем самым в бессрочный отпуск? Не дождëтся, – и приподняв голову, устремляет взор к голубому небу, охваченному сероватой дымкой. Ветер захлестнул мантоньерки в лицо. Ветви молодых деревьев прогнулись, отбрасывая на дорожку густые тени.       Кажется, намечается дождь...        — Солнце его жизни теперь в зените, – задумчиво произносит Наполеон, наблюдая за ярким диском над головой, вокруг которого смыкались кучевые облака. — А моё, как ни печально, клонится к закату... – добавляет на выдохе, как-будто разговаривал сам с собой.       На бледном лице отразилось разочарование, преследующее его, как мне казалось, на протяжении долгого времени. Этот порыв не был чем-то запланированным – уроки Тельма здесь ни при чём.       Убрав бризе обратно в ридикюль, я двигаюсь ближе к собеседнику, чтобы ветер не заглушил следующие слова:       — Не говорите так, Сир, прошу... Вы навлечёте беду, – произношу с тревогой, поймав себя на мысли, что освободилась от скованности. Наполеон удивился моей смелости: в неподвижных серо-голубых глазах вспыхнул огонёк, который мог быть предупреждением для каждого.       — Обойдёмся без сантиментов, Мадам, – он ненавидел, когда его жалеют. В последнее время подданные только тем и занимались, что рассыпались в сожалениях. Наполеон наверняка знал имена людей, жаждущих его падения. Он видел роялистов при обороне города, я тоже их видела, как и старых добрых республиканцев – куда же без них!       Вот почему все эти: «Сир, мы так Вам рады... Да продлит Господь дни Вашего правления... » – вызвали раздражение. Лицемерие в чистом виде. И хотя я была подданной России, и не имела причин жаждать переворота, Наполеон отверг мои слова интуитивно, устав от всеобщего сострадания.        — Сир, Франция без Вас осиротеет... Всякое разумное существо, памятующее об уроках истории, умеющее здраво рассуждать, согласится с оным мнением. – Подчеркнув, что мною движет разум, а не сантименты, я смотрю на корсиканца ободряющим взглядом.       Если бы на нём не было мундира с эполетами, он бы превратился в человека, который преждевременно состарился от душной атмосферы, излишней роскоши, интриг, страдающего от задетого самолюбия и унижений, испытываемых и проглатываемых им ежедневно.       Но я не верила, что он опустил руки – это не в его характере. Я переживала за Наполеона также крепко, как за Александра, ввиду того, что они находились в связке, и падение одного, неминуемо затронет положение другого.       — Если я не двигаюсь, Мадам, – я падаю, – звучит сухо, беспристрастно, будто смертный приговор.       Очевидно, Наполеон был не в состоянии смириться с участью стареющего правителя. Сидеть тихо-мирно во дворце, ограничиваться территорией Франции – невыносимая перспектива для пламенной натуры. После всех высот и побед, довольствоваться тем, с чего он начал, походило на пытку.       Философы говорят: движение – это жизнь. Но порой остановку необходимо сделать хотя бы для того, чтобы оглянуться и оценить пройденный путь, понять, а туда ли ты двигался. Сам Наполеон сказал однажды: лишения – лучшая школа для солдата. Наверное, он забыл, что лишения воспитывают не только солдат, но каждого человека, и великих Императоров в том числе.       Подумав об этом, я улыбнулась, совершая глубокий вдох, взирая на собеседника в упор:        — А я думала, что Юпитер – всемогущий повелитель всех Богов, – произношу в поддразнивающей манере, всерьёз полагая, что для Наполеона нет ничего невозможного.       И обретение союза с Россией – тому весомое подтверждение.       Император смиряет меня многозначным взглядом; лицо его заметно посветлело, однако мимика осталась неподвижной:       — Предупреждаю, Мадам, я весьма падок на лесть, – отзывается непринуждённо, отчего голос стал звучать мягче. Я не знала, что поразило меня сильнее: трепет, который вызвал его ответ, или собственное кокетство.        — Тишина сопутствует власти, Сир, разве не верно? – с трудом сохранив невозмутимость, спешу вернуться к теме политики, силясь "прощупать" почву, желая удостовериться, что период затишья пойдёт Наполеону только на пользу, вопреки ранее озвученным мыслям.       Быть может, это легкомысленно, но я и вправду думала, что он стал бы счастливее, отрешись на время от большой политики и интриг, вытягивающих из него здоровье. Наполеон не убавит в величии оттого, что сменит походные сапоги на прогулочные, солдат на семью, ратное поле на гостиную с горящим камином, Европу на Францию.       Как ни странно, Император согласился с моим прозаическим мнением:       — Вы правы. Тщеславие умирает после нас, – разогнув локоть, он вытягивает руку вдоль деревянной спинки, почти соприкасаясь с моей спиной, хмурясь, и через секунду добавляя. — Но Вам, Мадам, я не советую пребывать в тишине, иначе Вы никогда не перемахнёте через Аркольский мост. Подобное случается с человеком раз в жизни – нужно уметь правильно расставлять приоритеты, – в голосе вновь появляются стальные нотки. Тоска в глазах потухла, и лик корсиканца обретает какое-то новое выражение, жёсткое, лишённое страха.       Он вернулся к теме наших с Александром отношений – столь резкий манёвр лишает меня недавно обретённой смелости. Пришлось отвернуться, дабы не выдать досады, а ведь после беседы с Шарлем, я надеялась, что этот день не до конца отправлен... А главное, какую подобрал метафору – Аркольский мост!       Сей мост стал дорожкой Наполеона к вершине; до Арколе он был победителем при Тулоне, генералом Вандемьера, но после переправы – героем Итальянской компании, перепугавшим правительство Директории оглушительной славой. Мне вспомнилось полотно Жана Антуана Гро: «Наполеон Бонапарт на Аркольском мосту», которое днями лицезрела в Лувре. Ещё тогда я подумала, как странно: всего один рывок, одно усилие, одна переправа переломили судьбу не только Наполеона, но и всей Франции. Бесспорно, художник польстил Бонапарту, придав чертам его лица утончённость и благородство, какие сложно отыскать на войне, среди грязи и рассыпающегося над головой пороха, но композиция, тем не менее, вдохновляла.        — Сир, Вы изволите изъясняться так, словно любовь – есть война, – говорю тихо, закусив край нижней губы, обращая внимание на расслабленную кисть, лежащую за моим левым плечом. Кисти рук Наполеона отличались изящностью и белизной. Он ими очень гордился. Меня взяла обида, что я не могу так просто и расслабленно говорить на любые темы – мои руки привычно сжались в кулаки.        — Это хуже, чем война. В любви пленных не берут. Победа или смерть, – в этом был весь Наполеон, середины для него не существует – в любви уж точно. У меня мурашки поползли по коже от осознания, что за моей личной жизнью наблюдает Император Франции. Интересно, это Александр попросил его поговорить со мной, или идея помочь пришла как бы между делом?       Впрочем, каким бы ни был изначальный мотив, в словах Наполеона просматривалось зерно истины, а значит жаловаться грешно. Коль существует шанс, один из тысячи, миллионов, что нам с Александром удастся создать семью – его надо использовать. Нельзя застывать на подступах Арколе...       Ветер продолжал буйствовать, поэтому я не сразу расслышала, когда собеседник вновь заговорил:       — Продолжайте сражаться и Вы обязательно его добьёте, – звучит с долей неприкрытой иронии. Можно подумать, отношения со мной напоминают пытки инквизиции!       — Ваше Величество, верно, подразумевали, "добьётесь"? – уточняю я, разворачиваясь в пол оборота. Выражение лица Наполеона не изменилось.       — Нет, – также холодно. В эту секунду стало понятно, что с чувством юмора у него всё в порядке.        