Александрия

«Друзья мои, прекрасен наш союз! Он, как душа неразделим и вечен – Неколебим, свободен и беспечен, Срастался он под сенью дружных муз.» Александр Сергеевич Пушкин

«19 октября» (1825 год)

      Январь 1815 год.       Справив два главных праздника сезона – Рождество и Новый год – петербуржцы вздохнули с облегчением, не уняв, однако, светской прыти, продолжая кутить и разговляться. В нашей семье праздники отмечали с размахом, ничуть не хуже, чем в других. Матушка то и дело устраивала визиты, посещала собрания и вечера, перемежая светские выходы с домашними хлопотами: закупала новую мебель для обустройства квартиры после ремонта, а совсем недавно выписала с Тележного ряда в Москве, где, как известно, производят лучший отечественный транспорт, личный экипаж, что было весьма кстати, ведь после ухода со службы меня лишили права пользоваться фрейлинскими дрожками.       Держать при доме карету и лошадей – удовольствие не из дешёвых, но зато это лишало надобности бегать по городским конюшням в поисках свободной упряжи.       Не успел год начаться, как Ma-ma озаботилась моим перевоспитанием, заявив, что после её отъезда я буду управлять хозяйством самостоятельно, без прежних её подсказок: следить за нанятой прислугой, распоряжаться провизией, лично ездить к модисткам и выбирать себе фасоны, словом, вести независимый образ жизни, полагающийся каждой взрослой барышне.       За десять лет службы при дворе я привыкла жить на всём готовеньком: получать пищу с царского стола, командовать единственной служанкой, пользоваться услугами придворных лекарей, швей, извозчиков, исполнять чужие, а не свои приказы, отчего сделалась ужасно безалаберной! Беспокоясь за моё будущее, Матушка во многом винила себя, что вырастила совершенную растяпу, и потому не давала мне спуску. Первым делом она взялась за мой гардероб, справедливо рассудив, что умение правильно одеться – это целая наука!       Сословная принадлежность человека в обществе определялась не только по костюму, но и по умению носить одежду, знанию всех правил, чаще неписаных, которые диктовали пластику, жесты и точный выбор туалета в зависимости от ситуации. Правильный выбор костюма или, напротив, отступления от общепринятых традиций наряда свидетельствовали не столько о реальном достатке, сколько о нравственных принципах семьи.       Общество довольно снисходительно относилось к мужчинам. Но с женщин в наш век шёл огромный спрос. Подчинённость женщины светским законам была абсолютной, а всё потому, что мы издревле находились в зависимости от нравственных установок времени. И если безукоризненно следовать этикету я научилась ещё в первые годы службы, то в оформлении интерьера, ведении финансов и моде оставалась дилетантом. Раньше наряды мне выбирала Матушка, присылая из Парижа уже готовые платья, сшитые по последним меркам, или Наташа: имея от природы хороший вкус, ей доставляло удовольствие одевать других.       Походы к модисткам всегда отнимали много времени и сил, поэтому я редко заглядывала к ним по собственной воле, хотя и любила всем сердцем современную моду. К счастью, в первых числах января в Петербург вернулся Чаадаев, ввиду чего меня посетила мысль сделать друга своим наставником, о чём мечтала уже давно.       Пётр Яковлевич обладал утончённой красотой, отличался не гусарскими, а какими-то английскими, чуть ли даже не байроновскими манерами и имел блистательный успех в петербургском обществе. В свои двадцать лет он был мудрее многих зрелых мужей, а уж в умении составлять туалет – точно первым.       Чаадаев привёз мне письмо от Государя. Несмотря на имеющийся уговор не превращать моих друзей в курьеров, на сей раз пришлось признать, что содержание письма было слишком интимным, чтобы вверять его в чужие руки. Александр писал не о политике и не о любви: он выслал целый талмуд инструкций, которым отныне я должна неотступно следовать, оберегая свой статус официальной фаворитки.       