Александрия

« Лиза: Смотрите на часы, взгляните-ка в окно: Валит народ по улицам давно; А в доме стук, ходьба, метут и убирают. София: Счастливые часов не наблюдают. » Александр Сергеевич Грибоедов. «Горе от ума» (1822-1824 гг.)

      Бархатная ночь сменилась сизым сумраком, ознаменовавшим начало нового дня. В Итальянском саду защебетали соловьи, ветер трепал кроны деревьев, разнося по окрестностям шелест молодой листвы. Вынырнув из сладкой дрёмы, я обнаруживаю себя в большой парадной кровати с распахнутыми настежь портьерами, чему не мало удивляюсь. Подтянувшись к широкому изголовью, протираю заспанные глаза, стараясь вспомнить события минувших суток.       Последнее, что сохранил разум – сцена в гостиной: Александр кормил меня южной экзотикой – Португальскими мандаринами, делясь воспоминаниями о далёкой юности, а дальше – пустота, как отрезало... Должно быть, я сильно утомилась вчера, не заметив поступь сна; нетрудно догадаться, что в спальню меня перенёс Александр, заботливо укрыв одеялом. Вот только, где же он сам?       Оглядев пустую комнату, прихожу к выводу, что возлюбленный либо уже поднялся, либо, наоборот, не ложился вовсе: на часах – две минуты пятого, Тюильри был охвачен неестественным безмолвием. Вернуться в личные апартаменты, где мирно дремал Шарль, я планировала до того, как коридоры наполняться любопытными свидетелями, поэтому решила не залёживаться, а скорее приступить к утренним процедурам. Мрак и тишина предрассветных часов всегда действовали на меня успокаивающе.       Откинув тяжёлое одеяло, ступаю босиком на персидский ковёр, ощущая, как по телу пробегает волна озноба. Угли в камине едва тлели, печи не работали, ввиду чего необъятное пространство залы наводнял холод. Мария-Антуанетта как-то сказала, что в Тюильри невозможно почувствовать тепло домашнего очага. В самом деле, это было так. Тяжёлое Барокко, с множественными золотыми элементами, производило гнетущее впечатление. Вопреки сему, по коже разливалась приятная расслабленность, а на душе царили покой и благодать. Минувшая ночь принесла заветное облегчение. Настроение было приподнятым, энергия, невзирая на ранний подъëм, била ключом.       Заметив лежащий у подножия кровати мужской шлафрок из голубой камки с узором в виде вьющейся лозы, я поспешила укутаться, понимая, что Александр приготовил его специально для меня. Личные вещи, сложенные ровной стопкой, обнаруживаются на прикроватной софе, вместе с запиской, которую я тотчас развернула.        «Доброе утро, Мой драгоценный Ангел, надеюсь, ты с лихвой насладилась сонной негой. Прости, что не высидел до пробуждения... Служба выдворила за дверь с первыми петухами. Не кручинься понапрасну и помни, что эта не последняя наша ночь.       P.S. – Имею честь пригласить тебя на завтрак в свой кабинет. Рассчитываю, что нам посчастливится встретить рассвет.       Твой добрый друг.       А. »       Сложив письмо, прижимаю бумагу к сердцу. Это был первый раз, когда Александр приглашал меня на завтрак. В Петербурге он оставлял мою спальню ещё до рассвета, не желая компрометировать меня в глазах придворных. Но сегодня всё сложилось иначе: он здесь, в соседней комнате, работает с документами и ждёт меня – как в настоящей семье!       Закружившись на месте, я счастливо улыбаюсь, чувствуя нестерпимое желание поскорее увидеть возлюбленного. Однако сперва следовало одеться. Отыскав сонетку, дëргаю за шнурок, вызывая дежурившую за "чёрной" дверью горничную – юную блондинку в длинном фартуке, приколотом к груди, отдавая распоряжение нагреть воды.       Утренний церемониал обыкновенно происходил возле камина. Разведя огонь в очаге, горничная приглашает меня пройти за ширму, куда приносит разнообразные плошки, медный ковш и подготовленные Александром косметические средства, необходимые всякой женщине. Ощущая исходящие от камина тепло, я быстро согреваюсь, стягивая шлафрок и тонкий, измятый шмиз, который приказала выбросить, ввиду его ужасного состояния, не поддающегося починке. В качестве маленького сердечного презента, Александр преподнёс мне русское миндальное мыло, очевидно, вспомнив о моей тоске по Родине.       Издревле мыловарением на Руси занимались мастера городка Шуя, унаследовавшие рецепты парфюмерии от древней Византии. Недаром Императрица Екатерина II, приказала внести изображение мыла на герб Шуи, прославляющей древнейший русский промысел. К слову, русское мыло по качеству ничуть не уступало итальянскому – самому дорогому в Европе. Стирая остатки липкого пота, намылившись от шеи до пят, ощущаю долгожданную свежесть. Тело стало дышать, благоухая миндальным нектаром. Избавившись от влаги, я заворачиваюсь в полотенце, вновь накидываю шлафрок, а затем, водрузив фарфоровую миску на постамент, завязав повыше волосы, приступаю к умыванию. Холодная вода освежала, а тёплая «Розовая вода», разглаживала кожу, сохраняя её здоровый цвет; промочив хлопковую тряпочку, массажными движениями прохожусь по лбу, щекам и обязательно линии шеи, улучшая циркуляцию крови.       Теперь остаётся лишь почистить зубы. Взяв в руки кисет из кремовой дамы, извлекаю наружу миниатюрную щётку. Зубной порошок, состоящий из сушёной розы, шалфея, мускатного ореха и гвоздики, уже присутствовал на столике, поэтому мне не пришлось доставать свой. В Европе после водных процедур было принято натирать тело духами, но, поскольку вместо парфюмерии мною использовалось мыло, я не стала добавлять к нему что-то ещё – слишком велик риск схлопотать головокружение. Далее следовало собрать причёску, однако мучить кучерявые волосы гребнем – занятие кощунственное. В модных журналах советовали расчёсывать кудри "мокрым" способом, во избежание повреждения структуры локона. Скручивать их пучком, я поленилась, оставляя свободно струиться по плечам.       Через двадцать минут, покончив с туалетом, облачаюсь в чистый шмиз, надевая свежие чулки, которые вытянула из того же кисета, не забыв и о другой одежде – вчерашних петтикот и муслиновом платье.       После, преисполненная радостью, беру курс к рабочему кабинету. Проскользнув в приоткрытую дверь, я нахожу возлюбленного за столом, обложенного стопками документов. Солнце только-только показалось из-за горизонта, отчего в комнате господствовал белëсый полумрак. При взгляде на Александра мне становится жалко его глаза... Он, как и многие жители России, по сию пору остерегался зажигать свечи днём, потому как в старину считали, что это действие влечёт за собой чью-то смерть.       — Bonjour... – здороваюсь вполголоса, отвлекая возлюбленного от изучения скучных бумаг. Закрыв дверь, прислонившись к ней спиной, обращаю внимание на цветы, украшавшие залу, которые производили такое же поразительное впечатление, как и накануне. Подобравшись к розовым камелиям, символу страстного желания, срываю один цветок и заправляю его за правое ухо, красиво укладывая кудри на плече.       Александр остался невозмутим; вокруг него, как и прежде, сложился идеальный порядок – бумаги на столе ранжированы в строгой последовательности, листочек к листочку, что услаждало педантичную немецкую натуру. От пылкого любовника не осталось и следа... На лице – учтивость и тонкая улыбка, в глазах – намёк на усталость.       Впрочем, я знала, что он не раз ещё примерит на себя роль проказника Амура, ибо холодная сдержанность, доставшаяся ему от строгой матери, перемежалась с горячностью сердца, унаследованной от вспыльчивого Батюшки.       — Доброе утро, Mon Ange... – приветствует будничным тоном, делая знак рукой, призывая подойти ближе. — Ты так рано поднялась, для какой заботы, дозволь спросить? Уж я надеялся, что соизволишь почивать до шестого часу, – отпрянув от бумаг, он смиренно дожидается, когда я подам руку.       На нём была льняная рубаха с армейским галстуком, и зелёный жилет на медных пуговицах, неизвестного мне полка. Александр продолжал упрямо игнорировать ношение душного мундира, что лучше всяких слов говорило об особом ко мне отношении. При дворе все знали, что он матёрый формалист: позволить себе появиться без мундира, пусть даже в собственной опочивальне, Александр мог лишь в том случае, если подхватит серьёзное заболевание, с последующим постельным режимом.       Ныне он выглядел так, как если бы предстал перед личным камердинером. А его невинное обращение на "ты" только сильнее меня взволновало... Очевидно, Александру не составляло труда обступать формальности, но мне, узревший Государя России за работой, было в высшей степени неловко пренебрегать пиететом. Терзаясь трепетным чувством, я огибаю стол и подхожу к возлюбленному с левого края, в нетерпении протягивая кисть, наслаждаясь прикосновением его тёплых ладоней.       — Александр... – не удержавшись, с неимоверным обожанием заглядываю в голубые глаза. — Мне решительно нечего делать одной в такой большой кровати... Прискорбно, Государь, что рутина поглотила Вас спозаранку, – жалуюсь с наигранным кокетством, обиженно надувая губы, воскрешая в памяти момент, когда он снимал с меня платье аккурат возле этого стола...       Предрассветный час рассеял дурман страсти, отрезвил рассудок... Правда, не факт, что надолго, учитывая, как мало нам довелось побыть вместе, и как много хотелось успеть сделать.       — Mon Cœur, если бы не дела, клянусь честью, мы бы нежились на перинах вплоть до заката... – не вставая с кресла, Александр подносит мою кисть к губам, запечатлевая горячий поцелуй на тыльной стороне, бережно расцеловывая острые костяшки, принося извинение за отсутствие времени.       