Ощутив значительное облегчение, я рассмеялась, выпуская вместе с накопившимся напряжением, терзающие душу сомнения. Если смотреть правде в глаза, можно заметить, что большая часть моих страхов произрастает из нежелания меняться. Я боялась за жизнь Александра, но он пошёл на компромисс ради нас, взяв срок в три года, в который нужно уложиться, чтобы не угодить на плаху. А ведь я ничего не потеряю, если соглашусь с данным предложением...       В случае если у него не получится осуществить брак, мы всё равно останемся вместе, но если получится... Я боялась, что получится. Боялась, что придётся изменить всю жизнь!       Если получится, исчезнет свобода. Если получится, изменится история. Морганатический брак – клетка, которая ко всему прочему является частью одной большой острожной системы под названием "Императорская фамилия". Александр никогда не спустится на ступень ниже – это мне придётся подниматься к нему. Но если не рискнуть, я никогда не узнаю, как могло бы быть... Какого это, чувствовать себя законной супругой, обладающей общественными правами, пусть и живущей в золотой клетке. Кто знает, быть может, к ней получится привыкнуть?        — Когда, случается, власть сама плывёт в руки, грешно её отталкивать ... – как-то само собой слетает с уст, и я испугалась, что произвожу меркантильное впечатление.       Но мой августейший собеседник, казалось, только того и ждал:       — Видите, наша беседа принесла первые плоды... – тень улыбки тронула тонкие губы. Он вновь поднимает взгляд к небу, на котором скопились уже достаточно много серых облаков; солнце почти скрылось. Бури, конечно, ожидать не следовало, но что-то определённо намечалось, скорее всего, небольшой осадок, минут на пятнадцать. — Полагаю в моей компании более нет смысла.. . – заключает Наполеон, поднимаясь на ноги, скрещивая руки за спиной.       — Сир, пожалуйста... – спохватилась я, не ожидая, что разговор закончится так скоро. Я ведь только вошла во вкус! — Останьтесь хотя бы на пять минут... – меня стращала мысль остаться одной. Рядом с Наполеоном, пусть даже разбитым, чувствовалось спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Смутное осознание того факта, что, возможно, правление его не продлится долго, причиняло боль, вселяя страх за будущее Александра. За будущее России.       Он замирает, медленно разворачиваясь в мою сторону, задумчиво нахмурив брови, а после раскрывает ладонь, призывая подняться.       Едва мои пальцы соприкасаются с его рукой, он тянет меня вперёд, с критичным видом осматривая сперва лицо, а затем платье, словно я была вешалкой в магазине. Наполеон обожал хорошо одетых женщин. Он любил камеи, жемчуга, сочетание изысканных тканей и оттенков, неплохо разбирался в современной моде, считая себя ценителем изящных искусств. Но мой туалет, судя по его мрачному виду, не производил должного эффекта. Задумавшись, не отрывая взора от букетика нарциссов возле моего левого плеча, он касается мундира, снимая бриллиантовый тюльпан, приколотый к левому лацкану, перекладывая украшение на мою ладонь.       — Залог будущей встречи, – это было последнее, что великий полководец счёл нужным сказать. Сомкнув мои пальцы в кулак, заставляя принять подарок, он поспешил удалиться, двинувшись вперёд по аллее. Вдалеке томилась ожиданием Гортензия, окружённая стаей вертлявых, надрывающих горло такс.       Взглянув на цветок в руке, покрытый мельчайшими алмазами, я сочла необычным то обстоятельство, что один Император подарил мне живые тюльпаны, а другой – тюльпан ювелирный. А ещё я забыла спросить Наполеона о том, что он чувствовал в день своей коронации, это помогло бы разрешить наш спор с Шарлем и Чаадаевым...       Хорошо, что мы ещё встретимся. Император не простился – добрый знак, предвещающий скорое воссоединение.