Меня возмутило количество имеющихся в них запретов:        «— Нельзя способствовать продвижению чинов по службе, составлять ходатайства заключённым; хлопотать о доходных местах для малоизвестных господ; строжайше воспрещается вступать в сношения с командирами полков и титулованными представителями гвардии – подчёркнуто дважды.       — Нельзя устраивать шумных празднеств, не будучи к ним тщательно подготовленной: о любом Вашем промахе будет тотчас известно в свете.       — Нельзя возвращаться ночью в чужом экипаже, т. к. соседи растолкуют Ваш поступок превратно.       — Нельзя вести себя необузданно, привлекать внимания общественности.       — Нельзя приглашать высших сановников в дом. (Сперанский и Аракчеев, пожалуй, могут делать Вам редкие визиты)       — Нельзя руководствоваться честностью на исповедях. Не меняйте доктора. В случае острой необходимости пишите к Аракчееву.       — Нельзя пользоваться общественной почтой; письма, содержащие личные переживания, секреты, рассуждения о политике, отправлять строго через приставленных к Вам адъютантов.       — Нельзя становиться завсегдатаем известных салонов. Свести визиты учтивости к минимуму, дабы не быть окружённой подхалимами и лжецами.       — Нельзя гулять без сопровождения в обществе вельмож высшего ранга...»       И далее в том же духе. Кошмар! Даже члены Императорской фамилии не были столь зависимы от ограничений! Финальная приписка выглядела как издевательство:        «В остальном, сударыня, я ни в чём Вам не препятствую, оставайтесь собой и наслаждайтесь радостью бытия...»       С такими-то запретами – конечно, только радоваться и остаётся! Поначалу меня сильно злил этот дурацкий список, ведь Нарышкина не соблюдала и трети изложенных в нём предписаний. Но потом, остыв, я осознала, что Александр просто боится за нашу любовь, потому и проявляет чрезмерную осторожность. Наверное, это даже к лучшему, что так вышло: у меня наметились серьёзные перемены в жизни, так что светские развлечения будут только отвлекать.       К концу Рождественской недели я перебралась обратно в Царское, поселилась у достопочтенной Варвары Михайловны Волконской, любезно предоставившей мне своё поместье на время зимних вакаций, пока сама она несла службу в Зимнем дворце.       Сердечное внимание княжны утверждало истину, что мир не без добрых людей. Не все в высшем обществе будут смотреть на меня с осуждением, обвиняя в беспутстве: вослед врагам всегда найдутся и друзья.        Лицеисты взяли за правило обстреливать снежками окна моей спальни поутру, зазывая на раннюю прогулку. Глядя в их счастливые лица, я загорелась идеей сделать для них что-нибудь приятное и, не долго думая, решила устроить маленький импровизированный обед "для своих".       Как раз сегодня был самый подходящий для этого день. Во-первых, завершались Святки – завтра уже Крещение, во-вторых – у Шарля заканчивались каникулы, что было, пожалуй, самым печальным поводом, и в-третьих – Чаадаев отбывал к Грибоедову в Витебск, повидаться после долгой разлуки. Кто знает, когда нам вновь доведётся собраться всем вместе под одной крышей, поэтому мы не стали откладывать встречу.       В большой гостиной стоял полумрак, бороться с которым помогала масляная лампа, разместившаяся на столике перед изящным канапе, обтянутым тёмно-синим атласом «Помпадур», с вытканными золотистым шёлком цветочными гирляндами.       Несмотря на пасмурную погоду, я побоялась зажигать свечи днём: старики говорили, что это на покойника... В примету верили многие подданные Империи, не исключая Государя, который летними вечерами любил работать с документами, периодически забывая тушить огарки на рассвете, чем изрядно пугал камердинеров, заходящих в его кабинет с первыми лучами солнца. Бывало, они в страхе крестились, а порой бранили Александра за беспечность, опасаясь, что он накличет в дом беду.       