Александрия

«Семья — это очень серьёзно, семья заменяет человеку всё. Поэтому, прежде чем завести семью, необходимо как следует подумать, что для вас важнее: всё или семья.» Фаина Раневская.

      Летом обстановка в беснующемся Париже переменилась: внезапно наступила тишина. Французские дипломаты готовились к выезду в Вену – Родину Рождества, Моцарта и одной из самых могущественных королевских династий в истории – Габсбургов.       Александр был страшно занят первый месяц: большая часть русской армии готовилась к возвращению на Родину, правда, в основном лишь офицерский состав. Рядовые же, состоящие сплошь из крепостных крестьян, ударились в бега. Старики унтер-офицеры и простые солдаты мечтали остаться во Франции... Они уходили к фермерам, которые не только хорошо им платили, но и сватали за них своих дочерей. Хоть Александр учинил комиссию по розыску непокорных, тем не менее, поиски затягивались с каждым днём: французы не выдавали русских беглецов, для которых жизнь на чужбине оказалась стократ приятнее жалкого существования в крепостной зависимости.       Великий Князь Николай Павлович, напротив, рвался в Россию всей душой, но Александр не дозволял уезжать. Почему, Николай не знал, и не привык задавать лишних вопросов. Ему хватало уже того, что так велел Государь.       В силу своего скромного статуса, на правах всего лишь третьего принца, он неотлучно пребывал в Елисейском дворце. Не питая интереса к политическим склокам и светским раутам, где всегда было шумно и много народа, Николай лелеял надежду узреть Париж, свободный от масс: в глазах уже рябило от бесконечной кутерьмы и пьяных окриков, раздававшихся на Елисейских полях с ночи до утра.       За четыре месяца, проведённых в столице свободолюбивой нации, Великий Князь почти привык к разговорам о гражданских идеалах; научился терпеть беспардонных, назойливых французов, которые позволяли себе нарушать интимное расстояние, приближаясь ближе положенного; привык, что монархию здесь практически ни во что не ставят.       В его душе боролось два начала – здравомыслие и первородная царственная натура. Гуляющие по столице устные свидетельства казни королевской четы бередили рассудок и вместе с тем, подталкивали к размышлениям... На ум напрашивались параллели: Николай примерял события Французской революции на Россию, где всё представлялось хрупким и уязвимым, будто сделанным из бумаги.       Пётр Великий создал уникальный проект – чертёж могущественной державы, Екатерина Великая отчасти воплотила этот проект в жизнь, создала макеты домиков, нарисованных когда-то на Петровской карте, однако наполнить декорации жизнью так и не удалось...       В России всё было "по форме", и практически ничего "по существу".       Этим вечером Николай находился в Большой гостиной. Сквозь высокие окна струилось закатное Солнце; рыжеватые лучи освещали мольберт, за которым Великий Князь частенько коротал свободное время. Среди готовых работ, разложенных рядом на столе, создаваемых в течение трёх последних месяцев, встречались самые разнообразные сюжеты. Николай предпочитал работать карандашом, он любил рисовать городские кварталы: стройные линии Петербургских каналов и гранитные мостовые, походившие более на чертежи талантливого архитектора, нежели на "живые" картины.       Не меньшее наслаждение приносило воссоздание разводов караулов и элементов торжественных парадов, устраиваемых еженедельно русским Императором для развлечения Парижской публики. Императором? Да нет же... Родным старшим братом. Все, в чьих жилах течёт голубая кровь, в той или иной мере обречены на одиночество. Николай любил свою семью, но был вынужден мириться с издержками царской жизни, диктовавшей особые правила поведения с близкими. Видеть в членах семьи высокородную сдержанность было иной раз невыносимо...       В свои неполные осьмнадцать лет Великий Князь пристрастился к уединению и даже стал находить в одиночестве некоторую прелесть. Домашний очаг и узкий круг доверенных лиц – вот та мечта, к которой он стремился. Елисейский дворец, казавшийся ему вначале пустой могилой, со временем превратился в уютную обитель, где его не тревожили без необходимости.       Пить вечерами чай, рисовать и наблюдать с балкона за жизнью казаков, чьи палатки рассыпались по всей территории Елисейских Полей – есть то немногое, ради чего Великий Князь готов был сражаться с сотней неприятелей, если бы те вознамерились вдруг отнять у него этот маленький островок счастья. Младший брат Михаил сопутствовал ему во всём – рядом с ним Николай чувствовал себя непобедимым и, конечно, не таким одиноким...       На его мольберте вырисовывалось сегодня нечто странное: не каре гвардейских корпусов и не городская перспектива с видом на безмятежную Неву, а женская фигура, облачённая в военный мундир. Мысль о возможном браке с Прусской принцессой, которую Николаю представили на пути во Францию, терзала сердце, внося хаос в размеренную картину жизни.       Шарлотта Вильгельмина была младше его на два года – юная, очаровательная особа, нежная и хрупкая, точно белая роза: за то короткое время, что они виделись, находясь в окружении делегатов от обеих стран, Николай успел проникнуться теплом к представительнице рода Гогенцо́ллернов, найдя её весьма славной, но не более того. Как и многие юноши его возраста, он не горел желанием связывать себя узами брака: рано ещё, да и незачем пока. Свадьба рушила планы на уединение; женившись, он угодит в ловушку. Благоприятные перспективы, путь к которым открывал брак, отнюдь не радовали, но это было важно для Александра, торопящегося закрепить за ним, Николаем, почётные обязанности члена королевского дома.       Женитьба – возможность расширить его владения до размеров семьи.       Женитьба – повод даровать ему собственный двор, назначить личного гофмейстера и гофмейстерину жене.       Женитьба – способ окончательно ритуализовать жизнь царственного наследника, уподобить её императорской.       Потому что женатый человек – совершенно иное, чем холостой. Представитель августейшего рода, возможный претендент на царство, пусть и третий в очередности, не может быть холостым, не может не быть инициированным. Это не сравнится с крестом на груди или Великокняжеской лентой, брак – куда более значимый атрибут власти.       У Николая не было причин не доверять гуляющим в Петербурге слухам, подтверждённым, к тому же, младшей сестрой, Анной Павловной, с которой состоял в тесной дружбе. В одном из писем Аннет сообщала, что Александр приметил себе невестку ещё в тринадцатом году, когда останавливался проездом в Силезии. Сомнений не осталось – брачная интрига приведена в действие.       Вопреки насущной необходимости сохранять хладнокровие, мысли сами ложились на мольберт, обретая черты абстрактной женщины. Николай пытался заключить их в привычные для себя формы, замаскировав образом кавалергарда, но не мог, столкнувшись в конечном итоге с необычным вопросом: отчего русские женщины не носят мундиров? Им ведь так к лицу...       Сам он редко позволял себе пренебрегать ношением униформы. Лишь в поздний час, такой, как этот, когда камердинер докладывал, что с визитами на сегодня покончено, узкий мундир соскальзывал с плеч, и Князь оставался в одной жилетке, не стесняющей дыхательные пути – совершенное удовольствие.       Однако на сей раз судьба решила преподнести Николаю сюрприз в лице русского Императора, тайком приехавшего в Елисейский дворец проведать скучающих затворников.       Внося последние штрихи в уже сложившийся к настоящему моменту рисунок, Великий Князь хотел было отложить грифель и отступить назад, дабы взглянуть на работу под другим углом, когда дверь за его спиной неожиданно отворяется, впуская в гостиную порыв ветра, что гулял вечерами в коридорах дворца.       Николай оборачивается: стиснутый карандаш тяжелеет, кисть правой руки медленно опускается, будто скованная массивным наручником, безвольно вытягиваясь вдоль стройного туловища.       — Ваше Величество?.. – в голосе скользит досадная растерянность, испуганный взгляд мечется к «Оттоманке» возле окна, на которой покоился снятый мундир. — Приветствую Вас, Государь. Прошу простить, я выгляжу не так, как следует... Мне не доложили о высочайшем визите. – Опустив карандаш в медный кувшин на столе, он поспешил исправить оплошность, отправляясь за униформой, в сердцах ругая камердинера, проглядевшего появление августейшей персоны.       Император улыбнулся, одобрительно кивнув, с интересом наблюдая за метаниями брата: выправка, осанка, рост – Николай был сложен на редкость гармонично, что называется, на загляденье. Высокие ботфорты подчеркивали стройность тела, визуально вытягивая крепкий, в меру мужественный стан.       Что до самого Александра, то он разделся ещё на входе. Поэтому всё, что оставалось теперь сделать – стянуть перчатки и заткнуть их за офицерский пояс. На самом деле для него не играло роли, ходит брат по дому в мундире или нет, главное, чтобы тот чувствовал себя комфортно.       Развернувшись боком к парадным дверям, Николай втискивает левую руку в узкий рукав, и Александр вдруг вспоминает о бабушке, обладательнице такого же строгого "точёного" профиля – подобного носа в их семье ни у кого больше не было. Августейший знал, что если приставить к лицу брата Екатерининский рубль с портретом Императрицы, то отличий не сыщется, разве что у бабушки на голове будет парик, а у Николая – шляпа.        «Не из родни, так в рóдню», как говорится...       — Не извиняйтесь, Cher Ami, я намеренно не прибегнул к докладу. Мне хотелось удостовериться, что моим братьям оказывают все надлежащие их статусу почести. Внеплановая проверка, если будет угодно... – попятившись к двери, Александр плотнее прикрывает створки.       На душе Благословенного всё это время лежал камень. Приближалась дата отъезда в Петербург, где давно уже назревал конфликт между образованной частью населения и самодержавием в целом. Казалось, разрешить ситуацию бескровно мог лишь подкуп – золотые военные трофеи, которые кровь из носу требовалось добыть в ходе переговоров в Вене. А сделать это было непросто.       Екатерина Павловна умудрилась оборвать последние связи с Лондоном, сделавшись врагом принца-регента, так что теперь англичане сделают всё возможное, чтобы Россия провалилась на дипломатическом поприще.       В такие моменты Александр остро нуждался в поддержке близких. Жаль только, что круг доверенных лиц редел год от года. Родная мать давно перестала быть для него опорой. Като занималась устройством личного счастья и зачастую пользовалась царской милостью, как разменной монетой, а друзья... Тех и подавно нет: они не спешили доверять Александру. Слишком много воды утекло с той поры, как развалился Негласный Комитет.       Младшие браться оставались единственными, кто сохранил чистоту души и крепкую к нему привязанность – Александр доверял им безоговорочно; в их компании он отдыхал, не играя масками, оставаясь сами собой, таким, каким сотворил его Господь.       — Право, не стоило беспокоиться, Государь... – молвил Николай с невероятным спокойствием: — Наша свита безупречна. Благодаря заботе Вашего Величества мы имеем возможность выбирать лучших слуг. – Гордо вскинув подбородок, он бьёт каблуком о каблук, представляясь по форме.       Когда Александр был на его месте, он трепетал перед взорами августейших персон, особенно перед отцом, угодить которому было практически невозможно. Стократ легче – улыбаться Екатерине, и чуть сложнее – разыгрывать сыновью кротость; выслушивать причитания родной матери, сознавая, что ничем не можешь ей помочь...       Николай был другим – честным, смелым, лучше Александра в главных человеческих качествах, чем вызывал безмерное к себе уважение.       — Très bien. – Одарив брата искренней улыбкой, какую доводилось видеть не многим, Александр уничтожает оставшиеся расстояние, опуская руки на плечи Николая, любуясь его безупречным внешним видом: белизной лица и дивным оттенком бледно-голубых глаз.       — Позвольте же и мне поприветствовать Вас, дорогой Ника, и выразить сожаления, что не навещал охотно. К своему стыду я работаю без оглядки на время, рутина поглотила меня совершенно. Впредь обещаю уделять больше внимания нашей семье, – посчитав важным извиниться за длительное отсутствие, Александр спускает ладони на предплечья, желая сломать внутренние противление Николая – границы, которые мешали сблизиться, этикет, держащий в узде его истинные помыслы и действия.       