Он смотрел на меня тем взглядом, который видел всё: взволнованность, досаду, робость, вперемешку с откровенным желанием, тщетно скрываемым, ибо после продолжительного любовного акта, было трудно притворяться невозмутимой. Во всяком случае, у меня не получалось. Впрочем, у него тоже, если судить по лихорадочным искрам, вспыхнувшим на дне расширенных зрачков .       Тем не менее, восстановить приличия явно стояло, дабы не тешить себя беспочвенной надеждой. У Александра много работы, едва ли ему удобно отвлекаться на романтику... На силу разорвав зрительный контакт, я бросаю рассеянный взгляд на стол, сглатывая нервный ком, выискивая нечто такое, что позволит отвлечься обоим. Среди стопок срочных депеш, перемотанных алой лентой, и долгосрочных поручений, перемотанных синей, обнаруживается открытый альбом с чертежами, лежащий на дальнем углу.       — Как красиво...– шумно выдохнув, совершаю резкий наклон, дотягиваясь до объекта внимания, капризно освободив ладонь из чужой хватки. — Вы намереваетесь заняться строительством? – очевидный вопрос, как попытка ухватиться за соломинку в таёжном болоте – только сильнее затягивает на дно.       В душе зародилась буря; снисходительно рассмеявшись, Александр, уступив моей милой прихоти, откидывается на спинку кресла, позволяя проявить строптивость. Стараясь не смотреть на возлюбленного в упор, утыкаюсь в раскрытые страницы, на которых, как теперь стало ясно, предстала Дворцовая площадь.       Воспользовавшись тем, что я стою спиной, Александр тянет меня рывком на себя, тем самым заставляя опуститься в кресло, вернее, к нему на колени.       Поймав мой обескураженный, но довольный взгляд, он прижимает мою голову к груди, мимолëтно целуя в макушку:       — Четыре года назад, я поручил Строительной комиссии Императорского кабинета разработку проекта регулирования и оформления территории против Зимнего дворца, – терпеливо объясняет он, с жаром выдыхая в макушку, отчего я лишь теснее к нему прижимаюсь, чувствуя, как пальцы его правой руки перебирают муслин на талии. — Я жажду разбавить прескучный Барокко Élisabeth...       Очертив кончиком пальца греческие колонны на Дворцовой площади и большую арку, предназначавшуюся для подъезда карет к парадному входу, продолжает в безмятежном тоне:       — Площадь укроем шахматной брусчаткой, а по бокам возведём большой конверт: в нём разместится администрация Главного штаба. Увенчает композицию Триумфальная арка – символ победы русской армии в минувшей войне. Наша героическая эпоха должна оставить яркий след в отечественной архитектуре... И проложить сей след, я доверю исключительно русским мастерам. – Бархатный голос источал восторг.       Каждый правитель, владей он хоть пядью земли, считал своим долгом поддерживать внешний облик столицы. При Петре Великом в Петербурге господствовал Голландский стиль, расцветала немецкая классика, а при его дочери, Елисавет, популярность обрёл французский Барокко; Екатерина Великая увлекалась «китайщиной» – Шинуазри́. Теперь черёд Александра славить свою эпоху, именуемою «Александровской», а вместе с ней и всю Россию.       Территория против дворца давно нуждалась в преобразовании: полвека назад подле Зимнего находилась строительная свалка, за которой следовала грязная Многомиллионная улица, с выстроенными в единую линию домами, повёрнутыми к дворцовой парадной чёрным входом. Ныне там простирается мрачный пустырь – пугающее место, которое уродует царскую резиденцию.       — Взаправду свежо... – склонив голову к правому плечу, ощущаю, как губы Александра льнут к открывшемуся виску. — Мне пó сердцу... – добавляю тише, игнорируя удушливый жар, поднявшийся из глубины лёгких. Расслабившись, я позволяю чужим пальцам переместиться на бедро, а пальцам другой руки огладить оголённую кожу спины.       — Это не окончательный вариант проекта... – дыхание Александра участилось. Заключив моё тело в объятия, он принуждает отложить альбом и усесться на коленях поудобнее. Приятно осознавать, что романтические порывы оказались сильнее разума... Но теперь не самое подходящее время для любви, ведь документы на его столе никуда не исчезли... Грешно пренебрегать рутинной; от этих бумажек зависела продуктивность работы военных и гражданских подразделений.       Однако голос совести был так слаб в эти минуты, что ожидаемо отошёл на задний план, заглушаемый гулкими ударами сердца. Пальцы сами тянутся к лицу возлюбленного, обводят плавный овал лица, перемещаясь на подбородок с милой ямочкой, отчего Александр ощутимо расслабляется.       — Вы спали? – спрашиваю с нескрываемой тревогой, примечая серость под глазами, вспоминая, как поздно мы вчера легли. Смахнув невидимые пылинки с зелёного сукна, я попыталась определить, какие эмоции он испытывает, и чего хочет больше – любви или крепкого сна?       — Qui, Madame, и довольно сносно, – поправив цветок в моих волосах, Александр отбрасывает локоны за спину, открывая вид на длинную шею.— А вот твой сон, Mon Ange, был суетен... – продолжает с нажимом, проливая свет на события прошлой ночи. — Я дважды оправлял сбитое одеяло. Надеюсь, ты не таишь от меня недуга? – нахмурившись, он смотрит на меня с подозрением, заставляя устыдиться.       Выходит, Александр стал свидетелем моих нервных метаний? А ведь я была уверена, что Пешель совладал с ними... Должно быть, события последних двух недель спровоцировали ремиссию: тяжёлые думы, сомнения, ссора с Матушкой, прочие мелкие неурядицы... Вот болезнь и воротилась. К счастью, теперь я знала, как с ней справляться. Александр подарил мне кратковременный покой, а ведь это главный ключ к выздоровлению – положительные эмоции.       Я не желала пугать его понапрасну, а потому ободряюще произнесла:       — Государь, у меня всё ладно. Матушка по первости тоже тревожилась, но доктора заверили, что метание – это нервное. Мне показан покой и соответствующие оному эмоции. Только и всего, – наклонившись, целую Александра в щёку, дабы избавить от ненужных подозрений, между тем замечая, как под ладошкой, положенной на его грудь, выстукивает ровный пульс.       Кажется, он успокоился...       — В твоих летах непозволительно терзаться,– заключает в нравоучительном тоне, касаясь моего подбородка. — Этаким темпом ты живо угаснешь. Невзгоды дóлжно оставлять вне границ разума, а ты им потакаешь. Я решительно не доволен, Ma Chère. Истинное горе достойно нашего внимания, однако же, смею судить, ты гнетёшь себя по пустякам... Помилуй, что за манера? – он смотрит на меня, как на маленького ребёнка, вздумавшего бегать весной по лужам. Странно было выслушивать подобные речи от человека, который в бытность свою Великим Князем, запирался от друзей и близких в кабинете, предаваясь безудержным рыданиям. Меланхолия и хандра оставались неотъемлемой частью натуры Александра, поэтому, когда он говорил, что нельзя с юных лет терзаться напраслинами, то говорил со знанием дела.       Интересно, он сам-то придерживается сего правила? Как бы то ни было, после всего пережитого, я решила бросить привычку нести бремя суетных мыслей, и впредь не отравлять прелесть настоящего момента жизни.       — Отныне я не стану подчиняться ненастным порывам, Государь... – обхватив ладонями холëное лицо, складываю на губах светлую улыбку. — Больше никакой кручины, даю слово... – мне нравилось наблюдать за Александром, когда он так расслаблен и покоен. Когда смотрел на меня с нежностью, проявляя заботу, примечая всякую перемену в моей душе. Это прямо указывало на то, как хорошо он меня знает. И всё же, чем глубже я погружалася в океан любви, отдаваясь счастью без остатка, тем явственнее вырисовывалась мысль о скрытом подвохе. Я теряла бдительность, которая бережёт человека от разочарований; наша любовь с Александром походила на сказку. Порой мне всерьёз казалось, что его фавориткой могла стать любая другая девушка, только не я. Со мной подобного, ну никак не могло случиться, ввиду отсутствия природных амбиций. А ещё во мне отсутствовало всё то, что привлекало Александра в женщинах. Обычно он тянулся к независимым дамам, знающим себе цену, обученным править Светом. Или к чувственным натурам, о которых слагают стихи Петербургские поэты. Александр метался между двух огней: в сильных женщинах он искал опору, наравне с этим помышляя о тех, кого Господь наградил той же ранимой натурой, какой обладал сам.       — Вам хорошо со мной? – вопрос слетает с уст сам собой, раньше, чем я успеваю его обдумать. Мне казалось, что существует какое-то "но", некий изъян, который рано или поздно вылезет наружу. Пока всё складывалось даже слишком хорошо, отчего непроизвольно закрадывалось подозрение, что вот-вот наступит час расплаты...       — Разумеется, сударыня, что за вопрос? – по-видимому, Александр не до конца понял суть моей претензии, собственно, как и я. А ведь именно об этом он говорил мгновением ранее: о терзаниях по пустякам. Ладонь его правой руки оглаживала мою поясницу, то место, куда вчера впивалась столешница, а ныне образовался небольшой синяк. Веки потяжелели, сердце налилось жаром, в связи с чем пришлось стыдливо уткнуться носом в широкое плечо. Однако, ненадолго, ибо в следующую секунду, Александр вновь приподнимает мою голову за подбородок, заставляя смотреть в глаза:       — Брось помышлять о глупостях, Mon Ange... Мне привольно с тобой, тепло, а ежели тебя занимают подробности минувшей ночи, скажу, не таясь – она была волшебной... – признаётся с лукавой улыбкой, вгоняя меня в пунцовую краску.       