Рассматривая наброски моих будущих нарядов, Чаадаев, сидящий на канапе, то задумчиво хмурил брови, то мимолëтно улыбался, изредка внося правки карандашом. Поскольку вечером моему другу надлежало отбыть в столицу по армейским делам, он приехал на званый обед в униформе Ахтырского гусарского полка, необычайно ему шедшей: прежний бордово-коричневый доломан сидел как с иголочки, золотистые позументы и бранденбуры переливались мягким светом – воистину гусарское обмундирование было самым красивым в царской армии! Детали безупречны: сапоги «а-ля Суворов», с вырезанными сердечками вверху голенища и прикреплёнными к ним пушистыми кисточками, подчёркивали романтичный образ удалого гусара.       На эфесе сабли, висящей по левую сторону, была выбита надпись «За храбрость», и поблёскивал алый орден Святой Анны четвёртой степени, дополненный пунцовой орденской лентой с жёлтым бордюром – за отличие в Германской кампании тринадцатого года. Напоминанием о той войне служил также чёрный прусский крест, который выглядел несколько зловеще... Пару ему составляла медаль с изображением Всевидящего Ока и надписью: «Не нам, не нам, а Имени Твоему», отлитая Александром в память о войне двенадцатого года.       Чаадаев никогда не кланялся пулям и выдержал все марши, все манёвры минувшей войны, сражаясь плечом к плечу с верными сынами Отечества, чем снискал для себя бессмертную славу. Шарль не сводил с него восторженных глаз.        Любуясь их умилительным тандемом, я жалела лишь об одном, что не имею возможности пригласить на обед Наташу, чьё письмо держала теперь в руках, стоя против окна, где концентрировался дневной свет:       — Что слышно в Вене? – голос брата, раздавшийся у левого уха, заставляет вздрогнуть. Право, что это за дурацкая привычка, подкрадываться со спины?!       Взявшись за лацканы своего новенького вердепёшевого фрака, Шарль приподнимается на носочки, заглядывая за моё плечо, силясь рассмотреть убористый почерк Наташи, коим было исписано аж три страницы.       Вздохнув, я упрощаю ему задачу, опуская пергамент на уровень талии, что заставляет его выйти из-за спины и пристроиться рядом:       — Общий посыл таков: «Генералы по-прежнему в моде! Государь весел и покоен. Конгресс – гуляет! Нового вооружëнного конфликта, хвала Всевышнему, не предвидеться» – обернувшись к Чаадаеву, донося до него последние политические сплетни, я встречаюсь с благодарным взглядом и ласковой улыбкой, после чего, отдав брату первый лист, вновь погружаюсь в чтение.       Далее Наташа писала об Александре, что побуждает меня вплотную приблизиться к окну, дабы не упустить ни строчки:        «Государь наш пристрастился к прогулкам по Вене. Больше всего он любит ходить один, пешком...» – эта новость произвела на меня сильное впечатление: «Встретив на улице кого-либо из знакомых, Государь останавливает его, вступает в разговор, а иногда продолжает прогулку с ним вдвоём. Вообрази, Ma Chère, то же приключилось и со мной! Мы говорили о тебе неустанно! Государь то и дело вопрошал: "Верит ли мне Софи? Не таит ли она какой обиды? Молю, передайте ей на правах друга, что я считаю дни до нашей встречи. Мною делается всё возможное для нашего скорейшего воссоединения!" Ах, Ma Chère, ты счастливейшая из русских женщин! Государь пленён тобой всецело. Сердце его желает лишь тебя!»       Слова подруги обнадёжили меня. Раз даже Наташа, недоверчиво относящаяся к мужчинам, утверждала, что любовь Александра очевидна, стало быть, наши чувства прошли проверку временем и расстоянием.       Мне показалось удивительным, что окружённый интригами Император находил время для частных прогулок, успевая вникать во все дела Конгресса, не уклоняясь от жарких споров с главами делегаций. Кажется, что сейчас я любила его даже сильнее, чем прежде!       — Покуда генералы доселе в моде, смею заверить, что Вы не прогадали с фасоном... – задумчивый голос Чаадаева возвращает меня в реальность; наскоро дочитав третью страницу, найдя её такой же жизнеутверждающей, как две предыдущие, я складываю листы пополам.       