Сам Александр мог только мечтать услышать от отца подобные слова. Покойный Павел был человеком требовательным. Бесспорно, он знал, как приласкать впечатлительного сына и проявить о нём заботу, но делал это в своеобразной форме и редко, да так, что Александр впадал в ступор каждый раз, когда видел на его устах улыбку, каким-то чудом появляющуюся при самых неожиданных обстоятельствах.       Александр не хотел подражать поведению предшественника. Он стремился, прежде всего, к тому, чтобы стать хорошим братом для этих детей, и только потом Императором.       — Я не вправе таить обиду, Государь. Вы главная персона во Франции после Наполеона и потому обременены множеством неотложных дел. – К политическим издержкам Великий Князь относился спокойно. Роль Императора – главная роль в стране; она практически не оставляла времени на приобщение к семейному быту. Николай понимал это лучше других – в детстве графиня Ливен подвергала царского питомца суровой дрессуре, поэтому правила хорошего тона, так называемые внутренние законы династии, регламентирующие отношения членов семьи друг с другом, он вызубрил как «Отче Наш».       Но Александр своим неординарным поведением частенько ставил окружающих в неловкое положение: Николай видел, что по большому счёту августейший чурается протокола и ведёт себя так, как ни один монарх в Европе не повёл бы, исповедуя принципы свободного человеческого общения. Как буржуа. В свою очередь царевич чувствовал удавку на шее – невидимую цепь, которая тянула назад всякий раз, когда он пробовал с неё сорваться. Отрешиться от мысли, что твой старший брат является Государем могущественной державы, было сродни безумию. Как бы Николай ни тянулся к нему навстречу, в глубине души сидел страх сломать что-то очень важное, некий конструкт, отвечающий за расстановку фигур на шахматной доске.       Александр располагающе улыбнулся:       — Помимо Императорского венца, Господь возложил на меня обязанности главы рода: мой долг заботиться о Вас... Одна минута, проведённая в Вашем обществе, заменяет мне месяц уединённого покоя. Моя отрада – это Вы, Mon cher frère... Иного счастья не ищу. – Он считал, что поступает правильно, ибо монарх обязан ориентировать общество. Если бы каждый дворянин начал заботиться о ближнем без оглядки на своё высокое положение, тяжёлая атмосфера в столичных кругах развеялась бы как по волшебству.       Николай смотрел на брата с благодарностью:       — Семья также представляет для меня наивысшую ценность. Прошу не сомневаться в подлинности оных чувств. – Его губы дрогнули, приподнимаясь в бледной полуулыбке.       Памятуя о том, что августейший обладал способностью тонко чувствовать людей, Николай взял за правило всегда говорить правду, дабы не создавать о себе ложного представления, тем самым подтверждая свою благонадëжность. Александр был его кумиром с детства, авторитетом, за которым хотелось следовать без оглядки, куда бы тот ни надумал свернуть.       Император чувствовал это, но никак не мог раскачать вечно сдержанного Николая – подтолкнуть его к наглядной демонстрации чувств:       — Однако что-то Вы бледны, Mon Ami... – замечает после короткого молчания, решив, что услышал достаточно. Приподняв руку, августейший касается впалой щеки брата, догадавшись, что тот объявил голодовку. — Мне думается, Вы вновь отвергаете пищу. Неужто вернулись старые недуги? Покуда так, я вправе требовать от Вас подробнейшего отчёта о самочувствие. – В последний раз Александр видел братьев, когда все они вернулись из Лондона; в Англии Николай поразил местных вельмож неестественной для молодого человека стройностью, которая ныне переросла в истощение.       Подобные перемены определялись непереносимостью долговременной тряски по дурным дорогам, но ещё сильнее Великий Князь не переносил корабельную качку: в этих случаях он страдал от мигрени и тошноты. Несколько раз с ним случались неприятные дорожные происшествия, которые пагубным образом сказывались на общем состоянии его здоровья. По всей видимости, он ещё не оправился после утомительного путешествия, Александру даже не требовалось посылать за доктором, чтобы подтвердить свою догадку – результат был на лицо.       — Non, ne vous inquiétez pas... – прикосновение тёплой ладони к щеке сбивает с толку. Николай замер, про себя отмечая, что даже Матушка не проявляет к нему столько нежности... — Я лишён аппетита, однако же чувствую себя изрядно.       С одной стороны, было совершенно очевидно, что он давно уже перерос тот возраст, когда надлежит отчитываться перед взрослыми за количество съеденных за день ложек, а с другой, Александр был Государем, поэтому отчитываться перед ним не зазорно, и более того – дело государственной важности.       — Так нельзя, Вы рискуете извести себя. – Августейшему хотелось верить, что проявляя искреннюю заботу о братьях, он хоть сколько-нибудь заменяет им отца. То было чувством вины, которое никогда не исчезает бесследно. Подхватив двумя пальцами выступающий подбородок, он заставляет Николая смотреть себе в глаза. — Вам только кажется, любезный Ника, что голод не влечёт за собой ощутимых последствий, меж тем я вижу, сколь изменились черты Вашего дивного лица. Вам надобно питаться через силу, брат мой. Понемногу, но питаться, – заключает бескомпромиссно, большим пальцем приподнимая уголок тонких губ Николая в попытке нарисовать улыбку. Но тот лишь нервно жмётся, и потому улыбка складывается неестественной.       Поставив перед собой цель накормить брата любым способом, пусть даже насилу и с ложечки, как маленького ребёнка, Александр бегло осматривает помещение. Обнаружив шнурок сонетки в дальнем углу, он стремительно перемещается туда.       Получив передышку, Великий Князь бесшумно выдыхает. Ладонь его льнëт к щеке, где всё ещё чувствовался фантом чужого прикосновения.       Николаю недоставало жизненной мудрости, чтобы разгадать природу Александра, понять, как тому удаётся располагать к себе окружающих всего одним касанием. Секрет ведь далеко не во внешности: Николай тоже красив – ему говорили об этом и не раз, однако магнетизмом Александра он не обладал. Обучиться обольщению невозможно – этот редкий талант либо есть, либо нет, он должен быть заложен природой, иначе все действия примут фривольный вид. Николай предпочитал оставаться собой, мало беспокоясь о мнение света.       Не его вина, что некоторые люди видят в нём лишь холод, внешнюю отчуждëнность, игнорируя редкие природные достоинства, коих было в достатке. Главное, что их видели его друзья: Рылеев, к примеру, примечал яркий пламень за напускной холодностью... Остальные пусть думают, что хотят, Николай не собирался ни перед кем распинаться, и убеждать общество в своей неотразимости.       Проведя параллель между собой и таким недосягаемым старшим братом, Великий Князь не сразу замечает, как в зале появляется ливрейный слуга: зрелый мужчина сорока лет, с пышной напудренной шевелюрой.       Совершив поклон, камердинер обращает взор к Государю, готовясь внимать царскому слову:       — Любезный, будьте добры рассказать, что их Высочеству подавали нынче к обеду? – он указывает рукой на Николая, имея в виду только его, потому как Михаил наверняка трапезничал.       Камердинер замялся и прежде, чем ответить на поставленный вопрос, обеспокоенно заглянул в глаза Великому Князю, стоящему за спиной сюзерена – тот выказывал совершенное спокойствие, словно разговор его не касался.       — Государь, так ведь... Их Высочество не пожелали откушать. Уж как мы токмо не умасливали, а проку нет. Говорят: «Не голодны» – и всё тут, – честно признаётся старик, теряясь меж двух огней.       Александр оглянулся через плечо, взирая на брата чуть укоризненно, после чего вновь обращается к слуге:       — А Вы слушайте Их меньше, – добавляет с нажимом, — коль примечаете противление за одним из Высочеств – немедля доносите воспитателю, Александру Палачу – они за тем и поставлены, чтоб блюсти надзор, а уж если не сыщется с этого проку, извольте готовить доклад на Высочайшее имя, – напомнив об иных методах воздействия, окромя уговоров, Александр делает шаг вперёд. — Какие блюда составляли трапезу? – он обходит камердинера кругом, заложив руки за спину, многообещающе поглядывая на Николая, как бы говоря, что отобедать, а вернее уже отужинать всё равно придётся.       — Государь, помилуйте, кушанья превосходные! – служивый оживает, и на губах его расцветает смущённая улыбка: — Всякое блюдо выставляется на стол Их Высочеств сообразно с рекомендациями Фёдора Ивановича. Сегодня было велено подать гречу «по-купечески» с парной говядиной, огурчики среднего посолу, бульон из цесарки и вишневый компот. На сладкое, стало быть, запекли яблочный пирог – уж такой румяный вышел, что за милую душу можно откушать. Стряпчие расстарались на славу, не извольте сомневаться.       Выслушав гордый доклад слуги, Александр тепло улыбается:       — Надо же... – задумчиво тянет он, вспоминая дни далёкой юности. — Любимые блюда Екатерины Великой... Как это возможно, дорогой Ника, что Вы не почтили память дражайшей бабушки? – обнаружив на лице брата тень сомнения, приветливо продолжает:— Полагаю, Вы не откажете мне в удовольствие присоединиться к семейному застолью? – вопрошает уже напрямую, решив, что таким образом убьёт сразу двух зайцев – и брата накормит, и поспособствует установлению в доме благоприятной атмосферы.       — То большая честь, Государь, – безропотно уступив желанию августейшего, Николай роняет голову в почтительном поклоне. Он мало видел Александра в последние дни, чувствуя, что тот истосковался по общению с близкими.       Николай тянулся за старшими братьями сколько себя помнил: Константин привлекал его врождённой непосредственностью, обаянием заядлого хулигана. Александр, наоборот, притягивал сердечностью и умением проникать в суть человеческой натуры – он был Императором, то есть был "всем" и "над" всем. За ним шла эпоха, наблюдала история – Александр переменил облик Государства Российского, а теперь ещё и старушки-Европы...       И вот как им можно не восхищаться?       При всех имеющихся недостатках – мнительности, лицемерии, недоверчивости – любимый внук Екатерины Великой умудрился стать сносным правителем. Николай бережно хранил в памяти моменты братских встреч, сознавая, что счастье недолговечно, ведь рано или поздно каждый из них пойдёт своей дорогой, и собираться узким семейным кругом будет уже не так сподручно...       Развернувшись к камердинеру, Император отдаёт новый приказ:       — Велите сервировать стол на троих в Малой гостиной, и по прибытии свиты, объявите, что сегодня я ужинаю приватно в компании обоих Высочеств. Да и... Пригласите к нам Михаила Павловича, я желаю свидеться с ним, – объявив о своей воле, Александр быстро теряет интерес к собеседнику.       Служивый кланяется и спешит удалиться:       — Будет исполнено, Ваше Величество. Не извольте беспокоиться. – Слуга исчезает так же быстро, как появился. Братья вновь остаются наедине, ожидая появления младшего.       И дабы не терять напрасно времени, Александр возвращается на прежнее место, замирая против Николая:       — Что ж, Mon Ami, поведай мне, как ты теперь поживаешь? Чем занимаешься вечерами? Не имеешь ли какой нужды? – он откровенно лукавил, потому как в полной мере был осведомлён о всех классных и внеклассных занятиях Великих Князей, что, впрочем, не убивало желания лично поучаствовать в их жизни. Неожиданно его внимание привлекает мольберт за спиной Николая, а вернее необычный рисунок на нём.       Подойдя ближе, августейший убеждается, что зрение его не обмануло – с холста на него взирала молодая женщина, затянутая в мундир русского полка. Удивлённо приподняв брови, Александр склоняет голову к правому плечу, силясь разгадать, откуда в голове вечно сдержанного хладнокровного Никса возник образ бесстрашной амазонки. Дама в брюках – это нонсенс, неприлично, ей Богу!       Может ли быть такое, что брат каким-то образом прознал о сватовстве к Прусской принцессе, в связи с чем стал переносить свои измышления о свадьбе на бумагу? Александр постыдился спрашивать об этом напрямую.       — Разные предметы занимают мой ум, Государь. Всего не перечислить, – молвил царевич бесстрастным тоном, с наигранным безразличием разглядывая мольберт: — Их Превосходительство, Александр Палыч, усердно следят за тем, чтобы нашему образованию не мешали леность и безволие. Он убеждён, что всякий человек способен осилить любую науку – взять в меру от каждого предмета, потому не даёт нам спуску. Как изволите наблюдать, таланты порой обнаруживаются в самых неожиданных местах... – привычное хладнокровие скрывало редкое смущение, которое легко угадывалось в дрожание светлых ресниц и расширенных зрачках. Очевидно, Николай сам не мог себе объяснить, зачем взялся "прощупывать" девичью натуру, когда полжизни рисовал только мужчин в боевых позах – то скачущих верхом с шашкой наголо, то сменяющих друг друга на вахтах. Изменением подвергался лишь пейзаж за их спинами, но сюжет оставался прежним.       К слову, пейзажи у Николая выходили из ряда вон плохо. В такие моменты он всегда звал на помощь профессиональных мастеров голландской школы, прося нарисовать для него "фон", после чего уже в готовые декорации вписывал своих бравых гусаров и кавалерию. Большую часть своих работ Николай дарил матери и сёстрам, а те частично передавали их в Эрмитаж на сохранение, дабы даровать грядущим поколениям право любоваться "кистью" Великого Князя.       Потомство Павла оказалось на редкость одарённым: все Великие Князья и Княгини имели знания о фортификации, инженерии, литературе, обладали тягой к изящным искусствам, хорошо пели и играли на музыкальных инструментах. И это не говоря о том, что многие вещи – посуду, украшения, одежду, бытовую утварь, царские дети умели мастерить собственноручно. Александр мог по праву гордиться наследием своего рода.       — Вы славно потрудились, – с лукавой улыбкой заключает он, обратив внимание на пышный бюст незнакомки, очертания которого проступали даже через толстый слой мундира. — Позволю себе заметить, что избранные Вами... формы достойны восхищения. У Вас хороший вкус, брат мой, – он бархатно смеётся, разделяя предпочтения младшего брата, который, как оказалось, стал уже совсем взрослым. — Мечтаете обучить Петербургских дам маршировать строем? – намеренно сместив вектор беседы, дабы не вгонять юного ценителя женской красоты в краску, Александр принимает серьёзный вид.        Николай мысленно благодарит его за этот благоразумный пассаж, ощущая прилив уверенности. Помимо свободного полёта фантазии, он действительно вынашивал конкретную идею:       — Стремлюсь регламентировать фасон придворного платья, Государь. Не более, – сухо кашлянув в кулак, Великий Князь исторгает из себя остатки смущения. Проживая при Большом дворе, он ещё в детстве обратил внимание, насколько разительно скромные наряды фрейлин выделяются на фоне расшитых золотом туалетов приглашаемых ко двору светских львиц. А между тем, если бы все дворянки приезжали на балы в уставном туалете, этих вульгарных различий не существовало бы вовсе; протокол униформы весьма кстати уравняет в правах богатых и бедных, вымарывая из картины придворной жизни титулярные контрасты.       Однако сколько бы полезных новшеств ни придумывал Николай, у него не было прав вмешиваться в высочайшие дела – не те полномочия. Нуждами двора занималась Мария Фёдоровна, идеи которой не всегда уживались в свете, хотя попытки ввести регламент с её стороны предпринимались неоднократно. Александр и рад бы сопутствовать продвижению прожектов вдумчивого младшего брата, но не обладал властью над деспотичным характером матери. Слишком многое их разделяло...       — Мне по нраву Ваша задумка. Даю слово поразмыслить о ней на досуге, – боясь обещать что-то конкретное, он всё же поклялся себе донести до Императрицы идею её младшего сына в надежде, что она проникнется к нему состраданием. — Смею ли я просить Вас об одолжении написать однажды мой портрет?        Александр видел некоторую несправедливость в том, что Николай обделяет его своими рисунками, считая, по-видимому, что Государю России нет дела до детских безделиц. Однако он ошибался, поскольку подарки, сделанные своими руками, всегда имели ценность для Александра: августейший был уверен, что подобные презенты вбирали в себя частичку души родного человека. Любовь, как известно, таится в мелочах. Императору нравилось получать собственноручно вышитые изделия от сестёр: платки, подушки, кисеты для разных нужд. Михаил как-то раз презентовал ему любимых солдатиков, вырезанных из цветного картона, тогда как "наследство" от маленького Николая всегда сводилось к учебным тетрадям с пометками на полях, кои Александр изъял на память после окончания учебного курса. В отличие от Михаила, Никс рос застенчивым ребёнком, что красной нитью прошло через всю его жизнь. Великому Князю шёл осьмнадцатый год, а он так и не выбрался из своей скорлупы.       Александр – своеобразное дитя эпохи Просвещения. Ему претили тишина и застенчивость. Николай же больше напоминал человека из далёкой эпохи Средних Веков: сдержанного и сурового. Он откровенно скучал в салонах и на великосветских приёмах, предпочитая добротную книгу пустой праздности. Что касается формальностей, так называемого церемониала – тут не придраться: Николай приветливо общался с окружающими, иногда шутил, а иногда занимал их незатейливой беседой – всё как положено. Тем не менее, он никогда не отдавался веселью до конца, не будучи созданным для головокружительного светского общества. Подобного рода мероприятия были для него скорее изнурительной работой, чем удовольствием.       Поначалу Александр беспокоился, решив, что у брата проблемы с социализацией, но после разъяснительной беседы с Наполеоном, понял, что переживал напрасно. Бонапарт сказал: «Ваш брат – не Вы. Он не обязан любить то, что радует Вас. Смиритесь и перестаньте лепить из него собственное подобие». На том они и разошлись. Александр успокоился, более не ожидая от Николая светской утончённости, принимая брата таким, каков он есть.       Император так глубоко задумался, что, на радость Великого Князя, не заметил повисшего в воздухе напряжения:       — Мне трудно ручаться за исходный результат, Государь... – молвил Николай осипшим голосом, сцепляя руки за спиной. — Боюсь, мои навыки несовершенны. По своему складу я больше инженер, нежели поборник высокого искусства. Мне претит браться за дело, не будучи уверенным, что оно сладится. – Признание это шло от сердца. Живопись оставалась для Николая предметом отдыха, а не труда. Да и шутка ли, написать портрет Государя Российского? За это почётное право ежегодно сражались десятки художников по всему миру, однако никому ещё не удалось достоверно передать его подвижную мимику и мерцающий влагой взор голубых очей. На всех портретах Император выглядел восковой куклой, потому-то и не любил своих изображений.       Внешность Александра отражала его внутренний мир – невозможность воссоздать царственный образ укрепляла в окружающих веру в загадочную личность Северного Сфинкса.       Николай неплохо рисовал шаржи, абрисы и удалённые живые объекты, но полноценный портрет карандашом осилил бы вряд ли, тем более, что рисовать всегда лучше с натуры, а это значит, Александру пришлось бы отложить государственные дела и в течение целого часа, а то и больше, позировать для него, застыв в одном положении.       Опасения Великого Князя были вполне обоснованны, однако Александр не требовал от него правдоподобия Веласкеса, а скорее желал получить набросок, нечто сердечное, что обыкновенно дарят дети своим родителям:       — Я не хочу видеть академическую кисть, брат мой, но хочу Вас... Вашу руку. И не столь важно, как оно выйдет, премного важнее – внимание и время, проведённое вместе. – Александр не сомневался, что рисунок Николая получится славным. К тому же, было интересно узнать, какие штрихи юный художник вычленит из его многогранной личности, а какие, возможно, не покажет вовсе. Александр мечтал узреть в бледных голубых глазах брата, с виду непроницаемых, яркие искры вдохновения.       Осознав, что именно от него требуется, царевич смещает взгляд в сторону, боясь шелохнуться, но всё же любопытство берёт вверх над страхом:       — В этом случае, вынужден просить Ваше Величество об отсрочке. Мне требуется время на подготовку... – на шумном выдохе заключает Николай, плотнее смыкая губы.       — Не в моих правилах торопить творцов, – ободряюще похлопав брата по плечу, Александр смотрит на него с обожанием, предвкушая дивный момент встречи.       Семейная идиллия разрушается от резкого стука в дверь; стараниями расторопного камердинера, дежурившего снаружи, широкие створки отворяются, являя рыжеволосого юношу с лучезарной улыбкой на устах:       — Моё почтение, Государь! – серебряный голос Мишеля взволновал обоих братьев. Россыпь рыжих веснушек, яркий румянец на щеках – Михаил создавал контраст на фоне бледного, почти прозрачного Николая.       В Петербургском обществе за Великими Князьями закрепились прозвища: Никса называли «Северной звездой», Мишеля – «Северной Авророй», питая уверенность, что он соткан из тёплых оттенков утренней зари.       — Рад видеть Вас в добром здравии! – продолжил царевич в непринуждённой манере, выпрямляя осанку, аки гвардеец на плацу.       Александр мягким жестом манит брата к себе:       — Поверьте, Mon Cher, Ваши чувства взаимны, – откликается с благодарностью, опуская ладони на плечи теперь уже обоих принцев. Разглядывая столь разных по темпераменту наследников, Александр чувствует укол совести, искренне сожалея, что обделил их вниманием в детстве...       Дух товарищества развивался в Николае под влиянием его совместного воспитания с Михаилом, что привязало Великих Князей друг к другу намертво. Бывало, когда находившиеся при детских играх кавалеры выказывали своё недовольство одному из братьев, то другой, будучи невиновным, жалел того, кто провинился, и продолжал играть уже без всякого удовольствия. Взаимная привязанность доходила до того, что если Николай болел, то Михаил, беспокоясь за его здоровье, не хотел никуда идти, хотя бы даже к Матушке, Марии Фёдоровне, где обыкновенно детям раздавали сладости.       Эту чувствительность в отношениях они сохранили вплоть до настоящего момента, чего не наблюдалось в тандеме Александра и Константина.       — Государь, позвольте осведомиться, надолго ли Вы приехали? – Михаил зачастую разговаривал с августейшем без чинов, разделяя его желание сблизиться. Ныне он обратился к нему с некорректным вопросом: монархи сами решают, когда им уезжать – неприлично в таких случаях уточнять время визита.       Николай взглянул на младшего брата с негодовании, мол, что за фамильярность?       Александр же снисходительно улыбнулся, бросая на опешившего царевича радушный взор, донося мысль, что ничего страшного не произошло – Михаил всего-навсего повёл себя, как представитель самой обыкновенной семьи.       — Я к Вам с ночёвкой, Mon Ame, – спешит обрадовать приятным известием.— Константин тоже обещался быть. Правда, Их Высочество не обозначили точного часу... Но мы непременно его дождëмся, – это заявление производит на юных принцев, скучающих без внимания старших братьев, приятное впечатление.       Переглянувшись, они обмениваются робкими улыбками, боясь выставлять бравурные эмоции напоказ.       Одновременно с этим Александр наскоро завершает мысль:       — Свита прибудет позднее, впрочем, я позабочусь, чтобы нас не тревожили. А покамест прошу принять от меня подарок... Рассчитываю угодить Вашему вкусу, господа, – объявляет Государь загадочным тоном, отступая к дверям, трижды дёргая за шнур сонетки.       Удивлённо округлив глаза, Николай вспоминает, что это уже седьмой подарок за последние полгода...       Воистину, царская щедрость не знает границ. Одного только коллекционного китайского чая братья получили на сумму в две тысячи рублей. А ещё было много ювелирных презентов: эмалевые запонки, покрытые позолотой, бриллиантами и сапфирами со сплетением литер «НА» на аверсе, обозначающих Николая и Александра; Михаил получил такие же, но с инициалами «МА». Помимо этого Николаю достались перчатки из телячьей кожи, обитые мехом рыжеватой норки в тон его золотисто-медным волосам.       Но больше всего ему запомнились письменные наборы, включающие чернильницу, настольные часы, подсвечник и пресс-папье, подаренные Александром ещё в Англии. Набор, предназначавшийся для него, был сделан из цельного Родонита, известного на Руси как Орлец или «Византийское сердце» – удивительной красоты розового минерала, схожего внешним видом с мрамором. Его добычей занимались на Урале вот уже тридцать лет кряду.       Михаилу же достался набор из синего Лазурита, который Эрик Лаксман привёз ко двору Екатерины Великой с далёких берегов Байкала.       