Воспоминания о прежней страсти будоражат рассудок. Меня порадовало, что он столь высокого мнения о моих постельных "способностях", а ведь я даже подумать не могла, что это так важно...       — И?... – произношу с нажимом, припоминая Александру вчерашний тон, которым он "выбил" из меня признание в любви. Грудная клетка лихорадочно вздымалась, как у голубки: воздуха, отчего-то не хватало. Переместив ладонь на мой затылок, он пропускает сквозь пальцы вьющиеся локоны, вызывая трепет в душе.       — Я бесконечно люблю тебя, Ma chère Sophie... – чарующий шёпот обжигает кромку уха. Лишив меня воли к сопротивлению, Александр оставляет влажный поцелуй на шее. — Смею надеяться, и тебе было хорошо со мной? – тянет с придыханием. — Если нет, позволь исправиться... – не позволяя опомниться, он живо наклоняется и накрывает мои уста своими, вовлекая в головокружительный поцелуй.       Прижав меня к выступающему бортику, Александр вновь окольцовывает талию, пресекая попытку вырваться.       Нас снова не занимают обстоятельства и время суток... И снова всепоглощающее желание любить и быть любимыми гложет душу. Страх, что счастье может вдруг закончиться, сводит с ума; когда встречаешь человека, с которым хочешь провести остаток жизни, становится страшно расставаться с ним даже на пять минут... Мир жесток к влюбленным. Сколько нам отведено на любовь? Один месяц? Два? Венский Конгресс не за горами – скоро мы вновь расстанемся, и, возможно, на целый год. Поэтому было жизненно необходимо успеть насладиться эфемерным чувством спокойствия, любовью, которая войдёт в дефицит.       Игнорируя умопомрачительный восход солнца, я послушно приоткрываю рот, позволяя углубить поцелуй. Какое это удовольствие, целоваться среди благоухающих цветов, рано утром, когда особенно остро ощущается потребность в нежности... Золотистые локоны возлюбленного, в отблесках мягкого янтарного света, приобретают рыжеватый отлив; они горели, словно пламя, придавая царственному облику невероятную притягательность.       Но забываться нельзя... Если я действительно хочу стать для Александра надёжной спутницей, то в первую очередь, не должна потакать его мужским слабостям.       — Александр, Вам дóлжно работать... – разжав чужие пальцы, с трудом нахожу силы отстраниться, после чего, запечатлев на щеке возлюбленного извинительный поцелуй, покидаю кресло. — С моей стороны непростительно поощрять Вашу леность, Государь. – Оправив платье, я стараюсь не обращать внимания на скрытый упрёк, мелькнувший в голубых очах.       Александр явно рассчитывал на продолжение, а потому нервно выдыхает, проводя ладонью по лицу, стараясь избавиться от нахлынувшего возбуждения. Сразу видно, как он "счастлив" вернуться к "любимой" работе...       Минуло десять лет со дня нашего знакомства, а я до сих пор видела в нём бездеятельного юношу, которого Лагарп приучал к умственному труду силой. Александр сам признавался: «Я решительно не способен ни к какому соревнованию и жажде знаний – лишь бы я ел и пил, мог играть, как шестилетний ребёнок, и болтал, как попугай, мне ничего более не нужно .» Годы шли, а он продолжал потворствовать лени. Если в Петербурге его держали в узде обстоятельства, страх, что может случиться переворот, – желание всё контролировать, – то здесь, после всех помп и сластолюбия, рвение работать порядком поубавилось. Судя по тому, сколько бумаг было перевязано синей, то есть долгосрочной ленточкой, он не обращался к ним уже давно. Оставаясь формалистом, Александр, однако, частенько отвлекался на пустяки, перекладывая часть обязанностей на Сперанского или Аракчеева, а теперь и вовсе попал под "дурное" влияние праздного общества. Того и гляди голову потеряет!       Не хватало ещё, чтобы меня сделали крайней. В России всегда так, чуть что случается – фаворит виноват, отвлекает, негодный, царя-батюшку от августейшего долга. На щеках ещё присутствовал алый румянец: стремясь уберечься от соблазнов, я принимаюсь нервно топтаться на месте:       — Осмелюсь Вам напомнить, что скука не является поводом отлынивать от обязанностей... – покручивая тёмно-коричневый шнурок, опоясывающий талию, с важным видом приподнимаю голову. — Знаете, кто в острожном каземате более других подвержен унынию? Те, кто считают часы до амнистии. А те, кто карчёжничают, лаются с надсмотрщиками, для тех время летит незаметно. Вразумляете, о чём я ? – заметив, как вытягивается лицо напротив, испуганно закрываю рот ладошкой, осознав, что выразилась не шибко корректно.       Совет, тем не менее, был верным: нельзя, занимаясь нелюбимым делом, всё время поглядывать на циферблат, будто часам под силу выполнить за тебя твою работу. В каждой клетке найдётся место интересным забавам, нужно лишь научиться правильно относиться к своему "заточению". Александр умирал над бумажками по одной причине: потому что даже не пытался изменить подход к делу. На ранжировании документов его энтузиазм обыкновенно заканчивался.       Между тем, если бы он понял, что всякое прошение и документ – это часть прямых царских обязанностей, и что от продуктивной деятельности главы государства зависит успешное функционирование государственного аппарата в целом, он бы разгребал волокиту с большей ответственностью. Екатерина Великая, например, никогда не отлынивала от бюрократической рутины, воспринимая каждую бумажку, как свой личный прожект, не разделяя обязанности на скучные и весёлые.       Не удержав порыва, Александр заходится радушным смехом, опуская голову, зажимая пальцами переносицу. В его смехе было столько искренности, столько настоящего... Я впитывала эту позитивную энергию и тихо радовалась, что никто не видел Александра таким, кроме меня. Открытый, беззащитный, как никогда прямодушный. Эффект получился заразительным: я рассмеялась следом, памятуя о том, что смех над собой облагораживает человека. А после, ощутив мягкую хватку на запястьях, повинуясь чужому желанию, поддаюсь вперёд, подбираясь вплотную к креслу – так, что между нами встаёт высокий подлокотник.       — Ты изъясняешься не как подруга, но как супруга... – с довольством произносит он, вынуждая меня закрыть теперь уже его рот ладонью, чтобы не торопил события. Вопреки протесту, Александр отнимает мою руку от лица, и с улыбкой продолжает: — Мне нравится ютиться под твоим крылом... – сжав мои кисти, он поочерёдно их расцеловывает, выражая благодарность за проявленную заботу.       — Я серьёзно, Александр! – возражаю с наигранной обидой, позволяя возлюбленному проявлять нежность. — Вам довлеет приноровиться самому оказывать себе поддержку... – в этих словах заключалась древнейшая из истин: сам не захочешь, никто тебе не поможет.       Александр привык искать помощь на стороне, следовать чужим советам, заведомо снимая с себя ответственность за возможные неприятные последствия. Если меня вдруг не станет, неужели он впадёт в уныние и перестанет желать перемен и прочих радостей жизни? Он должен стать сильнее, а именно делать то, о чём говорил прежде мне – не дозволять печалям проникать в глубины сердца. Работать над собой, чтобы стать лучше и соответствовать тем идеям, которые надумал реализовать.       — Мне открыты все Ваши недостатки, Государь, все пороки... Как любящая женщина, я не могу допустить, чтобы Вы подвергались их влиянию, – возможно, это прозвучало слишком самонадеянно, но десять лет службы при дворе сыграли свою роль. Александр удивлённо выгибает брови; лицо его принимает ироничный вид. Несомненно, он захотел услышать подробности...       — Выходит, сударыня, Вы изучали меня?.. – по всей видимости, я имела неосторожность задеть царское самолюбие, и вместе с тем возбудить нешуточный интерес. — Поделитесь итогами наблюдений? – спрашивает с каким-то сумасшедшим блеском в глазах, желая немного меня подразнить.       Окутанная сомнением, я невольно нахмурилась, не понимая, как должна поступить. Александр был очень раним: как и многие монархи, он с детства держал мысль в голове, что все вокруг ему должны и все обязаны. Погладишь против шëрстки – тотчас поднимется на дыбы!       Мне известно, каким человеком он слыл в юности и каким, быть может, оставался в глубине души. Первый его недостаток – отсутствие учёного рвения; ему было проще поглощать готовые знания, чем самому искать ответы на вопросы. Лагарп рекомендовал Его Величеству множество серьёзных книг для изучения, которые пригодились бы при составлении либеральных реформ. Но Александр, как и в детстве, забывал о них, как только на глаза попадалось что-то интереснее чтения. Туалеты, болтовня, игры привлекали его куда больше, чем скучные страницы объёмных трудов по истории, юриспруденции или политике. Александр – как картинка. Он всегда изысканно одет, утончён в манерах, а в былые времена самовлюблённо засматривался на собственное отражение в зеркалах. Он флиртовал с женщинами, но для того лишь, чтобы в их восхищённых глазах, как всё в том же отражении, любоваться собой, снова и снова убеждаясь в своей неотразимости. Дальше этого его ухаживания обычно не заходили, пока он не разочаровался в браке...       Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что юношеский нарциссизм Александра расцветал от восторженных похвал, которыми его осыпали со всех сторон. Потому уже в зрелые годы он стал мучиться ревностью, когда замечал на мировой арене кого-то, кто мог затмить его идеальный образ. Наполеон небезосновательно считал, что Александр только и ждёт момента, чтобы поиграть в "спасителя" мира. Я вновь пришла к осознанию, что его дурные наклонности, в свете последних событий, всё чаще прорывались наружу. Когда быстро взлетаешь наверх, есть риск крепко стукнуться головой.       