Тем временем философ, убедившись в верности оставленных заметок, уверенно захлопывает бювар.       Осознав, что он закончил с проверкой, я прячу письмо в карман платья, бесшумной поступью следуя к дивану, чувствуя себя герцогом Бедфордским на приёме у Джорджа Браммела.       Робко пристроившись на краешке канапе, неосознанно задерживаю дыхание: приняв бювар, открываю его на первой странице.       К моему большому удивлению, из десяти брульонов, отданных другу на суд, пометки обнаружились только на шести – я сочла это хорошим знаком, почувствовав себя более уверенно. У одних платьев изменился крой декольте, у других – фасон рукава. Более всего преобразился "генеральский" пелисс, который мне хотелось пошить с бранденбурами, эполетами и аксельбантом – в подорожание гусарской униформе!       Обнаружив недоумением на моём лице, Чаадаев поспешил объяснить:       — Я позволил себе маленькую вольность: как видите, от эполет лучше отказаться, поскольку они сделают Ваши плечи грузными, бранденбуры весьма уместны, но аксельбант следует укоротить для удобства. В целом, я разделяю Ваше благородное стремление вернуться к истокам... Национальный мотив Вашего гардероба воистину вдохновляет. – Мягко улыбнувшись, он смотрит на меня тем ласковым взором, каким обыкновенно смотрят родители на своего ребёнка, осилившего премудрый математический пример.       Я зарделась и на радостях бесшумно хлопнула в ладоши. Последние четыре фасона обладали элементами древнерусского стиля: белые хлопковые платья украшала традиционная перевить, что смотрелось необыкновенно мило и навевало воспоминания о Московском царстве.       — Отчего, позвольте спросить, Вы не внесли черты русского стиля в парадный туалет? – указав на брульон вечернего платья, Чаадаев выразительно приподнимает брови: — Замечу, что сюда просится расписной платок. Хотя бы и Посадский, коих у Вас в избытке... – протянув руку, он бережно касается платка на моих плечах, алого, убранного оранжевыми цветами; подарок Шарля на Новый год. Вспомнив, как я любовалась покровом той милой девушки на горке, а после ещё не раз восторженно упоминала о покрове вслух, брат изловчился и отыскал похожий на Апраксином рынке, торжественно вручив мне его в новогоднюю ночь.       Чуткость Шарля не переставала меня восхищать! Я в который раз убедилась, что из него вырастит замечательный муж.       — А не чрезмерно? – спрашиваю с долей сомнения, боясь сочетания ярких оттенков, на что Чаадаев учтиво замечает:       — Отнюдь. Вся Европа подражает России, к чему остерегаться того, что является сутью нашей культуры? – его довод показался мне разумным. В самом деле, война с Европейскими коалициями способствовала подъëму небывалого патриотизма среди русского населения: дворяне пристрастились к родной словесности, а светские львицы, завсегдатаи блистательных Собраний, шили себе простые крестьянские сарафаны, позируя в них отечественным художникам. Мода на всё русское прижилась и за рубежом: в главных столицах европейских государств господствовал стиль, наречëнный французами: «A' la Russe»       Силуэты русских сарафанов мелькали в изысканных салонах Парижа, в Grand Opéra и даже на улицах враждебного Лондона, в частности в Гайд-парке, и на бульварах Венского Рингштрассе, где вершилась судьба мира.       Будучи коллекционером разнообразных предметов старины, я подумала, что настало время по достоинству применить их в деле. Чаадаев признался, что собранные мною "сокровища" произвели на него самое благоприятное впечатление. Матушка ворчала, что я захламила лучшую из комнат, но переносить коллекцию на чердак, где холодно и сыро, было преступно!       В моей коллекции собралось уже достаточно много текстильных шедевров: пёстрые косоклинные сарафаны; косоворо́тки, шитые традиционным алым узором – вышива́нкой; атласные кушаки, парчовые шугаи и набивные епанечки...       