Царских детей с рождения приучали к тому, что получить подарок из Государевых рук возможно исключительно в торжественные даты: на Рождество, День Рождения, тезоименитство или за успехи по службе. Но Александр, видимо, решил забыть на время "отпуска" о протоколе, балуя своих чад, как полагается любящему родителю.       Когда прислуга внесла в комнату тяжёлую, если судить по их внешним потугам, коробку, Николай приготовился к тому, что внутри окажется мраморный бюст или осыпанные бриллиантами напольные часы. Однако, вспомнив о присущей Александру непредсказуемости, сводит на нет имеющиеся предположения. Подарки августейшего отличались оригинальностью, поэтому предположить, что именно он презентует при следующей встрече – драгоценности, предмет искусства или скромный букет цветов – было практически невозможно.       Водрузив коробку на чайный столик, лакеи берутся её распечатывать; внутри обнаруживается лакированный футляр, какой обыкновенно используется для хранения дорогих немецких игрушек. Николай почувствовал, как в душе зарождается интерес, побудивший подойти ближе. Он слышит запах древесины, идущей от футляра, примечая намëтанным глазом потёртые инициалы мастера на боковой стенке, выбитые латиницей: «P.J.D.».       Дождавшись, когда прислуга покинет помещение, Александр опускает ладони на круглую крышку, принимаясь осторожно её приподнимать, миллиметр за миллиметром обнажая сокрытый внутри предмет:       — Имею честь представить Вашему вниманию автоматон работы Жаке Дро. – Крышка остаётся в руках; Великие Князья разом ахнули, различив за начищенным до блеска стеклянным колпаком, миниатюрного юношу, ростом не выше двадцати сантиметров.       То была кукла, наряженная в туалет середины прошлого века.       В комнате повисла благоговейная тишина, ввиду чего Александру пришлось повременить с презентацией, давая братьям возможность совладать с чувствами. Приблизившись к столу, они принимаются рассматривать автоматон со всех сторон, не в силах поверить, что видят уникальнейший механизм, сложное и невероятно изящное произведение искусства.       Крохотные глаза куклы, размером с апельсиновое семечко, обрамляли тоненькие, словно паутинка, густые ресницы, не иначе как чудом державшиеся на розовых веках. Васильковый аби, шитый серебром, сидел точно по фигуре; из распахнутых лацканов виднелся кремовый весткоут, убранный золотой лозой, на которой яркими точками, как на праздничной гирлянде, рассыпались бутоны пёстрых маргариток; под горлом – жабо тончайшего кружева, скреплённый синей перламутровой бляшкой, имитирующий драгоценный камень, а на голове – серый парик скрученный в букли на висках с белёсым налётом как бы настоящей пудры. Туфли с золотыми пряжками были поставлены по моде тех лет на красные каблуки и имели прорези для узких штырей – шарниров, удерживающих конструкцию в прямом положении. Белоснежное лицо с румянами казалось живым, отчего закрадывалось впечатление, что кукла ведёт тайную жизнь, когда хозяева отходят ко сну... Против автоматона стоял маленький столик, на котором располагалось три перевёрнутых напёрстка. Для чего – пока неизвестно.       — Его имя – Ален. – представив Великим Князьям их нового друга, Александр чувствует себя счастливейшим человеком. — Ален – фокусник; доселе он жил в выставочном павильоне Парижской Академии наук, пока тамошние профессора не сочли за благо передать его в мои заботливые руки, выразив признательность за поддержку Франции в минувшей войне, – с гордостью признаётся Государь, радуясь также и тому, что не пришлось обращаться за помощью к бюджету.       Куда бы Александр ни приходил – салон, музей, мануфактуру, везде и всюду его осыпали "сувенирами" и не отпускали до тех пор, пока он не выберет в своё пользование какую-нибудь редкую драгоценность. Франция была невероятно гостеприимной страной, а её жители помнили своих спасителей и умели их щедро благодарить.       Стоило русскому царю невзначай воскликнуть: «Ах, какое дивное кресло создали Ваши резчики... » во время экскурсии на очередной мануфактуре, как главный мастер тут же перекладывал понравившиеся Императору кресло в его экипаж, пусть даже тот совершенно этого не хотел. Таким образом, у Александра скопилась уже целая сокровищница – сам Наполеон пополнял её время от времени, преподнося в дар союзнику, то букеты редких роз из садов Фонтенбло, то те же розы, но сделанные из драгоценных металлов.       Не имея привычки складировать предметы роскоши, Александр раздаривал эти презенты друзьям или родственникам, оставляя себе лишь подарки Бонапарта, с которыми не мог расстаться в силу глубокой к нему привязанности.       — Это счастье, Государь, наблюдать творение великого мастера! – переживая необыкновенный подъем радости, Михаил обращает ликующий взор к среднему брату. — Веришь ли, Ника? – вопрос был риторическим, поэтому отвечать на него не имело смысла.        Николай заворожённо наблюдает за процессом высвобождения фигуры из "клетки": сняв стеклянный купол, защищающий куклу от контакта с внешней средой, Александр заставляет детей томиться нетерпением. Ещё Михаил Фёдорович, первый царь их династии, питал страсть к разного рода механизмам, собирая часы – с ручным заводом и без, музыкальные, и "глухие", европейские и восточные, оставив своим потомкам необычайно обширную коллекцию.       Протянув подрагивающую руку к утончëнному кавалеру, Михаил боязливо касается ажурного манжета, проверяя, точно ли Ален был куклой. О мсье Дро бродило множество неприятных слухов... В частности сложилось мнение, что он практиковал чёрную магию, превращая живых людей в механические игрушки.       — Прискорбно, что нам не повезло увидеть автоматоны, хранящиеся в Швейцарском музее... – продолжил Мишель печальным голосом, чувствуя, как Николай оттягивает его назад за локоть, призывая не трогать без надобности старинный предмет.       Их путешествие в Базель, город на северо-западе Швейцарии, являющейся к тому же Родиной великого мастера, ознаменовалось множеством увлекательных событий: Великих Князей, наконец, представили Лагарпу – либеральному воспитателю Александра, по отношению к которому у братьев сложилось двоякое впечатление, наверное, из-за того, что тот не был либералом в полном смысле этого слова, а как-то странно метался от одного к другому; они насладились свежим горным воздухом, отдохнули у местных источников, однако поход в музей Искусств, где хранились легендарные автоматоны Дро, так и не состоялся.       В середине восемнадцатого века Жаке Дро создал трёх исключительных кукол – музыкантшу, писаря и художника, обладающих набором поистине уникальных качеств.       Музыкантша Марианна сидела за клавесином и радовала гостей авторской мелодией. Слышимая музыка не была механически воссоздана миниатюрным прибором, какой можно встретить в музыкальных шкатулках: кукла действительно нажимала пальцами на клавиши специально построенного для неё органа. Более того, как настоящий музыкант, она следила глазами за движением собственных рук и поддерживала торс, балансируя на скамье.        Художник Анри мог по желанию зрителя нарисовать портрет Марии-Антуанетты, Людовика XVI, бегущую по лужайке собаку и даже едущего в запряженной колеснице Купидона!       Кукла периодически ёрзала на стуле, а также поднимала карандаш к лицу, чтобы сдуть с острия пыль. Анри, как и Марианна, мог дышать, моргать, имитировать другие движения живого человека.       Третья кукла, названная Шарлем, была настроена на сочинительство стихов – писала тексты и небольшие рассказы объëмом в сорок слов. Неудивительно, что после создания всех трёх кукол и последующей их демонстрации широкой публике, Жаке Дро единогласно обвинили в колдовстве. Магия? Да нет же – наука!       — Думаю, Ален не станет возражать, если мы немного с ним поиграем... – произносит Александр мгновением позже, вынимая ключ для завода, прикреплённый ко внутренней стенке футляра, и вставляя его в замочную скважину. Раздаётся громкий щелчок: старинные механизмы приходят в движения. Тишина усиливала скрип шестерёнок, от которого на коже выступали крупные мурашки.       Десять заводов понадобилось для того, чтобы "оживить" куклу. Кавалер расправляет плечи и устремляет на присутствующих – Николай мог бы в этом поклясться – любопытный взор, после чего кланяется, как полагается благовоспитанному юноше.       — Ален приветствует нас, charmante, манеры безупречны! – не удержался Михаил, с восхищением наблюдая за манипуляциями фокусника, который медленно приподнимает один из напёрстков, демонстрируя маленькую зелёную птаху размером с фисташку; малютка хлопала крыльями и звонко щебетала, подражая соловьиному пению. Николай видел много заводных игрушек – в детстве мисс Лайон, его бонна, выписала для него из Англии незамысловатых механических безделушек, пока её брат не научился самостоятельно вытачивать их из дерева.       Воспоминания о днях отрочества вызывают трепет в душе, что создаёт волшебную атмосферу сказки, какая случается в канун Рождества, когда наступает момент разворачивать подарки.       Не успел Николай полюбоваться изумрудной пташкой, как Ален накрывает её колпаком, после чего напёрстки начинают вращаться вокруг собственной оси, плавно меняясь местами. Подняв голову, словно прося отгадать, под какой ёмкостью скрывается птичка, фокусник замирает; взгляд синих глаз-бусинок очаровывал, затягивая в глубокий омут.       – Incroyable... – прошептал Николай одними губами, околдованный необыкновенным представлением.       — Попытаете? – с улыбкой вопрошает Александр, примечая азарт на лицах детей.       Михаил уверенно касается правой чашки:       — Очевидно, что добыча прячется тут! Я отслеживал передвижения напёрстков... – будучи уверенным в своей правоте, он дожидается удовлетворительного кивка: опустив длинные ресницы, кавалер приподнимает выбранный напёрсток. Под ним оказалось пусто.       — Как?.. – дивиться Великий Князь, заглядывая под кукольный столик в попытке увидеть, куда спряталась пташка. — Вообрази, Никс, кукла лукавого нраву! – Михаил от души веселился, догадавшись, что внутри столика располагается продольная спица, по которой птица перемещается туда-обратно, каждый раз проникая под новую чашу.       Напëрстки вращаются вновь, описывая полный круг:       — Здесь! – на сей раз он касается левого напёрстка, но фокусник был проворнее – птички внутри снова не оказалось.       — Боже, он большой плут! – обернувшись к Николаю, царевич находит его в задумчивом состоянии; между бровей залегла неглубокая складка, а губы вытягиваются в единую линию.       Подобно Петру Великому, Николай питал интерес к технической стороне автоматона: ему хотелось разобрать удивительную куклу, изучить её внутреннее устройство, рассмотреть материал шарнира, посчитать количество используемых деталей и проследить за движением крошечных шестерёнок.       — Как часто повторяются комбинации? Возможно ли просчитать их последовательность? – наклонившись вперёд, он опирается руками о поверхность стола, поднимая взгляд на довольного Александра, тайком любовавшегося реакцией братьев.       — Не сомневаюсь, Mon Ami, что имея от природы пытливый ум, Вам под силу произвести точный расчёт и предугадать дальнейший ход событий. Но должен предупредить, что в таком случае игровой процесс перестанет приносить радость... – радушно рассмеявшись, августейший замечает, что завод автоматона стал постепенно заканчиваться. Движения кавалера обрели вялость, однако их хватило, чтобы совершить прощальный поклон и открыть средний напëрсток на радость ликующему Михаилу, который с третьего раза всё же отыскал бойкую пташку.       — Вы правы, Государь... В играх положено присутствовать спонтанности, иначе неинтересно. – Вид застывшей куклы навевал тоску. Николай больше не слышал чудесных трелей птицы, ажурные манжеты не колыхались при движении, а синие глаза-бусинки потухли, не выражая никаких эмоций.       На душе образовалась пустота, отчего Михаил с понурым видом ставит локти на стол, подпирая кулаками надутые щёки:       — Печально сознавать, что Жаке Дро, признанный Королём механики, почил в мир иной на пороге промышленной революции... Сколько механизмов он бы мог ещё смастерить! – скривив губы, Великий Князь бросает беглый взгляд через плечо, чувствуя, как Александр ободряюще поглаживает его по спине, разделяя грустные мысли.       — Да... Нелегко быть королём.