Поэтому так важно следить за собой, а не греться под чьим-то "крылом", забывая о насущном мире.       — Ну же, Софи, извольте повиниться... – доносится игривый голос с кресла, призывая вынырнуть из пучины размышлений. Александр смотрел на меня с пытливым интересом, продолжая беззаботно улыбаться.       Прижав к груди мои ладони, он возобновляет атаку:       — Ваше молчание бередит душу, сударыня. Вы просто обязаны удовлетворить моё любопытство. Не говоря уже о другой моей потребности... – недвусмысленный намёк выступает спусковым крючком: потерявшись в ощущениях, не различая, где позволено вольничать, а где молчать, я решаю пойти на риск.       Протиснувшись между столом и креслом, встаю против Александра, бросая смущëнный взгляд из под ресниц:       — Что ж, не обессудьте, коль слова мои заденут чувства Вашего Величества... – предупреждаю заранее, давая понять, что правда будет не из приятных.       Эта игра называлась "мне ничего не стоит".       Мне ничего не стоит наклониться вперёд и поймать внимание голубых очей. Мне ничего не стоит очертить кончиком пальца кромку галстука, задевая белоснежную рубашку...       Между нашими лицами остаются жалкие сантиметры, мои тёмные локоны падают на царственный лик, что побуждает Александра заправить их за мою спину, и только затем я подаю голос:       — Знайте же, Ваше Величество, дурного в Вас много. Не думайте, что возьмусь приуменьшать действительность... Вы – самовлюблённый, эгоистичный, временами вспыльчивый и дюже криводушный монарх, коего когда-либо доводилось наблюдать народу на русском престоле. Склонность Ваша к меланхолии удручает, а недоверие к окружающим выглядит оскорбительно... А ещё Вы сами порой не ведаете, чего хотите, однако же требуете от других понимания с первого слова. Несносный мальчишка в короне – таково моё мнение, – мягко, насколько это вообще возможно в данной ситуации, молвила я, ладонями упираясь в широкую грудь, которая тяжело, и вместе с тем мерно вздымалась.       Нагнувшись чуть ниже, позволяю чужим рукам обхватить талию, что позволяет сохранить равновесие. И дабы не заканчивать на грустной ноте, раскрываю мысль полностью:       — Не тревожьтесь, Mon Chère, по первым четырём пунктам Вы изрядно выправились. В остальном, положитесь на меня, я позабочусь о Вас. Подсоблю, чем смогу, а ежели не смогу – изловчусь, найду способ, но от Вас не отрекусь ни в жизнь. Так и знайте... – заверяю с улыбкой, чувствуя, как по спине скользит холодок.       Возможно, я переборщила с напором, однако нельзя не отметить, что некоторые вещи бросаются в глаза.       Я была уверена, что Александру нравились некоторые "изъяны" августейшего характера. Нравилось не скрывать эгоистичной натуры. Нравилось осознавать, что никто не вправе ему перечить, кроме тех немногих близких, кому он позволял это делать. Говоря иначе – Александру нравилось быть либералом, оставаясь при этом абсолютным монархом. Он совмещал в себе несовместимое: таковым его сделала Екатерина. И это мучило, не давало прийти к равновесию.       — И как же Вы сподобились влюбиться в столь несовершенное существо? – поднявшись на ноги, он возвышается надо мной, как утёс над мирной лагуной, смиряя тяжёлым взглядом. В памяти всплывает наказ Ма tante: «Мужчину главное не перехвалить, иначе вообразит себя Богом». Пожалуй, на сей раз она бы осталась мной довольна... А вот Александр, как я и думала, сник, чем изрядно меня повеселил, напоминая кота, которого хозяин забыл почесать за ушком:       — Я люблю Вас таким, каков Вы есть, Александр... – поддавшись вперёд, позволяю нашим телам вплотную соприкоснуться, в то время как руки обвивают его гибкий стан, сцепляясь в замок за спиной, после чего продолжаю шёпотом, чтобы не спугнуть момент. — Мне не надобен безупречный мужчина... Мне надобны только Вы. Ведь не дурные качества, помилуй Боже, составляют Ваш характер. Я полюбила Вас за иные свойства: за бесценный дар человеколюбия. За чистоту помыслов и стремление меняться к лучшему. За великодушие и сердечность... Вы умный, смелый Император и всецело достойны любви русского народа. Ваша личность – глубока, Александр... Истинно, Вы дитя своего века. Мне остаётся только мечтать, что наступит однажды такой день, когда Вы полностью мне откроетесь... – в потоке нахлынувшей нежности, за пеленой навернувшихся слёз, я упускаю из вида самое важное – поцелуй, которым Александр припал к моим устам.        Я открылась. И теперь его жадные губы лишали меня воли к сопротивлению. Это было то, что ему, как мужчине, хотелось услышать в первую очередь – что он нужен любимой женщине. И это действительно так: он нужен мне весь, со своими слабостями, секретами, душевными муками, какие есть в каждом человеке.       Разум требовал: "Пора остановиться!" Но сердце шептало: "Ещё, ещё хотя бы одну минутку!" Время утратило значимость, дни смешались и слились в одну безудержную, безумную карусель. Под закрытыми веками танцевали пятна, и я охотно подставляю щёки под его губы, то одну, то другую, желая быть обласканной. Брызги рассвета за окном больше не казались волшебными – волшебным был Александр! Тишина загудела, как и вчера – протяжно, успокаивающе; она вытеснила из окружающего мира все посторонние звуки, оставляя лишь шелест глубоких, влажных поцелуев. Он подсадил меня на стол, нависая сверху, удерживая руки на пояснице, позволяя обхватить талию ногами. Наверное, я уже не смогу его остановить, поскольку события развиваются слишком быстро...       Сопротивляться бессмысленно: нам обоим требовалось ненадолго забыться... За что судьба не позволила нам вот так прильнуть друг к другу при других обстоятельствах и насладиться любовной негой?.. Поразмыслить над этим не получается: как и накануне, ловкие пальцы распутывают тесёмки на лопатках, платье снова скользит с плеч, оставаясь болтаться на талии. А сразу после, Александр приподнимает меня вверх, отрывая от столешницы, позволяя наряду упасть на пол; не отрываясь от его губ, чувствую, как возлюбленный перемещает нас в спальню, где на прохладных простынях догорали остатки ночи.       В помещении царила искусственная полночь; занавески сомкнуты, мгла расползлась по всем углам, скрадывая смущение, усиливая давление тишины. Казалось, что за этими дверями заканчивался мир... Александр кладёт меня на кровать, наваливаясь сверху. Его губы были везде... Я ощущала их на шее, на декольте, на щеках и оголившемся плече.        Ладони скользят по его груди, вынимая медные пуговицы из петель, освобождая от жилетки. Я вновь хотела увидеть изогнутую спину, блестящую от пота кожу; хотела млеть под тяжестью его тела и смаковать прикосновения. Александр чувствовал это, отвечая взаимностью на взаимность: он бережно скользил руками по угловатым изгибам, улыбался сквозь поцелуй, наслаждаясь каждым мгновением близости.       Купол тишины разбился в тот момент, когда с губ срывается первый несдержанный стон. Он усмехается куда-то в мою шею, будучи довольным тем, что я так остро реагирую на самые примитивные прикосновения. Подхватив мою правую руку, он стал медленно скользить губами вниз – от плеча к запястью, разворачивая кисть, открывая ладонь, бережно её сжимая, оставляя горячий поцелуй на выступающей косточке.       Но главное – это взгляд! Александр бросал на меня такие выразительные взгляды, от которых перехватывало дыхание, и тело, то сжималось, пугаясь страстных порывов, то расслаблялось в умелых руках. Густая полутьма, мерцающие влагой очи – сочетание сих вещей умопомрачительно!       В какой-то момент его пальцы приподнимают подол петтикота, скользят по обнажённым бёдрам – это действие неожиданно отрезвляет. Приподнявшись на перинах, я ощутимо надавливаю на плечи, ловко меняясь с Александром местами, оказываясь сверху.       Разорвав поцелуй, судорожно выдыхаю, стараясь сосредоточиться, хватая ртом прохладный воздух:       — А теперь поговорим серьёзно... – заявляю бескомпромиссно, как только противник был обездвижен; опустив правый локоть на его плечо, я подпираю кулаком подбородок, растягивая на губах интригующую улыбку, любуюсь замешательством, исказившим мягкие черты.       — Александр, молю Вас... – попросила я, обращая внимание возлюбленного на более серьёзные вещи – наши отношения. Кто знает, когда судьба предоставит возможность откровенно поговорить, к тому же, начатый в кабинете разговор себя не исчерпал. Для меня было важно узнать, чем руководствовался Александр, когда избирал меня в супруги. Он не единожды говорил о моих достоинствах: доброте, отзывчивости, искренности, но ведь эти качества присущи многим женщинам, в том числе его бывшей супруге, Елизавете Алексеевне, так чем же я лучше неё? Непонятно... Сможет ли он избежать прежних ошибок, если создаст семью с кем-то вроде меня? Сможет ли навсегда забыть о прошлом?       — Скажите, отчего Ваше сердце выбрало меня? Согласитесь, я имею право задать встречный вопрос, покуда в кабинете Вы пытали меня тем же... – рассказывая Александру о его пороках и достоинствах, я справедливо потребовала вернуть долг.       Ощутив, как влажные ладони замирают на бёдрах, до меня доходит, что он принимает вызов. Конечно, есть правда в том, что порой неудовлетворение потребностей приводят к самым непредсказуемым последствиям. Но Александр повёл себя, как настоящий джентльмен, не пытаясь возразить или перевести тему.       