Узорные сицы, а также обожаемые мною Павловопосадские платки, ряды которых, благодаря Шарлю, пополнились давеча новым экземпляром; и редкой красоты лёгкие полупрозрачные Канаватные покрывала, называемые иной раз Канаватной фатой. Определённо, всё это заслуживает увидеть свет!       И чего я, глупая, боялась... Крестьянской самобытностью теперь никого не удивить.       — Ты прав, выйдет чудесно! – подняв на друга искрящийся радостью взор, с облегчением выдыхаю, закрывая бювар и откладывая его на край чайного столика. — Peter, я помню, ты запрещал жаловать тебе подарки, но... – начинаю осторожно, вспоминая об одном важном деле: — Прошу, только не нужно слов! Порыв мой идёт от сердца – умоляю, не отталкивай меня! Всего один маленький презент... Он не уронит ни моей, ни твоей чести.       Охваченная волнением, я стремительно поднимаюсь с места, взмахом ладони останавливая Чаадаева, намеревающегося подняться следом. Мне уже давно хотелось отблагодарить друга за поддержку и всё то добро, что он для меня делал.       Выждав с полминуты, неосознанно схватившись за шнуры бязевой блузы, продолжаю взволнованным тоном:       — Ты мне уступишь?.. – мне казалось абсурдным, что девушка из высшего общества лишена возможности преподносить дорогие подарки знакомым мужчинам. В конце концов, я ведь не деньги собралась дарить и не бриллианты в двадцать карат, что намекало бы на финансовые трудности Чаадаева, компрометируя его честь.       Взгляд друга, смущëнный, растерянный, то и дело опускающийся к полу, выражал какую-то подневольную, робкую, бессознательную покорность:       — Ce que femme veut, Dieu le veut – сдаётся он, очевидно боясь расстраивать меня в этот важный день первого совместного обеда.       Не теряя напрасно времени, я подбегаю к высокому комоду, выдвигая верхний ящик, где дождалась своего часа розовая коробочка, убранная серебристой лентой:       — Мне известно, что качество подарка отражает вкус дарителя, определяя его место в обществе. Я сгорю со стыда, ежели не научусь делать презенты... – вернувшись к канапе, не твёрдой рукой передаю другу подарок, который он принимает с почтительной сдержанностью.       Быть может, Чаадаев и выглядел как денди, но он никогда не был денди по существу. Ему претила напускная манерность. Душа его, нежная и ранимая, не подходила к образу циничного высокомерного модника, поэтому регламент поведения денди никогда им не соблюдался, и сверх того – подвергался жестокой критике.       Распустив серебристый бант, он медленно приподнимает крышку. Меня к этому моменту уже трясло! Прижав кулаки к подбородку, я несильно прикусываю костяшки, скрывая лихорадочную улыбку.       Чаадаев смотрел на предмет, лежащий внутри, не отрываясь, выдерживая паузу, после чего переместил слегка взволнованный взгляд на меня, а затем снова на дно коробки.       Обуздав эмоции, он извлекает наружу старинный, покрытый тонким слоем блестящего лака... веер, переливающийся в тусклом дневном свете.       Да, я не побоялась подарить мужчине веер – то была дань уважения ушедшей безвозвратно Галантной эпохе; времени роскоши, мужского изящества и милых сердцу безделушек. Взмахнув кистью, Чаадаев заставляет экран распахнуться; его вниманию представляется красивейшая миниатюра: «Пир Антония и Клеопатры», исполненная в самых тонких деталях.       — Сей предмет принадлежит эпохе Анны Иоанновны... – произношу вполголоса, ощущая прилив краски к лицу. — Экран из пергамента, миниатюра исполнена гуашью, а остов – из перламутра... – от переизбытка волнения тело пробирает холодным ознобом. — Не понравилось?.. – стараясь разглядеть на лице друга хоть тень эмоций, боязливо обхватываю себя руками.       — Напротив... – эхом вторит Чаадаев, оживая и пылко выдыхая. — Я всем доволен, милая Софи... Покорно благодарю, – голос его стал звучать чуточку тоньше. Губы дрожали, силясь сложиться в ослепительную улыбку, обернувшуюся в последнюю секунду добродушным смешком.       