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

      Ужин сервировали к тому моменту, когда солнце закатилось за вершину пологого Монмартра, на котором виднелись чёрные, точно вырезанные из картона мельницы на фоне ясного неба, высветленного тёплыми лучами заката, что тянулись медными и золотыми полосами над вечерним городом, остывающим после июньской жары. С Елисейских полей потянуло прохладой, в гостиной растопили камин, сияние хрустальной люстры и канделябров озарило богатый стол, оформленный букетами свежесрезанных цветов.       Как и обещал Александр, ужин проходил в тёплом семейном кругу, без традиционного присутствия свиты и воспитателей Великих Князей. Правда, перед тем, как удалиться в гостиную, желая соблюсти приличия, он всё же обмолвился парой слов с Александром Павловичем Алединским, пообещав, что непременно выкрадет время и заглянет к нему в кабинет, дабы обсудить текущие дела и узнать об успехах царских воспитанников.       За столом царила непривычная тишина, время от времени нарушаемая отголосками казачьей вольницы: смехом и руганью, что текли сквозь распахнутые настежь маленькие оконца в больших, оформленных тяжёлыми портьерами окнах.       После первого блюда – бульона из цесарки – ощущение неловкости лишь усилилось. Александр намеренно не затевал разговора, предоставляя братьям возможность определиться с темой самостоятельно, мотивируя их проявить решимость. В мягком отблеске тлеющих свечей, царственный лик выглядел каким-то искусственным, как на парадных портретах тех самых известных мастеров, что писали его, не в силах отобразить подвижную мимику.       Николай чувствовал себя неуютно, поэтому почти не отнимал глаз от тарелки. Аппетит к нему не шёл: с бульоном трудностей не возникло, а вот парная говядина с гречкой вставали комом поперёк горла, отчего Великий Князь был вынужден подолгу жевать, оттягивая момент попадания пищи в желудок.       Оба царевича старались забыть о протоколе, отдаться мгновению семейного единения, отпустить себя и не думать о манерах, однако их смущал тот факт, что Александр не обозначил границ дозволенного. Для них оставалось загадкой, до какого предела августейший дал добро откровенничать и где следовало действовать прямолинейно, а где лучше помолчать, чтоб не навлечь беду.       Александр давно смирился с тем, что окружающие ведут себя рядом с ним, как под прицелом пистолета, боясь попирать протокол, и тем печальнее было наблюдать сдержанность в родных людях, коих приучали к слепому повиновению с рождения.       — Государь, не сочтите за дерзость... – решился, наконец, Михаил, не выдержав тяжёлого давления, устремляя взор к центру стола, где в качестве почётного гостя, на более высоком стуле, приметно украшенном, расположился Александр. — Знайте же, что мне нисколько не претит моё нынешнее положение: статус высокопоставленного гостя Франции дарит возможность с лихвой наслаждаться дарами нашей славной победы. Париж – дивный город, дюже занимательный, но, видит Бог, сердце моё тоскует по Родине... Скажите, как скоро мы вернёмся в Петербург? Madame давеча прислала слёзное письмо с упрëком, дескать, мы забываем о сыновнем долге, не считаемся с материнскими чувствами, проводя лето вдали от дома. Признаться, я не ведаю, как отвечать на подобное... – волнение Великого Князя ощущалось даже на расстоянии; Александр с трудом сохранил маску непринуждённости на лице, ибо на словах о "слёзных письмах", автором которых была Мария Фёдоровна, его одолело скверное предчувствие.       Вдовствующая Императрица наверняка строила козни, и в качестве доказательств законности своей власти, вознамерилась держать подле себя младших сыновей – наследников престола, которым, случись с Александром беда, доведётся править под её началом. Очевидно, Мария Фёдоровна чувствовала, что теряет авторитет в дворянской среде; она желала разорвать узы, связывающие августейшего сына с братьями. Рано или поздно нечто в этом роде должно было произойти...       Пока августейший пребывал в раздумьях, Михаил плотнее сжал челюсть, чувствуя на себе тяжёлый взгляд среднего брата. Сидящий напротив Николай поглядывал на него с неудовольствием, словно осуждая за слабость духа и неумение преодолевать трудности.       Благо, этот холод быстро спал, едва губ Александра коснулась снисходительная улыбка:       — Мне бы самому доставило удовольствие объявить теперь, что Ваша дипломатическая миссия близится к завершению, однако впереди – Вена, – напомнил Государь, поочерёдно смотря на братьев. — Присутствие на переговорах представителей Императорской фамилии обязательно – того требуют многие высокопоставленные лица, это большая политика, господа. Даст Бог осенью ситуация разрешится к лучшему, там и видно будет, когда отъезжать. А пока заклинаю Вас набраться терпения... К счастью, томиться осталось недолго – всего три месяца, – ознакомив Великих Князей с планом дальнейших действий, Александр чувствует, что им не нравилось быть заложниками политических интриг – разрываться между братом и матерью, но, то ли ещё будет...       Он старался не думать о самом страшном, гнал прочь дурные мысли о дворцовом перевороте и всё же счёл разумным перестраховаться, заранее отгородив наследников от крамольных настроений Петербурга. Великие Князья – главная мишень всех недовольных, за них всегда будут цепляться те, кто приучен сеять смуту.       У нынешних бунтовщиков имелся большой штат кандидатов на роль нового царя, ведь это уже не те дворяне начала восемнадцатого века, которые не знали, по каким сусекам наскрести на Императора. Мучаясь таинством выбора, члены Тайного совета то и дело обращались за помощью к женским линиям, обрекая августейший род на заведомую бездетность. Но, с началом девятнадцатого столетия ситуация изменилась. Павел Петрович подарил России здоровое потомство, так что за конкурентами на корону дело не встанет.       Кому, как не Александру знать, что в случае отказа со стороны претендентов, заговорщики прибегнут к угрозам и шантажу, и сколь губительным бывает воздействие страха на слабую юношескую психику... В таких случаях принято говорить: «Не пойдёшь по воле – поведут поневоле».       — Мы не подведём, Государь, – осознав, какая важная миссия им предстоит, Николай демонстрирует непоколебимую волю, сам того не замечая отправляя в рот добрую порцию каши, расправляясь с ней за секунду. Кусок сочной говядины показался вдруг не только приятным, но даже желанным.       Взглянув на расхрабрившегося брата, Александр заключает, что аппетит в нём пробуждают приятные эмоции. Вероятно, царевич опасался, что Парижские каникулы затянутся как минимум на год, а узнав, что срок заточения всего-навсего три месяца, заметно расслабился; напряжение спало, выявляя чувство острого голода. Николая невозможно было заставить делать что-либо через силу, однако реально побудить к этому путём создания благоприятной обстановки.       Первая неловкость растворяется в радушном расположении Императора.       Закрепить результат вызвался Михаил:       — Екатерина Великая в самом деле любила гречневую кашу? – рассматривая ничем не примечательную крупу в тарелке, которую во Франции, между прочим, считали кормом для птиц, он попытался вспомнить, что там рассказывали ему учителя о житие легендарной бабушки... Большая часть сведений, получаемых в детстве, со временем вытесняется более важными и объëмными знаниями, поэтому такие мелочи, как чьи-то гастрономические предпочтения, теряются в недрах памяти очень быстро.       Александр мягко улыбнулся, понимая, что рассказы о бабушке для этих детей оставались красивой сказкой – они не застали Императрицу живой, а росли на мифах о ней и пересудах света. Возможно, оно даже к лучшему, ведь истина зачастую много ужаснее слухов...       — Бабушка благоволила к здоровой пище, это правда, – с лёгким сердцем отзывается Александр, стараясь не утонуть в пучине назойливых воспоминаний. — При старых порядках помпы устраивались исключительно в рамках официальных приёмов. Не верьте тем, кто говорит, что Императрица поощряла расточительство во всём. В быту Их Величество слыла аскетом: помимо разварной говядины, она любила гарниры из тушёных овощей и грибов, а на десерт, как сейчас помню, велела посылать за свежей вишней. Бывало, в Парадные покои вносили громадные садовые корзины, коих всегда не хватало и казалось мало, – вздохнув, он внезапно осознаёт, что со дня смерти Императрицы минуло уже... Восемнадцать лет?       Александр вдруг почувствовал себя таким старым, словно застал на своём веку нашествие татар на Святую Русь или восстание Богдана Хмельницкого.       Казалось, ещё вчера ты бегал по улицам Петербурга в поисках талантливой кружевницы, не успевшей ослабнуть зрением от своего ремесла, дабы за бешеные деньги приобрести у неё материал для пошива жабо, а уже сегодня имеешь возможность купить то же кружево в ближайшей галантереи, причём за копейки, ибо некогда ручное шитьё, благодаря техническому прогрессу, было поставлено на поток. Да и кружево теперь не в моде...       И куда так время спешит?       — Вкусы Её Величества схожи со вкусами Papa'... – без злого умысла замечает Михаил, накалывая на вилку ломтик малосольного огурца.       С того рокового вечера в Петропавловском Соборе минуло уже два года – за это время Александр, если не примирился до конца с прошлым, то научился, по крайней мере, легче к нему относиться, поэтому разговоры об отце не терзали больше душу, а лишь слегка её волновали.       — Верно, Батюшка наш был истинно русским человеком – всякий день щи да каши. Нам всем следует брать с него пример. Здоровая пища способствует установлению хорошего самочувствия. О том Вам любой доктор скажет. – Подхватив хрустальный бокал, августейший делает короткий глоток, чувствуя привкус пряной вишни на языке. Аромат кислых щей, почитаемых отцом прежде других блюд, и терпкого рубинового Кларета, до сих пор жили в памяти.       Сквозь прозрачные стенки, Император обнаруживает тревожную задумчивость на лице Николая, верно собиравшегося сказать нечто важное, или, скорее, припомнившего что-то по ходу разговора, но боящегося, в силу неизвестных обстоятельств, произнести это вслух.       Александр посмотрел на него тем взглядом, который как бы говорил: "Я тебя внимательно слушаю", побуждая брата скорее оттаять. Тем не менее, идти на контакт Великий Князь не захотел, сдавшись под напором мучительного волнения, и только тряхнул головой, отгоняя прочь ненужные мысли.       — Какая удача, что нас сопровождают русские повара... — весело заключает Михаил, не заметивший перемен в настроении Никса. — Я нахожу французскую кухню весьма экстравагантной; она приятна, но вместе с тем тяжела для ежедневного употребления, – этим безобидным заявлением, он вдохновляет Александра внести забавное уточнение:       — Как и сами французы, – отпустив незатейливую шутку, августейший подвигает братьев к искреннему смеху. Благо, они находились без свидетелей, имея возможность смеяться открыто. Николай склоняет голову, довольно быстро взяв себя в руки, съедая сразу две ложки каши подряд, тогда как Михаил, наоборот, смеялся с порывом, не обращая внимания на условности.       Это побудило прибегнуть к сравнительному анализу: Александр заключил, что первоначальные выводы оказались верными – Михаил был от природы не усидчив, Николай – спокойным и вдумчивым. А ведь они совсем не изменились...       Ещё в детстве, когда Николай строил дачу для няни или гувернантки из стульев, земли или игрушек, то никогда не забывал укрепить её игрушечными пушками "для защиты". Михаил же, который, бывало, бегал по всему дому, как угорелый, вечно забывая смотреть под ноги, столько же любил разрушать, сколько Николай строить, и поэтому старший, заботясь о сохранности своих построек, боялся присутствия младшего.       Следуя прямо из этого факта, нетрудно догадаться, что Николай был приучен тщательным образом формировать свои мысли, прежде чем озвучить их, в то время как Михаил просто брал и говорил, мало заботясь о качестве речи. А кого, спрашивается, стесняться? Здесь все свои!       — Мне более по нраву английские нравы... В англичанах много предприимчивости, Вам так не кажется? – продолжив развивать тему менталитета, Михаил неосознанно затараторил: — Вспомните изобретение сэра Тревитика «fardier à vapeur»: паровая машина, скользящей по железной колее! Этак, годин через двадцать, дороги Лондона заполонят самодвижущиеся брички, темп прогресса увеличится вдвое, жизнь городских обывателей облегчится. Англия распахнёт двери в «Золотой век» промышленности, вот увидите! – всё ещё находясь под впечатлением от поездки к берегам Туманного Альбиона, он возводит мечтательный взор к потолку. Новинки английской технической промышленности воистину стяжали право называться лучшими. Мир медленно, но верно перестраивался от аграрного или традиционного производства к индустриальному, то есть промышленному производству в экономике.       Десять лет назад изобретатель Ричард Тревитик, личностью которого так восхищался Михаил, оформил патент на «Pen-y-Darren» – первую паровую машину – чудо современной техники. При высоком интересе общественности Тревитик успешно перевёз десять тонн железа, пять вагонов и семьдесят человек на дистанцию в пятнадцать километров за четыре часа и пять минут со средней скоростью восемь километров в час! Этот опыт доказал, что паровая тяга является перспективной идеей.       Через год Тревитик построил новую машину, более совершенной конструкции, развивающую скорость до тридцати километров в час, которую открыто демонстрировал в предместье Лондона. Машина получила название «Catch Me Who Can» – «Поймай меня, кто сможет».       Английские инженеры полагали, что пройдёт ещё немного времени, и паровые конструкции научатся перевозить пассажиров на дальние расстояния, используя минимум времени. Желающих эмигрировать из одной страны в другую станет больше, а опасность дорожных путешествий превратиться в мираж. Как же тут не задумываться о «Золотом веке»?       На волне энтузиазма, Михаил оживлённо продолжил:       — А памятно ли Вам имя Роберта Фултона, впервые применившего паровую тягу к кораблю? Мы с Никсом изучили однажды его заметки, легко ли дело – изобретённый им Пироскаф совершил путешествие по реке Гудзон от Нью-Йорка до Олбани со скоростью в пять узлов. Эка невидаль! – приятно было сознавать, что молодёжь интересуется техническими новинками, а не только одной войной или политикой.       Встретившись глазами с потухшим взором молчаливого Николая, августейший с удивлением обнаруживает, что тот выглядит мрачнее грозовой тучи:       — Несправедливо... – молвил Никс с долей неприкрытой обиды, откладывая приборы на край тарелки. — Поправьте меня, ежели имею неосторожность заблуждаться, но разве паровой двигатель модернизировал не русский человек? Ползунов Иван Иваныч презентовал миру своё изобретение в начале царствования Екатерины Великой – полвека уж минуло. Отчего в Европе тишина? Чем мы заслужили подобное к себе отношение? – Великий Князь заметил правильно: модель Ползунова выставляется в музее Кунсткамеры больше пятидесяти лет кряду, но иностранцы, что тогда, что сейчас, будто намеренно не примечали её преимуществ.       — Твоя правда, Никс! – поддержал брата Мишель, вновь обращаясь к Государю: — Растолкуйте, право, что за напасть?       Вопрос был, что называется, на засыпку; Александр удерживал на устах приветливую улыбку, тем не менее, сердце его, казалось, пропустило удар.       — Отрадно видеть, что Вы следите за передовой мыслью, – последовав примеру Николая, он откладывает приборы на край тарелки, бесшумно постучав указательным пальцем по столешнице, настраиваясь на нелёгкий разговор. Как и всякому человеку, Александру хотелось по праву гордиться своей Родиной, но до тех пор, пока существует Крепостное право, мир не признает Россию "равной" державой. Да и сами дворяне, составляющие образованный класс, не спешили признавать достижения соотечественников, предпочитая европейский аналог любому русскому товару, будь то кусок шёлковой материи или самая обыкновенная латунная пуговица.       Русский человек почти ничего не мог сделать без оглядки на Запад: «А что скажут в Европе? Понравится ли это европейцам? Что там новенького во Франции?» – такая модель мышления кастрирует национальные амбиции, наносит урон русскому самосознанию. Народ, не умеющий признавать заслуги родного Отечества, не может быть великим, ибо тот, кто не уважает себя, не будет уважаем другими.       Боясь показаться деспотичным, Александр совершает усилие, придавая голосу необходимую мягкость:       — К несчастью, Россия устроена таким образом, что принуждена раз в полвека подтверждать свой статус мировой державы путём вмешательства в европейские конфликты, а всё потому, что во внутренней нашей политике, отрицать сие бессмысленно, царит полная анархия. Министрам сподручнее заниматься войной, нежели реформами. Знать отвергает любые перемены: приученные мечтать о благе европейской цивилизации, наши люди ленятся трудиться на благо Родины. Между тем, я убеждён, что вместо подражания Западу нам следует заниматься развитием собственной культуры, и лишь когда мы вырастем изнутри, разрешив ряд вековых проблем, научившись ценить себя настоящих, только тогда, осмелюсь судить, нас по достоинству оценят другие державы…        Сделав небольшую паузу, добавляет чуть громче:       — Правда, эта истина неоднозначна... Видите ли, у России и Европы разный фундамент, нас вечно будет что-то разделять, поэтому и равными мы никогда не станем, однако это не повод не меняться к лучшему. Разумеется не ради признания Запада, а ради процветания русской нации – её народа, – осветив таким образом ряд имеющихся проблем, августейший отнюдь не снимал с себя вину за внутренний беспорядок в стране. По молодости он совершил много ошибок – не от большого ума, а пойдя на поводу у чужих интересов, поэтому не смел открещиваться от последствий, а даже наоборот, прикладывал все силы к тому, чтобы уберечь братьев от тех же оплошностей. Образ их мыслей не был прикован к демократическому началу – уже хорошо, однако и Карамзину уподобляться не стоило, ведь признавая за каждым человеком естественное неотъемлемое право на свободу, консерваторы всё же выступали против освобождения крестьян – за установление над ними «благоразумной власти помещиков»: введение умеренного оброка, хорошего личного обращения и прочих барских "милостей". Приверженцы Карамзина не понимали, что раб останется рабом даже в том случае, если будет иметь над собой хорошего хозяина. Дворянский класс гнил изнутри, церковь оправдывала помещиков, полагая, что без присмотра хозяина крестьяне сопьются, впадут во грех, будут разлагаться, как личности, что противоречило христианскому догмату о свободе человеческой души.       Не первый год Александр боролся с мракобесием в русском обществе, балансируя на грани прогресса и нового дворцового переворота. И, видит Бог, эта борьба будет стоить кому-то жизни...       — И сам не пойму, отчего русский дворянин приучен вспоминать о любви к Отечеству в преддверии военной угрозы, а мирными днями поглядывает на Запад? – спрашивает Михаил ни к кому конкретно не обращаясь, неслышно орудуя столовыми приборами.       Николай взирал на августейшего с отчётливой болью в глазах. «Как же так...» – читалось на его лице, — «Самодержец – и беспомощен?» В чём смысл самодержавия, если власть "держит" кто угодно, только не монарх? Винить Александра в беспомощности он никогда не осмелится, ведь помнил, чем и как тот добыл себе место на троне. Но спускать с рук вопиющие проступки вороватых чиновников, тайных заговорщиков и прочих сомнительных личностей, губящих престиж Империи – тоже не выход. Нельзя быть добрым постоянно и всем улыбаться, пусть даже тем людям – той фракции – на которую вынужден опираться, чтобы сохранить власть.       Николай как никто знал, что творится там "внизу" и до какой степени изжил себя государственный аппарат. Не имея серьёзных занятий, будучи ещё в Петербурге, он каждое утро проводил по нескольку часов во дворцовых передних, теряясь в толпе ждавших аудиенции или доклада придворных. При нём, как при третьем брате, не стеснялись в выражениях; Великий Князь мог наблюдать людей в том виде, как они держались перед государственными дверьми – видеть их подлинное обличие. В передних он узнавал отношения, лица, интриги и порядки, ибо в той сфере, где он вращается, интрига оставалась синонимом порядка.       Эти мелкие познания очень пригодятся ему в будущем, когда придёт черёд возглавить какое-нибудь ведомство. Вот почему он мог взглянуть на существующий порядок с другой стороны, с какой редко удаётся взглянуть монарху. Александр смотрел на Россию сверху, со своей философской политической высоты, а там, как известно, на изрядной высоте, реальные очертания или неправильности жизни исчезают.       Николай имел возможность взглянуть на существующее снизу, оттуда, откуда смотрят на сложный механизм рабочие, не руководствуясь возвышенными идеями и не строя иллюзий по поводу сглаженной работы государственной машины. Как часто, в духоте приёмных, он делал вид, что спит, покорно ожидая своей очереди, чтобы попасть к брату на аудиенцию, слушая беспечный ропот чиновников, мечтая спросить с каждого за халатность. Все их разговоры почти всегда сводились к одному – "рука руку моет". Коррупция – первопричина всех государственных бед.       Круговая порука уравнивала всех чиновников в правах, как честных, так и бесчестных, все друг друга покрывали, а те, кто не хотел играть по завезённым издавна правилам, подвергались политической изоляции, как это случилось с Аракчеевым и Сперанским. Во главе этой порочной пирамиды, как вишенка на торте, находился Государь, на которого впоследствии вешали всех собак.       Будь на то воля Николая, он бы вовсе дистанцировался от чиновничьего класса, пятнающего светлый образ монарха и всей царской фамилии. Тогда и народ перестал бы винить во всех бедах одного Государя: люди поняли бы, что исполнительная и законодательная власть – разные, по существу, вещи. Презентовать "вычищенный" образ Самодержца тем, кто всё ещё сохранял верность престолу, было бы лучшим подарком русской истории...       — Ника, ты имеешь нам что-нибудь сказать? – Александру не составило труда разгадать настроение брата, и выявить, исходя из внутреннего устройства его души, какого рода мысли отягощают впечатлительный разум.       — No... Пустое, Государь. – Упорно отторгая идею переступить черту дозволенного, не позволяя себе забыть о том, с кем говорит, Великий Князь берёт под контроль разбушевавшиеся эмоции. — Мои мысли прибывают в расстройстве... Верно погода меняется – со мною по ненастью всегда хворь приключается, – он улыбнулся, возвращаясь к тому, что Александр – Ангел, а ангелам чужды гнев и проявление грубой силы. Поэтому жить так, как того хотелось бы ему, Николаю, августейший не сможет при всём желании, а значит и заикаться на эту тему не следовало.       — Полагаете, я чрезмерно мягок с подчинёнными? Осуждаете в сердцах? – вникнув в суть вопроса, Император примечает пунцовый румянец на бледном лице, что добавило образу Николая особого очарования.       — Не смел никогда, Государь! И мысли не брал... – в самом деле, он не попрекал Александра за мягкость и прочие удручающие оплошности, совершаемые в процессе царствования, тем паче за глаза, как трус.       Преданность Великих Князей была достойна восхищения – Александр гордился ею, как самой большой драгоценностью на свете. Но эта же преданность убивала в них собственное мнение: братья учились на его опыте, делая, возможно, не те выводы, какие следует, а, быть может, выявляя ошибки в системе государственного управления, обсуждения которых приравнивали к крамоле, и потому умалчивали о них, боясь совать нос не в своё дело. Во всяком случае, у Николая точно имелось несколько занимательных идей в запасе – разговор о введении единой униформы для придворных дам подтверждал это. Однако он не добьётся успеха, если будет регулярно изображать из себя Цербера, помышляя лишь о наказаниях для нерадивых подчинённых.       