Коснувшись моего виска, он вынимает розовую камелию из волос, закладывая цветок себе за ухо, склоняя голову к левому плечу, в связи с чем стал выглядеть ещё умильнее.       — У меня было много женщин... – начинает сухо и с большой неохотой, стараясь не терять располагающего тона.       Мои глаза вспыхнули, а в груди забурлил каскад эмоций – от сладкого предвкушения до трепета, вызванного тем осознанием, что Александр согласился удовлетворить мою любознательность.       Он не делал секрета из своих связей, наверное, потому, что о них давно судачил весь Петербург. Порой мне становилось дурно при мысли, что в юности он волочился за каждой юбкой, но я успокаивала себя тем, что все эти салонные и альковные игры были для него не больше, чем средством оторваться ненадолго от главной страсти – политики.       Приметив мой детский восторг, Александр тихо смеётся, приподнимая голову и мимолетно целуя в губы:       — Вопреки пересудам, уверяю тебя: Je n'ai pas ete libertin... – зарывшись пятерней в мои волосы, он успокаивающе массирует кожу головы, словно подготавливая к некоему неприятному открытию: — Любовь настигала меня трижды за всю жизнь... Полагаю, тебе известно, о каких случаях пойдёт речь? – робкая улыбка служит доказательством его бережного отношения к моей натуре.       Бесспорно, я ревновала Александра к другим женщинам – ревновала, как Фурия, однако не к тем, кто делали его счастливым. Не к тем, кто подарил ему крупицу душевного спокойствия. Первая любовь, так или иначе, настигает каждого человека, поэтому ревновать к прошлому, с моей стороны, было глупо.       Тем не менее я решила уточнить:       — Третья, она же последняя Ваша возлюбленная – это я, осмелюсь предположить? – опустив взгляд, принимаюсь накручивать на палец тесьму, стягивающую вырез рубашки, испугавшись на мгновение, что не попала в тройку лучших...       — Разумеется, Mon Âme, – с жаром выдохнув, он оставляет короткий поцелуй на моей макушке, дабы я не забивала голову глупостями. И откуда только берутся все эти мысли?       Всё же по существу Александр в самом деле не был развратен. Сложись удачнее его жизнь, и, быть может, он бы вовсе не искал встреч с красавицами и не спешил бы пленять их сердца, чего достигал без особого труда, пользуясь чарами, которые были ему свойственны от природы. В свою очередь, это позволило прийти к очевидному выводу:        — Елизавета Алексеевна... Ей Вы обязаны первым сильным чувством? – спрашиваю напрямую, позволив себе забыть, что говорю об Императрице. Теперь, когда скандал с разводом немного улёгся, Александр боялся бередить старые раны: он помрачнел вдруг, как туча, плотно смыкая губы.       Он вполне мог отделаться коротким кивком и не вдаваться в печальные подробности, если бы только знал, что меня это успокоит. Рано или поздно нам всё равно придётся обсудить его первый брак, так зачем же откладывать?       — С Лизхен нас не в пору соединили обстоятельства... – беседы о бывшей супруге не приносили ему радости; голос стал звучать ниже, холоднее. Отвернувшись, он пытается скрыть проступившую на лице грусть, устремляя взор куда-то в пустоту: — Видит Бог, она напоминала ангела... В первую нашу встречу Лиз пленилась мной, как и я ею. В те далёкие лета меня прельщал ребяческий образ жизни, едва ли я сознавал, сколь важен статус супруги для женщины восприимчивого склада. И всё же романтическое воодушевление её быстро развеялось, сменившись чувством хотя и нежным, однако вовсе не страстным и, главное, лишённым того любовного обожания, без которого нет счастливого брака. Я чувствовал это. Сердце моё было уязвлено навсегда. Я видел, что любой кавалергард при дворе, в её глазах выглядел более мужчиной, нежели семнадцатилетний супруг, склонный к отроческим забавам, не сознающий своей ответственности как главы дома. Что я мог сотворить в этих обстоятельствах? Всякий раз, исполненный желанием поговорить начистоту, мне приходилось выслушивать взволнованный лепет. Она божилась, что сроду не взглянет на другого мужчину, что мои домыслы нелепы. Она лгала. Мне, человеку тонко чувствующему фальшь, она лгала в лицо, а после отчего-то рыдала, так, что при дворе все её жалели... Мне совестно говорить дурно о Лизхен. Мы были детьми и не понимали друг друга. Я благодарен Богу за её существование, но сердце моё впоследствии не дрогнуло ни разу. Полюбить супругу у меня не вышло, а ведь я пытался, в самом деле пытался... – не сдержав горестного вздоха, Александр жмурится, вытесняя из груди неприятные эмоции.       Я отчётливо ощущала боль, сидящую корявой занозой в его сердце. Временами раскаяние вздымалось волнами, обнажая дно души, и слёзы из голубых глаз лились рекой – несомненно, он оплакивал своё прошлое.       Уронив голову на грудь, я принимаюсь поглаживать возлюбленного по плечу, оставляя короткие поцелуи в разрезе рубашки, делая всё от себя зависящее, чтобы успокоить его. Я не знала, какие выводы делать, но результат несчастливого брака был налицо – Александр разучился доверять женщинам, окружая себя мелкими интрижками.       Не мне выступать судьёй в споре двух сердец, к тому же, Елизавета настрадалась не меньше. Кто бы что ни говорил, она навсегда останется для меня предметом преклонения – русской Императрицей, частью семьи Александра, его добрым ангелом-хранителем.       Екатерина Павловна рассказывала, что каждый раз, когда Александр возвращался к супруге, он не без удовольствия признавал, что она нежна, утонченна, умна, прекрасно образованна и что ни одна кокетка при дворе – ни при бывшем бабушкином, ни при его собственном, и в подмётки ей не годится. Но её достоинства не обольщали его, a охлаждали. Оставаясь с Елизаветой наедине, он не знал о чём с ней говорить – и скучал. Как бы он ни старался навести мосты между своим сердцем и сердцем супруги – всё было тщетно. Трагикомедия его семейной жизни, в конце концов, дала шанс взойти на сцену другой женщине, более подходящей на роль чарующей Сильфиды.       Именно о ней Александр поведал мне, когда пришёл в себя:       — Из уз несчастливого брака, полного взаимных упрёков, меня вырвала польская дива... – похвастался он, улыбаясь столь разительно и ярко, словно увидел любимого Наполеона, гуляющего без присмотра в саду. — О, Мари... И на смертном одре не забуду её дивных глаз и чарующего голоса... – как для человека, порвавшего связь с бывшей любовницей, Александр выглядел подозрительно счастливым. Он прямо-таки сиял, как Парижская иллюминация.       Боже, скорее бы уже все эти поляки вернулись на Родину – от них одни неприятности! Наморщив нос, я прекращаю ласкать его плечо, вслушиваясь в сердцебиение, которое, к счастью, осталось ровным.       Поэт Державин, воспевавший в былые годы Императрицу Елизавету в образе Психеи, воспевал также и Нарышкину в образе Аспазии. Он славил «огонь её очей» и «пышную грудь». Её туалеты, тщательно продуманные, обрисовывали стройный стан и подчеркивали ослепительную красоту лица. Она не носила драгоценностей и на придворных празднествах всегда появлялась в простом белом платье, ниспадающем мягкими складками. Вместе с тем за её прелестным внешним обликом скрывалась жажда наслаждений и убогий ум, чуждый серьёзным интересам.       Без сомнения, Мария Антоновна блестела в свете всем, окромя интеллекта. Недаром Жозеф де Местр, посол Сардинского короля, после нескольких минут общения с Нарышкиной, дал ей следующую характеристику: «Она не Помпадур и не Монтеспан, а, скорее, Лавальер, с той разницей, что она не хромает и никогда не пострижëтся в монахини». Эти слова, быстрее ветра разлетевшиеся по столице, дошли и до моих ушей, укрепив веру в пустую красоту польской казотки.       Так или иначе, для Александра эта женщина была лучиком света в кромешной тьме, о чём он поспешил напомнить:       — Мы жили, как муж с женой. Мари пробуждала во мне вспышки невиданной страсти... Рядом с ней я не стыдился ни слёз, ни сомнений. Помню, как однажды, в нашей маленькой комнатке, на Каменном острове, обустроенной специально под наши встречи, я писал Катó: «Счастье, которое я испытываю в моём гнëздышке, и Ваша привязанность – это всё, что украшает моё существование». Времена те были слáвны... Отрадно сознавать, что Мари любила меня, пусть и недолго... – открывая подробности своей интимной жизни с другой женщиной, Александр как бы демонстрировал мне своё доверие. Его откровенность, с одной стороны, угождала, а с другой, заставляла скрежетать зубами.       Я ведь понятия не имела, что он обустроил для Нарышкиной семейное "гнëздышко" и что проживал в её загородном поместье открыто на глазах у домочадцев! И это при том условии, что Нарышкина по сей день обладала неоспоримым преимуществом, каким пока что не обладала я; это преимущество помогало ей удерживать интерес Государя даже на расстоянии:       — Она подарила Вам дочь, если верить слухам, не так ли? – уточняю без особого интереса, распутывая шнуровку на горловине рубашки, силясь перебороть накатившее раздражение. В глубине души я была рада, что род Александра продолжится, пусть даже благодаря "этой женщине". Я не ревновала его к Елизавете, законной супруге, или к родной дочери, что выглядело бы совсем уж глупо, но всеми фибрами ревновала к Нарышкиной. Наверное, это оттого, что мне так и не удалось смириться с мыслью, что они прожили вместе долгих десять лет. Благо, сейчас Нарышкина путешествовала по Европе, а значит нескоро ещё появится на пути Александра.       — Слухи не лгут, сударыня, – легко сознаётся он, скользнув ладонями вверх по спине, ощутив, как напрягаются мои мышцы при упоминании ненавистного имени. — Девочку нарекли Софьей. Забавно, не находите? – улыбается так, будто в этом есть доля шутки. Здорово, конечно, что моё имя навевает ему исключительно приятные воспоминания, но лучше бы он промолчал!       Софья Нарышкина, как я слышала, часто болела, поэтому Мария Антоновна возила её по оздоровительным курортам. Тем не менее, Александр продолжал следить за судьбой девочки. Две другие дочки от Нарышкиной скончались в раннем детстве, так что Софья оставалась его любимой дочерью.       — Придёт время и этот ребёнок узнает правду о своём отце... – руки замирают на пояснице; Александр стискивает меня в крепких объятиях, желая ощутить поддержку. Приподняв голову, я встречаюсь с уверенным взглядом, понимая, что он настроен решительно. Поставив цель защитить единственное дитя, как надлежит поступать всякому родителю, Александр дал новый повод гордиться им. Сила его отцовской любви велика, а значит, наши общие дети появятся на свет в настоящей семье, с искренно любящими мамой и папой.       Мне казалось удивительным, что после десяти лет совместного сожительства, Александр не сохранил к Нарышкиной ни толики чувств... Когда-то весь двор гудел об их отношениях. В объятиях прекрасной и неумной польке он забывал всё: пышные церемонии и строгость придворного этикета, залы Императорского дворца, где его неотступно преследовала тень отца, жену, которая была рядом с ним в ночь убийства. Елизавета знает о нём всё, она, нравится ей это или нет, его сообщница и неотделима от его душевных мук. Только вдали от неё он мог стать другим. Новым человеком – человеком, не имеющим воспоминаний. Всё же Александр не совсем её оставил...        Он никогда не выбирал между двумя женщинами, а жил двумя, дополняющими друг друга жизнями. Но соединить эти жизни удалось лишь на склоне лет, когда он, наконец, позволил себе быть тем, кем всегда мечтал. Теперь он не разделял роли, сопоставляя желания частного лица, с возможностями главы государства. Если первый хотел признать дочь, рождённую от Нарышкиной, своей законной наследницей, другой должен был сделать для этого всё возможное. Если один мечтал жениться на фрейлине старшей сестры, второму оставалось смириться...       Идеальная гармония.       — Мари, грешным делом, выказывала трусость там, где хвалилась проявлять смелость и наоборот. Мы оба не шибко ценили нашу связь, то бранились, то мирились... Словом сказать, совсем извели друг друга, – голос Александра источал смирение, судя по всему, он ни о чём не жалел, принимая судьбу такой, какой она сложилась.       А после, избавившись от назойливых воспоминаний, бережно сжимает мои плечи, принуждая затаить дыхание, поскольку, кажется, собирался сказать нечто важное:       — С тобой, Софи, я узнал, что человека любят ни за что-то, а по родству души... – прижимая мою правую ладошку к груди, туда, где неистово билось сердце, он вновь переходит на шёпот. — Всё, что есть в тебе хорошего, всё нравится, и всё привлекает. Скажу напрямик, что превыше всех достоинств меня влечёт к тебе умение любить: то, как ты отзываешься о друзьях, с нескрываемым пылом, сердечным жаром, достойно уважения. Не единожды я помышлял о том, сколь счастлив будет тот мужчина, кто наречëт тебя своею женою. Мне улыбалось много разных дам: кроткие Ореады и сладкоголосые Сирены, но сочетание кротости и страсти – явление редкое... Оно есть в тебе, и я покорён этим. И всё же я люблю тебя не по какой-то особой причине, а потому, что ты находишься рядом. Ты существуешь – и мне уже хорошо... – томный вздох всколыхнул несколько прядок на макушке, ввиду чего я смущённо улыбнулась, в очередной раз почувствовав себя самой счастливой женщиной на свете. Из головы вылетают все думы: Нарышкина, Елизавета и прочие пассии Александра, не стоящие моих нервов... В уголках глаз собираются слёзы, которые капают на его грудь, и служат доказательством того, что моё сердце тронуто.       — Я сознаю, что Вы имеете в виду, Александр... – губы дрогнули, складываясь в нервную, но искреннюю улыбку. — Я питаю к Вам те же чувства, поверьте... Вы существуете – и этого уже достаточно, чтобы сердце рвалось из груди птицей... – взволнованная до глубины души, прячу заплаканное лицо на его плече, дрожащими пальцами стягивая рубашку, негласно давая понять, что он – мой!       — Верю, сударыня... Верю. – Александр лишь крепче обнимает в ответ, оставляя на виске смазанный поцелуй. — Ты открыта не на показ, а по своей природе. Я ценю это, Софи... Безмерно ценю, – едва ли он догадывался, какое впечатление произвёл последним признанием; терпкая, горячая страсть растеклась по венам. Больше всего на свете я хотела, чтобы он улыбался и был по-настоящему счастлив – для этого я буду стараться изо всех сил!       Это и есть настоящая любовь – преданность и забота о другом человеке. Всепоглощающая нежность наводняет душу; покрыв поцелуями тяжело вздымавшуюся грудь, стянутую белым льном, чувствую, как разум застилает непроглядный туман. Руки его возобновляют движение, поглаживая бока, ощущая лихорадочный пульс и мелкую дрожь нетерпения, которая постепенно передалась и ему.       Не теряя времени, он принимает сидячее положение, потянув меня за собой, перемещая ладони на лопатки, снимая бретельки петтикота и стягивая юбку через голову. Сидя на его бедрах, обвиваю руками шею, мечтая разорвать рубашку надвое, ибо сил терпеть уже не осталось.       Кто бы мог подумать, что столь долгий перерыв способен настолько обострить все чувства. Оставшись в хлопковом шмизе, я окончательно теряюсь в спектре навалившихся ощущений, что были сейчас расширены до невозможности, отчего уже не была уверена, что смогу подобрать правильное определение тому, что чувствую. Кажется, словно его губы стали ещё горячее и настойчивее, а кожа пахла так упоительно, что я сама тянусь к ней, жмусь ближе, оставляя влажные поцелуи, где только получается, сжимая в кулаках широкие подтяжки. Когда Александр целовал меня так глубоко и настойчиво, было ощущение, словно мучительная ломота в теле от всех этих семнадцати месяцев разлуки уступала место чувству глубокого довольства. И конечно же дикому желанию. Не приведи Господь нам ещё раз так надолго расстаться! Мысли уже вот-вот начинают уходить из-под контроля, и единственное на чём получается сфокусировать взгляд – голодный и жадный восторг, озарившей лик возлюбленного, от которого мутиться рассудок.       — Ты ведь подаришь мне сына, Mon Ange?... – выдыхает куда-то в мои волосы, бросая пылающий взгляд из под ресниц, и не дожидаясь ответа, припадает губами к шее.       — Сколько угодно, Государь... – жалостливо, умоляюще, как в последний раз: — Сына, дочь... Любой каприз... – прижавшись лбом к его лбу, затуманенным взором смотрю в потемневшие глаза, открывая рот, ловя шумный, тяжёлый вздох, слетевший с истерзанных губ.       В тот же миг он опрокидывает моё тело обратно на кровать. Мне нравилось жмуриться, дрожать от предвкушения дальнейших действий, нравилось чувствовать контраст холодных, лоснящихся простыней, процеживать потоки свежего утреннего воздуха сквозь плотно сомкнутые зубы и слышать треск стекла от порывов ветра за окном. Сейчас все мои ощущения – болезненное, уже невыносимое возбуждение, накрывшее меня с головой после его слов. Стремительно убегающее вперёд время, приближающее час разлуки, становится слишком мелочным, чтобы обращать на него внимание. То, что имело значение, становится несущественным. Но это маловажное всё же отзывается в груди уколом раздражения, заставляет содрогнуться, прокусить губу Александра в очередном поцелуе, когда за дверью раздаются посторонние голоса.       В кабинете что-то упало – эхо разносит этот шум под потолком.        Александр замер, интуитивно оборачиваясь на закрытые, но не запертые створки, в то время как я вздрогнула всем телом, окутанная колючим страхом. Чужая ладонь накрывает рот, препятствуя выходу испуганного вопля – ни охнуть, ни пошевелиться... Я дрожала, точно выброшенная на берег рыба, не в силах разбавить гнетущее безмолвие. Низ живота пылал огнём, пропуская по жилам волну вожделения, которая весьма быстро сменилась холодом.       Наклонившись, Александр шепчет на ухо что-то обрывистое: из всех слов, брошенных в порыве раздражения, я сумела разобрать всего одно ругательство – «Чёрт их всех дери!», пропитанное злостью.       Весь растрёпанный, помятый, он стремительно поднимается с кровати, жестом показывая, чтобы я оставалась на месте.       Трясущимися руками нащупав нижнюю юбку, прижимаю её к груди, прикрывая полупрозрачный шмиз, надеясь, что меня никто не увидит. Теперь, кажется, нашей идиллии пришёл конец... Александр не вернётся, это очевидно.       Застегнув жилет на все пуговицы и затянув горловину рубашки, он делает глубокий вздох, расслабляя мышцы лица, после чего резко отворяет двери, выскальзывая в кабинет. Там, на другом конце комнаты, стоял камердинер с идеально уложенными волосами, порхающий над чайным столиком. Но это был не камердинер Александра...       Увидев хозяина комнаты, мужчина почтительно кланяется, почти сразу же возвращаясь к прежнему занятию – раскладыванию салфеток и протиранию серебра.       — Доброе утро, Александр, – слышится до боли знакомый голос с дивана. Сместив взгляд в сторону, Александр видит Наполеона, сидящего в парадном кителе с золотыми эполетами, мирно попивающего утренний кофе из королевского фарфора.       