⊱⋅ ────── • Рубрика • ────── ⋅⊰

«Мода и быт»

🌿 О да-а, грядёт много букв!) 🎉 Когда мне подворачивается возможность представить на письме кружево, я невольно вспоминаю песню де Тервиля, капитана королевских мушкетёров из советского кинофильма «Д'Артаньян и три Мушкетёра»: «Шпаги наголо, дворяне, Пыль Парижа, это прах, Всюду кровь на Лильской ткани, На Брабантских кружевах.» В этом коротком, но ёмком куплете отражены главнейшие модные элементы эпохи Людовика XIII и Анны Австрийской! Вот что значит талантливые советские композиторы)) Однако речь пойдёт не о кружевах, так как в начале XIX века они вышли из употребления, а скорее о том, что пришло им на смену – о декоре Ампирных платьев) В первой части главы мною было описано очаровательное голубое платье из Ампирной коллекции Александра Васильева, некогда выставлявшееся в Пушкинском музее Москвы. В нём прекрасно всё – и крой; летящий, а-ля оверсайз; и шляпка!) 💙 Приглашаю Любезного Читателя полюбоваться сим шедевром по Ссылке 1. 🥰 Это тот редкий пример дошедшего до нас ампирного туалета, когда талии нет вовсе. 🌿 Во второй части главы фасон платья собирательный, но рукава «а-ля Мамлюк», они же рукава «Джульетта» и «Мари», присутствуют на музейном экспонате по Ссылке 2. 🌿 Силуэт ананаса был наиболее почитаем светской публикой начала XIX века. Дело в том, что с приходом к власти Наполеона, тенденции в модном мире стала задавать первая леди страны – Императрица Жозефина, которая была родом с Мартиники, где выращивали и транспортировали в Европу ананасы!)🍍 Ридикюль-Ананас держался в топе самых популярных дамских сумочек почти 50 лет! В музеях по всему миру сохранено множество экземпляров этого стильного аксессуара! Фото подлинника по Ссылке 3. Рисунок ананаса присутствовал и в одежде. Пример подобного туалета ожидает Любезного Читателя по Ссылке 4. 🌿 Платья на чехле вошли в моду во второй половине эпохи Ампир – в конце нулевых. Им предшествовало изобретение шёлковой сетки в 1809 году – кульминация машинного производства. Промышленная революция уже во всю гуляла по миру. Машинку для прядения этой тоненькой и лёгкой сеточки, особенно хорошо смотрящей на цветных туалетах, запатентовал Джон Хискоут, и некогда популярные белые фасоны греческих платьев отошли в прошлое, уступив место ярким материям. Пример такой шёлковой сеточки можно увидеть на знаменитом платье из музея «Виктории и Альберта» – ярчайшем представителе модной индустрии эпохи Регентства – Ссылка 5. Впоследствии сеточку плели не только из шёлка, а также из хлопка или шерсти. 🌿 Из мира кулинарии: любимым блюдом Наполеона, как утверждают некоторые современники, были «Цыплята Маренго». Бонапарт называл их «Вкусом победы» Рецептом «Цыплят Маренго» Франция обязана Дюнану, личному повару Наполеона. Он приготовил блюдо из того, что нашлось в близлежащей деревне. А дело было в начале века: Битва при Маренго (14 июня 1800 года) завершила Вторую Итальянскую кампанию Наполеона Бонапарта. Будущий Император съеденное одобрил и в дальнейшем велел готовить для него «Цыплят Маренго» после каждой выигранной битвы. Поскольку Наполеон, как правило, выходил победителем из многих сражений, обозначенные цыплята стали для него чем-то вроде символа победы, или, точнее, вкуса победы. Шеф Ивлев называет это блюдо «Шведский стол» (ставь лайк, если тоже смотришь «На ножах», «Битву шефов», «Мастер-кондитер», «Молодые ножи»✌) и действительно, помимо самих цыплят, туда входит целый ряд дополнительных продуктов: варёный рак, яичница, тосты, всякие овощи, бобы, грибы, томаты и вино – в общем, сборная солянка!) 😋 Маренго находится в границах винодельческого региона в Пьемонте, и местные жители необычайно гордятся тем, что именно на их малой родине родился этот национальный французский рецепт. Спасибо за Внимание!) 💜❤💜❤