Совершив наклон вперёд, Александр смотрит аккурат в ясные бледно-голубые глаза брата, с мерцающим в них отблеском свечного пламени, собираясь преподать урок, выучив который, тот научится претворять в жизнь любые прожекты:       — Хорошо быть важным, но важнее – быть хорошим, – напомнив, что при дворе без "пряника" никуда, августейший даёт ключ к пониманию людских сердец. — Улыбайся, Ника, в улыбке – твоё спасение. – Пожалуй, это был главный закон, который следовало усвоить человеку живущему на вершине мира.       Всматриваясь в заострённые черты, он вновь находит в них много от Екатерины: среди сотен лиц, окружавших его в детстве, Александр рано стал узнавать одно, затмевавшее все остальные – полное, с двойным, выступающим вперёд подбородком и синими, иногда отливавшими чёрным глазами, всегда озарённой ласковой улыбкой – лицо своей бабушки...       Именно такой подбородок был теперь у Николая, который указывал на недюжинное упрямство, как и взгляд – тяжёлый, острый, пробирающий до самых поджилок.       Очевидно, что царевич не умел уступать и стелиться перед теми, кто совершенно этого не заслуживает, о чём с жаром поспешил сообщить:       — А если я не научен? – в голосе проступает сталь, яркие брови сходятся на переносице, отчего выражение лица приобретает мрачный и вместе с тем гордый вид. Лицедействовать перед ничтожествами – не в его правилах, в конце концов, он не наследник престола, и вряд ли им когда-нибудь станет. Так для чего ему учиться лицемерию?       — Улыбаться нетрудно, главное – верить в правдивость изображаемых эмоций, – пусть и нежно, Александр продолжил стоять на своём, раскрывая брату секрет успешной карьеры, которую необходимо делать даже третьему принцу. Нельзя наживать себе врагов повсеместно – это плохо кончится. Николай познал дух и секреты королевского двора, искусство придворных интриг, стало быть, теперь должен научиться мириться с ними. Снисхождение к чужим ошибкам, умение быть доброжелательным даже с теми, кому при других обстоятельствах хотел бы надавать пощёчин – есть неотъемлемое правило придворной жизни. Улыбка при дворе – это не порок, а навык выживания.       — Увольте. Не в моём духе, – твёрдо и непоколебимо; Николаю становилось дурно при мысли, что в правилах семьи заведено улыбаться всем подряд без исключения. Одно дело, когда подобное происходит в светском обществе, и совсем другое – улыбаться тем, с кем ты служишь, примечая их наплевательское отношение к обязанностям, от которого напрямую зависит благополучие многомиллионной Империи.       И в этом, пожалуй, заключалась вся разница между братьями: в отношении мерзавцев Александр перегибал палку с доброжелательностью, Николай же не проявлял её вовсе.       Наблюдавший всё это время за беседой двух родственников Михаил взял на себя ответственность развеять напряжённую обстановку:       — Никс, твоё лицо сияет, когда ты улыбаешься! – подняв голову, он смотрит на среднего брата с детским восторгом, невольно заставляя его вздрогнуть от пронзительного звука голоса. — А когда изволишь хмуриться, хочется перекреститься... – признаётся с доброй усмешкой, наморщив веснушчатый нос, как если бы разжевал кусочек лимона.       Николай растерянно хлопает глазами, неосознанно указывая на себя вилкой, мол, это я-то такой грозный, что следует креститься? Приложив тыльную сторону кисти к губам, Александр приглушённо смеётся, встречаясь взглядом с рыжеволосым Сатиром, находя его высказывание весьма остроумным. А ведь лучше и не скажешь!       Несмотря на любовь к розыгрышам, Михаил твёрдо верил, что дисциплина – превыше всего, и, следуя этому правилу, поспешил принести извинение Николаю, прошептав сердечное: «Прости». Но тот не серчал на младшего. Уголки некогда сжатых губ дрогнули, и, коснувшись двумя пальцами переносицы, он улыбнулся, мельком глянув на своё отражение в серебряной ложке, поднеся её чуть ближе к лицу.       И ничего он не грозный... Самый обыкновенный юноша!       Александр располагающе улыбнулся:       — Советую Вам окончить трапезу, Mon Ami, иначе Мишель принудит Вас к сему новым каламбуром. – Лёгкий нрав младшего брата взаправду располагал к себе окружающих: Николай не хотел улыбаться и всё же сделал это, поддавшись весёлому порыву, а ведь смех над собой облагораживает человека, даёт возможность взглянуть на себя со стороны.       — Ваш оптимизм имеет власть над человеческим разумом, Cher frère, – с улыбкой продолжает Александр, салютуя бокалом смеющемуся Мишелю. — Используйте сей дар во благо, очень Вас прошу.       Он был рад, что юный Великий Князь научен по-своему манипулировать людьми. Если вспомнить, это началось ещё в детстве: будучи ребёнком, Михаил был неутомим в насмешливости, и Николай, не умея или не желая насмехаться над другими, периодически употреблял для травли недругов озорного брата, которого нарочно подстрекал и подзадоривал на насмешки и подшучивания.       Довольный искренней похвалой Государя, Михаил взволнованно поясняет:       — Влиять на Никса не сложно, главное делать это с любовью. – Скрестив приборы на porte-coutau, тем самым показав, что закончил с трапезой, он смещает тарелку к краю стола, ожидая перемены блюд.       — Без любви наш мир теряет половину ценности, – соглашается Александр, краем глаза наблюдая за тем, как Николай с à belles dents налагает на еду, испугавшись, видимо, что младший действительно мог сочинить каламбур на эту тему, вследствие чего августейший обращается уже к своему детству:       — Припоминаю, как в Ваши лета имел неосторожность подшучивать над Константином... Замечу, что Их Высочество не всегда проявляли терпимость к моим бонмо, и мне приходилось частенько скрываться от Их гнева. – Сколько бы лет ни минуло, Александр был уверен, что и на смертном одре не забудет силу братского кулака.       В порыве злости Константин превращался в зверя и не раз портил Александру его милое личико, а их общий друг князь Чарторыйский, не умеющий уступать и сдаваться, порой доводил драку до масштабов гладиаторских сражений, не страшась давать отпор внуку Екатерины Великой, причём как физически, так и словесно.       Константин любил и уважал Адама за несвойственную для аристократов мужицкую силу – умение дать в нос, поэтому тёплые взаимоотношения между ними сохранялись в неизменном виде до настоящего момента. Ох и славные же были времена!       — К слову, как изволят поживать Ваши друзья? – совершив затейливый поворот в беседе, Александр незаметно для окружающих подбирается к теме личной жизни, взирая на Николая с хитрым прищуром. — Их Светлость Князь Трубецкой и господин Рылеев по-прежнему сдувают с Вас пыльники? – от этого вопроса Великому Князю становится не по себе.       Он заметно тушуется, сильнее сжимая столовые приборы:       — Стараются, – пожав плечами, Николай зачерпывает ложкой новую порцию сладковатой крупы, помогая себе вилкой, стараясь не поддаваться нахлынувшему волнению.       Он пока не знал, умеет ли дружить по-настоящему и в чём, собственно, заключается смысл истинной дружбы: как она строится, на каких принципах базируется, и что вообще можно считать крепким союзом, а что – лишь пустой эмоциональной привязанностью. Человеческие взаимоотношения – глубокие воды, Николай только-только приступил к погружению. Между царевичем и его новыми друзьями шёл беспрерывный дискурс, в котором не удавалось пока распознать, что правильно, а что преступно.       С особым усердием пережёвывая пищу, он силится подобрать ёмкое слово, желая охарактеризовать этих людей коротко и ясно, подавляя тяжёлый вздох, рвущийся из глубины лёгких:       — Они... – начинает немного рассеянно, задумчиво покручивая вилку. — Необычные, – таков был вердикт его тревожных размышлений. Образ Рылеева и Трубецкого, как по заказу встаёт перед глазами. Николай сердцем чувствовал, что судьба свела их всех вместе не случайно...       Вспомнив свой обморок на Бородинском поле, он вновь слышит те роковые слова:       – Не отпускайте меня, Сергей Петрович…       – Никогда…       Раз за разом прокручивая в голове события той странной ночи, Николай неизменно находил там нечто фатальное для себя. Казалось, что не сложи Александр мира с Наполеоном, он бы никогда не встретился с теми, кого ныне называл друзьями, или встретился, но уже при других обстоятельствах, которые не факт, что привели бы к взаимной симпатии. Выходит, что Государь переписал судьбу не только России, но и его судьбу тоже, из-за чего все последующие события, уготованные Николаю Свыше, пойдут теперь по другому сценарию.       — Намекаете на их открытую приверженность либерализму? – Александр тоже чувствовал нечто противоречивое в союзе царевича, поэта и гвардейца, питая сомнения относительно благоприятного исхода дела.       — Не совсем... – нахмурившись, Николай брезгливо морщится: в дружбу, основанную на политике, он не верил, но верил в политику, основанную на дружбе. Сколотив прочный союз, Наполеон и Александр доказали миру, что преданность побуждает людей идти на компромиссы, ведь если два друга искренне любят друг друга, то и цели у них будут общими или по крайней взаимовыгодными. Вот только цели Трубецкого и Рылеева оставались для него загадкой...       Когда Николай вновь поднимает взгляд, то ловит себя на мысли, что имел неосторожность расписаться в неблагонадëжности собственных товарищей, на что Александр, завидев сей испуг, решительно уточняет:       — Вам не следует так волноваться, я лишён привычки посягать на частную жизнь близких, – прояснив ситуацию, августейший убеждает брата, что не станет советовать сменить круг общения. — Вы свободны в выборе друзей, и не стеснены в средствах на содержание свиты. Будьте покойны, господа, – не забыв про Михаила, Александр поочерёдно перемещает взгляд с одного принца крови на другого.       Глубокий рубец остался на его сердце с тех пор, как Батюшка насильственно отлучил Адама Чарторыйского и Лагарпа от двора. Вред, нанесённый неокрепшей психике в молодые лета, оказался фатальным.       Последние годы юности, проведённые им в качестве наследника русского престола, протекали в глухой изоляции. Александр не принимал никого из близких, ни единой души, боясь навлечь на себя гнев предвзятого ко всему живому отца, пока в конечном итоге не оказался под домашним арестом. Он не хотел, чтобы младшие братья проходили через подобный ужас, поэтому позволил им самостоятельно формировать круг доверенных лиц, приучая нести ответственность за тех, кого они сочли уместным допустить к сердцу.       Николай с благодарностью кивнул, приходя к выводу, что ничем преступным Рылеев и Трубецкой по большому счёту не занимаются, разве что критикуют систему устаревших политических ценностей, но ведь так все теперь делают... Так стоит ли переживать?       — У них словно... – собравшись духом, он предпринимает попытку закончить начатое. Невзирая на видимую близость, присущую его взаимоотношениям с друзьями, между ними всё же оставалась некоторая недоговорённость. Они словно боялись отдаваться дружбе до конца, ожидая скрытого подвоха. Вечный вопрос о том, умеют ли царские отпрыски дружить с подданными, не давал покоя всем троим, поэтому Николай не спешил открываться им полностью. — Нет, простите... – качнув головой, он прогоняет дурное предчувствие. — Я желаю оставить имеющиеся мысли при себе, с Вашего позволения, – вспомнив о том, что за признанием в политической неблагонадëжности тех или иных личностей мог последовать вызов в отделение Тайной полиции, пусть даже не со стороны Государя, Николай ставит точку в опасном разговоре.       У него не было доказательств, окромя нелепых домыслов, что Трубецкой и Рылеев ведут двойную игру, потому считал бесчестным сеять вокруг них ложные подозрения. В конце концов, они всего лишь мечтатели, а не шпионы герцога Ришельё.       — Важно, чтобы Вы им доверяли. – Поддержка Александра в иной раз могла быть весьма кстати, однако Николай горько усмехнулся в ответ его словам:       — Доверие тут ни при чём, – отмахнулся, как ни в чём не бывало, понимая, что доверять свободомыслящим людям при его высоком статусе бывает очень опасно. — Всякое доверие довлеет заслужить. Поступки, как известно, говорят за человека больше слов: мои друзья шибко ораторствуют, но только время покажет, обретут ли их слова форму. Я беру от них то, в чём имею существенный недостаток – мой характер становится цельным рядом с ними. Ежели и через десять годин нам будет также привольно в обществе друг друга, Господь мне свидетель, я доверю этим людям свою жизнь. А пока... Мы молоды, и потому привязанности сердца кажутся вечными. И всё же я не позволю себе забыться. Знайте, что обладая открытым и доверчивым сердцем, я отнюдь не отстраняю разум, когда свожу дружбу с новыми людьми. Никому не по силам сманить меня на ложный путь. – Николай в очередной раз доказал брату, что не склонен к романтического рода иллюзиям, на которых зачастую строится дружба между людьми разных политических взглядов.       Позволяя друзьям обсуждать революционные темы, принимая обоих такими, какие они есть, Николай справедливо ожидал от них такого же почтения, считая, что они обязаны уважать его статус и мировоззрение, ибо отрываться от корней он не станет.       Будучи восхищённым прогремевшей бравадой, в которой всё было к месту, Александр обращает внимание на притаившегося Мишеля: переглянувшись как древние авгуры, они мысленно отдают должное здравомыслию Никса.       Наученный сохранять весёлость нрава в самых противоречивых обстоятельствах, Михаил выразительно поиграл бровями, решив оставить речь брата без комментариев, дабы случайно не обернуть всё в шутку.       Александр порывался что-то сказать, но не успел – в двери гостиной постучали, и внимание устремилось к парадному входу: на пороге гостиной стоял камер-лакей с лакированной тростью в правой руке, распахнувший широкие створки, торжественно объявляя:       — Их Императорское Высочество, цесаревич Константин Павлович. – стукнув тростью об пол, мужчина смещается в сторону, пропуская вперёд высокопоставленного гостя.       Константин переступает невидимый порог залы широким армейским шагом, попутно хлопая лакея по плечу, словно говоря, отдохни, братец. Замирает на середине пути, имея намерение поприветствовать собравшихся за столом.       Великие Князья поднимаются с мест, как по команде, выпрямляясь в стойку смирно. Александр остаётся сидеть ровно, чуть отстраняясь от стола и лишь слегка поворачивая корпус, дабы смотреть цесаревичу в лицо.       Протокол приветствия не должен подвергаться нарушениям, по крайней мере, в первые несколько минут визита, поэтому прежде, чем двинуться дальше, Константин приветствует своего Государя:       — Вечер добрый, Ваше Величество, – произносит лишённым окраски голосом, кивая в адрес светлой улыбки Александра, вслед за тем оборачиваясь к младшим братьям: — Господа, – кивает в их сторону, заслышав приветственный удар каблука о каблук.       Юркий сквозняк, потянувшийся из коридора, всколыхнул пламя ближайших свечей в золотых канделябрах, что выстроились рядком вдоль центра стола, отчего по обитым китайским шёлком стенам заскользили причудливые тени.       Когда камер-лакей удаляется, захлопнув створки, освещение в зале выравнивается, возвращая присутствующим ощущение покоя.       — Позволите? – испросив разрешение занять свободное место, находившееся в конце стола, Константин растягивает на губах фальшивую улыбку. За напускным безмятежным видом цесаревича просматривалось раздражение.       Ему явно не понравилась та манера, в какой Александр обратился к нему в утреннем письме, отчитав за попойки – между прочим не беспричинные – и упрекнув в пренебрежительном отношении к семейным узам: «Дети оставлены сами на себя, а Вам и дела нет. Бесчинствуете днями напролёт, аки мот, играете в карты, пропадаете в ресторациях. Доколе, вынужден спросить, будут продолжаться Ваши вульгарные выходки? Стыдитесь, сударь, ибо Ваше поведение безнравственно!»       Константин терпеть не мог, когда кто-то учил его, как надо жить, особенно Александр – пример, которым тыкали с детства. К тому же, он сложил мнение, что их братья уже достаточно взрослые, а потому имели полное моральное право освободиться от "нянек". Великий Князь испытал радость при встрече с семьёй, но только Александр видел истинное состояние его мятежной души, складывая губы в одну из тех раздражающих и нагловатых улыбок, при виде которых у цесаревича чесались кулаки.       — Милости прошу, – изящно взмахнув рукой, августейший указывает на противоположный от себя стул, оставаясь довольным поведением цесаревича – приехал раньше своего обычного времени и даже оделся, как подобает наследнику.       Константин выглядел сегодня чрезвычайно привлекательно: для большей помпы он облачился в генеральский мундир с золотыми пуговицами, эполетами и аксельбантом – наверняка, чтобы произвести впечатление в Салоне, откуда держал путь; на груди блестела пятилучевая звезда, покрытая белой эмалью и обрамлëнная зелёным венком из лавровых и дубовых листьев – Орден Почётного Легиона, вручённый Наполеоном в качестве почётной награды в год Тильзитского соглашения. На другой стороне мундира гремели Георгиевские кресты: третий степени, полученный в битве при Аустерлице, и второй, полученный не столь давно в «Битве Народов» при Лейпциге.       Сам Александр, не взирая на уязвлённое самолюбие, имел Георгиевский крест только четвёртой степени, так как тотальные катастрофы всех предыдущих сражений не позволяли с чистой совестью возлагать на самого себя высшие награды Империи, пусть даже и с разрешения «Орденской Комиссии».       Свой крест Святого Георгия с оттиском «За храбрость» он получил в далёком пятом году. Этой наградой Александр очень дорожил, поскольку она являлась напоминанием о страшной Аустерлицкой бойне, навсегда изменившей его отношение к жизни.       — Признаться, мы ожидали Вас ближе к ночи. Как же вышло, что Вы изменили намеченным планам? – с иронией продолжает Александр, приподнимая голову, когда цесаревич, лукаво прищурившись, пристраивается за спинкой его стула, опуская ладони на плечи, ощутимо сжимая тяжёлые эполеты.       — Помилуйте, неужто возможно пренебрегать семьёй? – наклонившись к его правому плечу, Константин продолжает чуть тише, отыгрывая такую сладкую любезность, что уже и страшно становилось: — Не поверите, милый брат, явился не по приказу, а по зову горячо любящего Вас сердца... – казалось, яда в этих словах вполне хватило бы, чтобы отравить целую роту солдат.       Александр слышит аромат женских духов в сопровождение лёгкого алкогольного амбре, а это значит, что цесаревич успел опрокинуть рюмку-другую ликёра перед выездом, поэтому сейчас, можно сказать, он был ещё относительно добреньким.       — Охотно верю, – с достоинством выдержав испытание братской язвительностью, он касается столовых приборов, возобновляя трапезу, чувствуя, как по плечу скользит шнур витого аксельбанта – Константин отстраняется, и сразу после следует попытка усадить его за стол: — Прошу великодушно отужинать с нами. Вы, верно, проголодались дорогою.       Ответом на проявленную заботу послужил едкий смешок. Судя по всему, цесаревичу доставляло удовольствие играть на нервах самого обаятельного Миротворца современной истории.       Заглянув теперь уже через левое его плечо, Константин с любопытством осматривает содержимое неглубокой тарелки, с невозмутимым видом вытягивая серебряную вилку из царской длани, что почти была поднесена к губам, отправляя наколотый на неё кусочек говядины себе в рот:       — Благодарю, Mon Cher, я сыт, – принимаясь самым наглым образом похищать ломтики малосольного огурца, разложенные веером на золотой кайме, он сопровождает свои действия тихой песенкой, урча под нос, срывая приглашённый смех со стороны младших членов семьи.       Великие Князья делали вид, что не замечают происходящего, меж тем запечатлевая в памяти каждую секунду забавного представления. Не каждый день им выпадала возможность лицезреть старших братьев в таких близких сношениях. Константин украдкой подмигнул их интересу, наслаждаясь заслуженной победой над безупречными манерами протеже Екатерины Великой. Александру пришлось смириться: фордыбачество Константина являлось следствием утренней промашки с письмом, поэтому он не успокоится, пока не отомстит.       Как бы то ни было, атмосфера за столом, вопреки нюансам, наполнилась уже не просто теплом, а истинным жаром. Четыре наследника Российской короны собрались под одной крышей, чтобы провести время вместе. Такие разные, но все, как один, верные своему долгу и стране, которую любили также горячо, как друг друга.       Вдоволь насладившись своей проделкой, Константин вальяжной походкой направляется к отведённому для него месту:       — Царский тост уже поднимался? – вспомнив о почётной обязанности Императора – после третьего блюда поднимать тост за здоровье присутствующих – цесаревич невзначай подбирается к запрещённой Александром теме алкоголя, по запаху определив, что в бокалах братьев, увы, не вино.       Смекнув, к чему ведёт этот разговор, августейший решительно берёт реванш у любителя острых ощущений:       — Нет... Но, коль Вам того хочется, я прикажу подать десерт, – осмотрев пустую, стараниями Константина, тарелку, он тянется за колокольчиком, дабы известить дежуривших снаружи лакеев о смене блюд. Александру понадобилось несколько секунд для того, чтобы совладать с дурными чувствами, но вот его лицо вновь принимает безмятежный вид. И лишь улыбка, приторная, саркастичная, остаётся на губах: — Что будет угодно отведать – воду, компот или, может, молоко? – цедит без всякой жалости, намекая, что распивать спиртное в присутствии "детей" не позволит, с наслаждением наблюдая, как с лица брата медленно сползает торжествующая ухмылка.       Константина так и подмывало огрызнуться – «Вашу кровь, если можно...», однако присутствие свидетелей делает невозможным расправиться с коронованным трезвенником прямо здесь и сейчас, посему пришлось забыть на время о мести.       — Компоту, будьте так любезны, – откинувшись на спинку стула, цесаревич раздражённо барабанит пальцами по мягким подлокотникам, позволяя расторопным лакеям, появившимся в зале по первому звонку, забрать неиспользованные тарелки.       Самодовольно хмыкнув, Александр принимает его капитуляцию, как должное, цепляясь взглядом за Николая, воодушевлённо встречающего пряно пахнущую корицей подрумяненную Шарлотку, которую внесли в залу на огромном серебряном блюде, украшенную печёными дольками засахаренных груш.        А ведь он даже не заметил, как за время насыщенного семейного разговора, после всех шуток и тёплых слов, опустошил тарелку с гречкой подчистую, чем принёс покой на сердце беспокойного старшего брата.

⊱⋅ ────── • Рубрика • ────── ⋅⊰

«Мода и быт»

🌿 Автоматоны – это чудо минувших лет!) 😍 Когда я вижу, как «оживают» столетие игрушки, чувствую себя, словно в сказке «Щелкунчик» Гофмана! Определённо, есть в этих рукотворных созданиях нечто таинственное, отчего замирает сердце!) ✨ Автоматоны Жаке Дро, благополучно дожившие до наших дней, можно найти по Ссылке 1 – Кукла-Писарь Шарль)) У представленного фокусника тоже есть прототип – Ссылка 2. 🎩 Однако моё сердце принадлежит миниатюрной копии Марии-Антуанетты! Маленькая королева играет на клавесине, постукивая молоточком по струнам – завораживающее зрелище! –Ссылка 3 🥰 🌿 О гастрономических предпочтениях Николая I: в первую очередь, хочется отметить, что Николай Павлович совсем не употреблял спиртных напитков, и даже на званых вечерах и балах, устраиваемых в Зимнем, пил только воду. Как писал современник, «Император — великий трезвенник!» Российские правители зачастую отдавали предпочтение простой домашней пище. Николай I был особенно неприхотлив: — капустный суп с салом; — солёные огурцы; — Пожарские котлеты, которые любил его брат, Александр I. — компот. Вот и все изыски! А ещё, так же, как некогда Пётр I, Николай практически не употреблял в пищу рыбу, но не потому, что страдал аллергией, а потому, что просто не очень её любил. Зато очень уважал гречневую кашу, которую ему подавали в горшочке. Екатерина II ввела при дворе моду на ранние завтраки, которую продолжали Александр I и Николай I. Последний строго следовал распорядку трапез. Государь как-то приказал, «чтобы за обедом у него никогда не было более трёх блюд» – что решительно исполнялось. Спасибо за Внимание!) 💜❤💜❤