Как всегда вовремя! Закрыв двери, златокудрый монарх тянется к армейскому галстуку, оттягивая ткань от шеи, чтобы стало привольнее дышать. В глазах Наполеона, неподвижных, сосредоточенных, мерцал знакомый огонёк – жажда вступить в бой, а вальяжная поза, говорила о том, что он чувствует себя, как дома. Собственно, он и был дома...        — Сир... – приветствует Александр незваного гостя, растягивая на губах приветливую улыбку. — Констант... – кивает в направлении молчаливого камердинера – безропотного спутника Наполеона, давно уже ставшего тому близким другом.       Сперва Александр хотел прочитать наглецу лекцию на тему "вторжения на чужую территорию без объявления войны", но в последнюю секунду передумал, смекнув, что корсиканца это позабавит.       Две недели он не мог заставить строптивого полководца вернуться к делам, отказаться от хандры или, по крайней мере, улыбнуться. Ровно до сего момента – почему-то именно сегодня Наполеон решил нанести ему ранний визит, забыв о том, что вчера здесь проходило свидание.       Стараясь сохранить на лице безмятежное выражение, Александр невозмутимо продолжает:       — Сир, который час, не подскажите? – намекнув оппоненту, что его появление, мягко говоря, несвоевременное, он, однако, не теряет учтивости.       Но "захватчик" сделал вид, что не заметил упрëка:        — Страшно поздно. Пять утра, – сухо бросает он, откидываясь на спинку дивана. Вместе с тем орлиный взор охватывает Александра целиком. Удивлённо приподняв брови, Наполеон замечает припухшие губы, непривычно растрепанные рыжеватые локоны, уложенные наспех, борясь с желанием сострить по этому поводу.       Александр знал, в каком положении находится, как знал и то, что корсиканец не постыдится прокомментировать его симпатичный "наряд". Отпрянув от дверей, он, как ни в чём не бывало, приближается к рабочему столу, снимая мундир, висящий на спинке кресла, набрасывая его на плечи.       Щёлкнув пальцами, Наполеон отсылает Константа прочь из комнаты, желая остаться с собеседником один на один.       — Александр, Вы не поверите, ко мне, кажется, вернулся политический аппетит... – объявляет он с гордостью, дождавшись, когда за камердинером захлопнется дверь. — Видите ли, я проснулся сегодня и...       — Ах, Вы проснулись?... – не удержавшись от едкой иронии, Александр удивляется, что Наполеон в принципе прикладывался сегодня к подушке. За минувший год он всего трижды видел, как тот отходит ко сну. В большинстве случаев Наполеон либо лежал с закрытыми глазами на походной кровати, либо дремал прямо за рабочим столом.       На очередной скользкий вопрос, он отозвался с привычной лёгкостью, не отвлекаясь от хода мыслей:       — Да, я проснулся и решил, что необходимо срочно отрепетировать пару актов из "Венской пьесы". Как видите, я принёс завтрак в надежде разделить его с Вами. Прошу расценивать сей жест, как попытку искупить вину за доставленное неудобство. Единственное, чего я не учёл – количество столовых приборов... – обратив внимание на запертые двери, Наполеон прямо даёт понять, что осознаёт щепетильность ситуации. — Завтракать, как я понимаю, нам предстоит втроём? – вопрошает с тонкой улыбкой, принуждая Александра испытать мимолётную растерянность, в частности от того, что забыл вытащить камелию из волос. В силу плотного рабочего графика, Наполеон позволял себе время от времени совмещать любовь с политикой. Бывало, он встречал рассвет в компании доверенных лиц и "поклонниц" – из тех, кто оставался ещё с ночи; за его столом всем хватало места.       К моему облегчению, Александр не собирался перенимать эту жуткую привычку, ибо жизнь научила не выставлять счастье напоказ. Он также понимал, что роль фаворитки не годится для женщины моего склада. К тому же, воспитание русской дворянки, даже если бы я захотела, не позволило бы мне пасть так низко – открыто сидеть с любовником и его другом за одним столом. Александр, любивший пощеголять рыцарским поведением, в том числе перед самим собой, чувствовал себя обязанным защитить честь возлюбленной дамы, а потому мягко возразил:       — Вдвоём, Сир. Нам предстоит завтракать вдвоём, – и вновь обольстительная улыбка, скрывающая напряжение.       Собравшись духом, придерживая мундир на плечах, он вновь сходит с места, приближаясь не к Наполеону, внимательно отслеживающему каждое его движение, а к безупречно убранному столу. Сердце растаяло при виде любимых блюд: зелёного чая, употребляемого по обыкновению с густыми сливками, и румяных гренок из белого хлеба.       Оказывается, Наполеон, даже будучи в меланхолии, не забыл о его гастрономических предпочтениях, сложившихся во многом благодаря строгой диете. Император Французов в свою очередь предпочитал на завтрак сытные, но простые блюда: яйцо пашот, чечевица и кусок отварной говядины – вот блюда, которые Александр увидел на столе. Сервировку разбавили яркие фрукты, нарезанные тонкими ломтиками, разложенные веером на высоком хрустальном блюде. Вытянув камелию из золотистых локонов, он опускает цветок на середину блюда, дополняя пёструю композицию, а после, сорвав виноградину с грозди и отправив её в рот, кивает собеседнику, выражая признательность за заботу.       Наполеон красноречиво разводит руками:       — Должен заметить, дорогой друг, что любовь премного Вас украшает... – поздравив союзника с личной победой, корсиканец поднимается на ноги, бодрым шагом пересекая комнату, возвращая чашку кофе на стол, хлопая собеседника по плечу.       — Вы так считаете? – придержав край мундира, чтобы не свалился на пол, Александр награждает оппонента мягкой усмешкой, потупив очами в пол, бессознательно наслаждаясь излишним вниманием к своей персоне. Ему нравилось принимать комплименты, пусть даже не совсем корректные – Наполеон знал об этом, и не чурался порой манипулировать настроением уветливого друга. Теперь Александр уже точно на него не злился.       — Уверен, – чётко и без всякого намека на лицемерие. — А теперь вернёмся к делам. Полагаю, от Вас не укрылось, что я обеспокоен вопросом внутренней безопасности... Причём настолько, что в Вену, друг мой, Вы поедите один, – Наполеон ликовал, видя, что его труды по увещеванию Александра в любви не прошли даром. Он не мог не заметить все эти прекрасные цветы, украшавшие залу, и был искренне рад, что любовные утехи дают союзнику дополнительный стимул к жизни, однако забрасывать обязанности он не позволит. Любовь ночью, днём служба – всё по-честному. Мировая история ждать не привыкла – отставший никогда её не догонит.       Они оба спасли друг друга. Спасли не только от смерти, но и от многого другого, что принято называть "превратностью судьбы".       Александр вдруг вспомнил, сколько всего хотел обсудить с Наполеоном, сколько тревог лежало на сердце... Вопрос безопасности волновал его не меньше, ведь рано или поздно придётся возвращаться в Петербург... Там, на сцене придворного театра, опасно не меньше, чем в Вене. С недавнего времени, Александр стал получать тревожные донесения от тайной полиции о наличии в армейских кругах тайных обществ, в которых состоят даже некоторые из его адъютантов:       Князь Волконский встречается с Бенжаменом Констаном и мадам де Сталь; прапорщик Никита Муравьёв свёл дружбу с Сийесом и аббатом Грегуаром; ротмистр Лунин наносит визиты Сен-Симону. Наконец, немало его офицеров введены во Французские масонские ложи. Терпимость и свободомыслие, которые они там находили, ошеломляли их. Члены этих тайных обществ, будь они роялистами, бонапартистами или республиканцами, были воодушевлены общими идеалами человеколюбия и уважением к личности. Страшно представить, что случится, когда все эти люди вновь окажутся в реалиях крепостнической России...       Солнце уже полностью показалось миру, расцвечивая горизонт розовато-персиковым заревом, предвещая тёплый погожий день. Оба Императора сели за стол: и пока Наполеон тараторил что-то о Конгрессе, угрозе русско-французскому союзу, а Александр, смеясь, успевал вставлять короткие комментарии, мне, сидевшей на кровати в спальне, приходилось судорожно размышлять о двух вещах: как незаметно покинуть комнату, и главное, как вернуть платье, оставшиеся на полу подле рабочего стола.       Плюхнувшись в ворох холодных подушек, закрываю лицо ладонями, приходя к осознанию, что застряла здесь надолго. В наличии оставался чёрный ход, через который ходила и выходила прислуга. Вот только бегать по коридорам Тюильри в нижнем белье – не самая благоразумная затея...

 ⊱⋅ ──────  • Примечание •  ────── ⋅⊰

Отрывок из дневника А.И. Михайловского-Данилевского, который приводит рассказ И.И. Дибича об Александре I.

      «Вот что мне сказывал фельдмаршал граф Дибич: "Первоначально моё воспитание на счёт религии, – сказал мне однажды император, – было весьма пренебрежено; Лагарп воспитывал меня в духе своего века, и я был, как и все современники, не набожен, один человек переменил в сем отношении мой образ мыслей. <...> Меня спасло, – присовокупил государь в сем разговоре, – что я не был развратен (je n'ai pas été libertin), хотя я любил и люблю всей душою Нарышкину, в чем я искренно каюсь."».

Письмо Александр I Великой Княгине Екатерине Павловне. Без даты. Приблизительно конец 1805 – начало 1806 гг. (сразу после рождения Софьи Нарышкиной)

      «Я нахожусь "дома", пишу Вам, а моя подруга и мой ребёнок Вам кланяются и благодарят Вас за память… Счастье, которое я испытываю в моём гнëздышке, и Ваша привязанность – это всё, что украшает моё существование.»