И вновь чувство радости пробирает меня до поджилок. Чаадаев был впечатлён: с каким вниманием он изучал сюжет галантной миниатюры, с каким восторгом ощупывал резной остов!       — Признаться, Вы сбили меня с толку... – бережно вложив веер обратно в коробку, он поднимается на ноги, смущённо оправляя доломан.— Суждения Ваши обо мне удивительны... Вы тронули моё сердце, вручив не предмет, а частичку своей души... – поклонившись, философ благодарит меня за презент, целуя подхваченную в порыве нежности ладонь. В этот момент становится ясно, что я не ошиблась с выбором: хороший подарок не обязательно должен быть дорогим; прежде всего, он должен соответствовать мыслям и образу жизни одаряемого, но главное – исходить из искреннего желания сделать человеку приятно.       Я не сдержалась:       — Засим прошу обнять тебя, душа моя! – подскочив с дивана, широко развожу руками, заключая друга в ласковые объятия, слыша его сдержанный, умильный смех над головой.       С первой задачей я справилась успешно, теперь осталось пережить обед! И в следующие же мгновение до меня доносится озорной перезвон колокольчика, от которого в груди разливается приятное тепло.       — Едут! – радостно объявляет Шарль, стоящей подле окна, по-видимому, признав в новоприбывшем ямщике – лицейского кучера. И не дожидаясь ответа, вернув мне лист прочитанного письма, опрометью выбегает из комнаты, желая скорее воссоединиться с друзьями.       — А вот и куролесники примчали! – воскликнула я, отстраняясь от друга и подлетая к окну: продираясь сквозь завесу туманной изморози, по просёлочной дороге бежал мохноногий битюг, тянущий сани, что громыхали по колчам мёрзлой земли.       И впрямь – это лицейская лошадка!       — Чую, шуму поднимут на весь дом. Побегу встречать! – подхватив струящийся белый подол, направляюсь вслед за братом, надеясь, что обед пройдёт в благоприятной обстановке.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Камердинер, высокий угловатый немец средних лет, с крючковатым носом, заслышав мои шаги в передней, оборачивается, чтобы уточнить:       — Прикажете сопроводить господ лицеистов в гостиную? – мужчина замирает, ожидая дальнейших распоряжений, но я лишь отрицательно качнула головой.       — Сопровождать возьмусь сама, ступайте в столовую. Да и... Велите подавать корзины, – напомнив о приготовленных гостиницах, предназначавшихся для отправки в Лицей на радость другим воспитанникам, коих, к сожалению, нельзя было всем скопом пригласить на обед в чужой дом, я дожидаюсь сдержанного кивка от слуги, после чего подхожу к высокому зеркалу, висящему у противоположной стены, осматривая себя с ног до головы.       Хозяйка вечера должна выглядеть безупречно или, по крайней мере, опрятно.       Туалет мой был непритязателен: белое платье из рыхлого муслинделина, поверх которого надета блуза из набивной оранжевой бязи в мелкий красный цветочек с пущенной по краю широкой веерной оборкой. Шею обхватывала чёрная бархотка – на ней висел миниатюрный медальон с профилем Матушки. Надобности выряжаться у меня не было, так как высокопоставленных гостей ожидать не приходилось.       Усадив Посадский платок на плечи, я воодушевлённо улыбаюсь, заслышав беспорядочный топот на крыльце, смешанный со смехом и обрывками путанных фраз.       Пара юных лакеев, облачëнных в серые ливрейные куртки с белыми гербовыми пуговицами, спешат отварить створки тёмного дерева, впуская в переднюю холод и завихрения колючего снега, оседающие на ковровую дорожку под ногами.       Шарль, поправляющий шейный платок, уже стоял на пороге.       Голоса становились всё громче, и вот, спустя мгновение, на крыльце возникает шумная толпа в серых сюртуках. Первым под крышу дома ныряет Данзас, стягивая с головы мокрую от снега фуражку, оглядываясь через плечо к теснящимся позади друзьям:       — Вам хорошо судить, господа! Вы далече живёте и спите себе беспробудно до первых петухов, а я с ней один на один остался! – запустив пятерню в рыжие волосы, он стряхивает бисер талой воды с вьющейся чёлки. Лицо его выражало недовольство, но в карих радужках просматривался привычный задор.       