⊱⋅ ────── • Рубрика • ────── ⋅⊰

«Мода и быт»

🌿 К сожалению, обстоятельства раннего подъëма героини, вкупе с ограниченным временем Александра, не оставили возможности рассказать об уходе за лицом, который был и остаётся индивидуальным для каждой девушки. Но можно сделать это сейчас!) 😍 В XIX веке удешевление газет и изобретение модных журналов предоставили аптекарям больше возможностей для рекламы своих товаров. Газеты того времени полны рецептов самых удивительных средств от всех недостатков кожи. На самом деле многие из этих продуктов были смертельны, поскольку содержали такие ядовитые вещества, как свинец и ртуть. Начнём с безопасных средств: «Молоко розы» Одним из наиболее эффективных продуктов, который действительно выполнял некоторые из своих обещаний, было «Молоко розы» Уоррена и Россера. В рекламе 1819 года его называли «самым восхитительным косметическим средством в Европе» и далее говорилось, что «его настоятельно рекомендуют не только владельцы, но и большинство выдающихся женщин для очистки и сохранения кожи, а также для придания ей свежести. Цвет лица деликатно светлый и красивый: он полностью удаляет покраснения, солнечные ожоги и веснушки». Продукт середины восемнадцатого века, он, как ни удивительно, не содержал никаких вредных веществ, таких как свинец или ртуть, столь преобладавшие в косметических продуктах той эпохи. Рецепт таков: «Две унции розовой воды, чайную ложку масла сладкого миндаля и двенадцать капель винного камня нужно положить в бутылку и хорошо встряхнуть, пока всё не смешается». Сочетание розовой воды и миндального масла, которые до сих пор широко используются в современной индустрии ухода за кожей и известного своими целебными свойствами, сделало его хорошим средством для сухой и нормальной кожи. Масло винного камня (винный камень — это кристаллический осадок, выпадающий при производстве вина, сырьё для производства винной кислоты.) Винный камень служил хорошим консервантом, и хотя Розовое молоко продукт на масляной основе, он всё равно имел довольно ограниченный срок хранения, поэтому его следовало хранить в прохладном тёмном месте, чтобы предотвратить преждевременное прогоркание масла. Выдержка из журнала: «Опыт более чем полувека и общее одобрение взыскательной публики оправдывают детали тех замечательных качеств, которые придали «Розовому молоку Уоррена», приготовленному Ричардом Россером, характер самой восхитительной косметики в Европе. Его настоятельно рекомендуют не только владельцы, но и большинство выдающихся женщин для очищения и сохранения кожи, а также для придания лицу деликатно-белого и красивого цвета: он полностью удаляет покраснения и веснушки. Приготавливается Ричардом Россером и продаётся с парфюмерного склада Уоррена и Россера по адресу Скиннер-стрит, 5, Сноухилл, и в их магазине по адресу Иуикстрит, 20, Голденсувер. Розничная, оптовая и экспортная элитная парфюмерия.» – Реклама «Таймс», 9 марта 1819 г. Оригинал: [Warren and Rosser's Milk of Roses The experience of more than half a century, and the general approbation of a discerning public, justify the details of those admirable qualities which have given to Warren's Milk of Roses as prepared by Richard Rosser, the character of the most delightful cosmetic in Europe. It is highly recommended, not only by the proprietor, but by most females of distinction, for clearing and preserving the skin, and for rendering the complexion delicately fair and beautiful: it entirely removes redness, suburn and freckles. Prepared only by Richard Rosser; and sold as the perfumery warehouse of Warren and Rosser, 5 Skinner street, Snowhill, and at their shop, 20 Eawwickstreet, Goldensuware. Superior perfumery retail, wholesale and for exportation. Advertisement The Times, March 9. 1819] «Олимпийская роса» Одним из самых известных лосьонов была «Олимпийская роса», также известная как «Греческая цветочная вода». Его одобряли знаменитости того времени, такие как Мария-Антуанетта – Ссылка 1. К сожалению, рецепта этого средства в открытом доступе нет. Но, поскольку «Олимпийскую росу» также называют ароматизатором или духами, мы можем сделать вывод, что этот лосьон на самом деле является тоником для лица. Основным ингредиентом, вероятно, будет Розовая вода, которая является хорошо известным вяжущим средством и помогает закрыть поры, делая кожу более гладкой. Выдержка из журнала: «Женщинам рекомендуется Олимпийская роса, или Крецианская цветочная вода, поскольку это единственное обнаруженное средство, которое эффективно очищает кожу от веснушек, прыщей, загара и любых дефектов, мгновенно разглаживает морщины и придаёт лицу красоту. Это очаровательное изделие не только используется по всей Европе в качестве косметического средства дамами (и джентльменами после бритья), но и повсеместно используется в качестве парфюма для носового платка» – General Evening Post — 1 мая 1784. (Оригинальный фрагмент доступен по указанной выше ссылке) Лосьон «Дания» Этот лосьон существовал с начала XIX века. Но рецепт его периодически видоизменялся. Главные составляющие – молоко или сливки, и семена некоторых овощных культур. «Дания» был очищающим средством. В книге «Туалет здоровья, красоты и моды» от 30-ых годов, есть его рецепт: «Возьмите в равных частях цветы фасоли и воду из-под четырёх холодных семян, а именно: тыквы, дыни и огурца, и свежие сливки; взбейте всё вместе, добавив достаточное количество молока, чтобы приготовить средство для умывания, которое можно нанести на лицо» – The Toilette Of Health, Beauty, And Fashion', published by Allen & Ticknor, 1834. Recipe for Denmark Lotion. («Туалет здоровья, красоты и моды», опубликованный Allen & Ticknor, 1834 г. Рецепт лосьона «Дания») Оригинал: [Take equal parts of bean-flower, and water of the four cold seeds — namely, of pompion, melon, cucumber, and gourd, and of fresh cream; beat the whole up together, adding a sufficient quantity of milk to make a wash, which apply to the face] А теперь не самые безопасные средства: «Цветение Нинон» Если «Олимпийская роса» была довольно безобидным продуктом, то этого никак не скажешь о «несравненном» лосьоне «Bloom de Ninon», который его создатели рекламировали как «превосходящий всё, что когда-либо было обнаружено, в плане придания коже невероятной мягкости, гладкости и красоты». По мнению создателей он удалял веснушки, следы от прыщей, чёрные точки и многое другое. Как уже говорилось выше, активными ингредиентами многих косметических средств по уходу за кожей был свинец. «Bloom de Ninon» содержал в себе опасную дозу свинцовых белил. Но, каким бы токсичным ни был этот лосьон, он оставался популярным на протяжении всего столетия. Во времена Регентства его продавали за 4 шиллинга, что, несомненно, приносило владельцу хорошую прибыль, поскольку, по оценкам врачей, изготовление лосьона стоило около одного пенни. Выдержка из журнала: «Нежный цвет лица – несравненное Цветение Нинон де Л'Энкло, превосходящее всё, что когда-либо было обнаружено, в том, что делает кожу невероятно мягкой, гладкой и красивой. Его чудесный эффект в удалении веснушек, подкожных червей и т. д. справедливо даёт ему право на то предпочтение, которое так долго оказывали ему самые элегантные красавицы нашего королевства. Он особенно рекомендуется для рук, так как придаёт им мягкость и белизну, превосходящую всё, что продаётся для аналогичных целей. Продаётся только мистером Голдингом, Корнхилл, 42 года; г-н Овертон, Бонд-стрит, 47; г-н Райт, Проход Уэйда, Бат; и мисс Григсон, Ливерпуль; в бутылках по 4 шиллинга каждая». – Advertizement in The Times April 12.1805. (Реклама в «Таймс» от 12 апреля 1805 года.) Оригинал: [Delicacy of Complexion – The incomparable Bloom of Ninon de L'Enclos, superior to any thing yet discovered for rendering the skin soft, smooth and beautiful in the extreme. Its wonderful effects in removing freckles, morphews, worms, &c, justly entitle it to that preference so long bestowed on it by the most elegant beauties in this kingdom. It is particularly recommended for the hands and arms, bestowing on them a delicacy and whiteness, superior to any thing vended for similar purposes. Sold only by Mr Golding, 42 cornhill; Mr Overton, 47 Bond-street; Mr Wright, Wade's Passage, Bath; and Miss Grigson, Liverpool; in bottles 4s each] «Лосьон Гоуланда» Во времена Регентства лосьон Гоуланда, возможно, был самым известным. Производился Макдональдом, Гумбертом и компанией. Он предназначался не для повседневного использования, а для борьбы с внезапными высыпаниями на коже, солнечными ожогами и аллергией. Журнал «Современная медицинская практика» так объясняет его формулу: «Средством, часто используемым женщинами, страдающими высыпаниями на лице, является лосьон Гоуланда, основой которого является оксимуриат ртути или суперацетат свинца; но это опасное средство. Не рекомендуется для применения в течение любого периода времени». – The Modern Practice of Physic by Robert Thomas, published 1813 г. («Современная медицинская практика» Роберта Томаса, опубликованная в 1813 году.) Оригинал: [A remedy much employed by women who are troubled with eruptions in the face is Gowland's lotion, the basis of which is the oxymuriate of mercury or superacetate of lead; but it is a hazardous application when continued for any length of time] Перевод на русский вышел немного кривым, так как автор не владеет иностранными языками 🥲 Поэтому пришлось переводить через Google. По этой причине я вставила оригинальные выдержки, чтобы Любезный Читатель увидел информацию в правильном свете. Надеюсь, что я ничего не напутала в ходе редактуры. Не смотря на стремительно развивающуюся индустрию красоты, девушки в те лета не пренебрегали домашними средствами. Перед нанесением макияжа кожу охотно протирали тоником из экстракта бузины, который обладал вяжущим эффектов, разгонял кровь и чуть подтягивал кожу. Далее шёл какой-нибудь крем или лосьон, по типу «Молоко розы». Перед сном использовали лосьон из овсянки – воду из под овсянки выдерживали несколько дней, после чего пускали в дело. Маски из красной и белой глины весьма быстро завоевали любовь благородной публики. Некоторые косметические средства выливали на марлю, пропитывали её, как, например, делали с клубничной эмульсией, и клали на очищенное лицо. В качестве скрабов использовали перетёртые семена злаков. 🌿 Екатерина Великая не отставала от подданных и всегда отслеживала новинки тогдашнего бьюти-мира. Она предпочитала маски из капустных листьев и яблочного пюре, и каждое утро протирала лицо кубиком льда. Когда юная принцесса Фредерика только приехала в Россию для того, чтобы выйти замуж за наследника престола, с ней случилось несчастье: её вдруг всю обсыпало прыщами. За лечение невесты будущего царя взялся доктор Бургав: «Он вытащил из кармана маленький пузырёк талькового масла и велел мне капнуть одну каплю в чашку воды и мочить этим лицо от времени до времени. Действительно, тальковое масло очистило мне лицо, и дней через 10 я могла показываться» – из мемуаров Екатерины. Когда прыщи прошли, появился загар – следствие долгих прогулок на свежем воздухе. Тут уж за дело взялась Елизавета Петровна: «Действительно, она [Елизавета] тотчас же прислала мне пузырек, в котором была жидкость, составленная из лимона, яичных белков и французской водки; она приказала, чтобы мои женщины заучили состав и пропорцию, какую нужно положить; несколько дней спустя мой загар прошел, и с тех пор я стала пользоваться этим средством». – из мемуаров Екатерины. Императрица тщательно следила за гигиеной полости рта и, возможно, пользовалась зубной щёткой, о пользе которой в то время ещё шли споры. К примеру, просветитель А. Н. Радищев критиковал зубную щётку, считая, что женщины просто «сдирают лоск» с зубов, и делают это не от большого ума. Однако в начале XIX века зубной щёткой пользовались уже повсеместно. Зубную щётку Наполеона можно увидеть по Ссылке 2. В завершение хочется сказать, что в Наполеоновскую эпоху отмечен стремительный рост количества журналов. Промышленная революция привела к расширению среднего класса, и вместе с тем появилось множество литературы по этикету, изданий о красоте и моде, которые помогали людям свыкнуться с их новым социальным положением. В середине века достаточно много модных журналов были нацелены на средний класс и содержали в себе советы по устройству жилища, медицине, кройке и шитью, рекомендации к ведению домашнего хозяйства. Но это лишь одна сторона медали. В то же время промышленная революция породила грязь и нищету. Как говорится, чем дальше в лес, тем больше дров. Вспышки эпидемий в рабочих кварталах по всей Европе, в конце-концов, сделали возможным появление такого массового заболевания, как чахотка – настоящий бич тогдашней современности. Так возник тренд на «измождëнный чахоточный вид», ставший уже чем-то культовым. Впрочем, как говорит Леонид Каневский: «Это уже совсем другая история» 😅 Спасибо за Внимание!) 💜❤💜❤