Горчаков, бесшумно вошедший следом, обратился к другу с улыбкой:       — Брось базланить, Медведь. Изловят Дядьки твою мышь, дай только сроку. – Отстегнув тугие пуговицы сюртука, Светлейший легко сбрасывает его на руки расторопного лакея.       Тут же, откуда ни возьмись, между двумя юношами вклинивается смеющийся Пушкин и полусонный Дельвиг, стягивающий с носа запотевшие очки. Робеющий Пущин, споткнувшись впопыхах на пороге, заходит последним. Вся частная компания была в сборе!       Щёки друзей горели огнистым румянцем. С восторгом осматривая дом, они припоминали друг другу курьёзные случаи: как воровали по осени яблоки из здешних садов и как убегали потом от сторожей, которые теперь были вынуждены любезно им кланяться.       В компанию незаметно вливается Шарль, о чём-то расспрашивая лицеистов на французском.       Дождавшись, когда гости разденутся, а лакеи отойдут прочь, я совершаю несколько стремительных шагов вперёд, привлекая к себе внимание:       — Доброго полудня, Господа! – оглашаю торжественным тоном, охватывая взглядом присутствующих, замечая, что к друзьям вновь вернулась их синяя форма с красным стоячим воротником; как видно, финансовое обеспечение Лицея пошло на лад. — На правах временной хозяйки, разрешите поприветствовать Вас в доме Князей Волконских. Надеюсь, Вы хорошо добрались? Не шибко притомились дорогою? – остановив внимание на Пушкине, который чему-то тихо посмеялся, вопросительно выгибаю бровь, наблюдая, как он смело выступает вперёд.       — Petite dame! – воскликнул он пронзительно, раскрывая объятия. — Вашими молитвами домчались быстрее ветру! – синие очи озорно сверкнули, а на губах расцветает дерзкая усмешка.       Быстро преодолев разделяющее нас расстояние, поэт замирает в нескольких шагах от меня, горделиво вскидывая подбородок:       — Позвольте замереть пред Вами в глубоком пардоне, – театрально всплеснув руками, он с наигранным подобострастием приседает в глубоком реверансе, демонстрируя чудеса гибкости.       Из груди вырывается короткий смешок, войдя во вкус этой маленькой игры, я с той же манерностью протягиваю ладонь для поцелуя:       — Всё лучше и лучше, мсье Пушкин... – меня поражала его неиссякаемая фантазия, позволяющая каждый раз придумывать новый способ эффектного приветствия. — Пади сюда, ехидна, обниму тебя! – и, ухватившись за отворот кафтана, притягиваю поэта вплотную к себе, обвивая его шею руками, совершая «Faire La Bise» – тройной поцелуй щëчка к щëчке.       — Данзас... – протянув руку, целую рыжеволосого бесёнка. — Милый барон... – затем Дельвига, застенчиво рассматривающего ковёр под ногами. — Ваша Светлость... – и Горчакова, которого, окромя поцелуя, нежно потрепала по щеке, призывая расслабиться, забыть на время о хороших манерах. — Жано... – мой пыл угасает, когда перед глазами вырастает Пущин; замявшись, я в последнюю секунду выставляю вперёд ладонь, приветствуя лицеиста уверенным рукопожатием.       Жано был рад, что его чувства пощадили; юношеская влюбленность, судя по сконфуженному виду, ещё терзала трепетное сердце, отчего он выглядел приведением на фоне шумной толпы друзей.       — О чём толки ведёте, господа? – дабы не заострять внимание на произошедшем казусе, спешу завладеть вниманием поэта.       Как самый неугомонный представитель компании, Пушкин нередко задавал тон лицейским мероприятиям, если, конечно, был в настроении, поэтому мог без труда "заслонить" собой краснеющего друга, неловко топчущегося на месте.       — Медведь нынче совсем без сна: мышь ему нервы точит и провианты, что из дому присылают. Конца-краю бесчинству не видать! – беспечно сообщает повеса, смотря на рыжеволосого товарища подначивающим взором.       Тот вскинулся, и вновь заголосил, очевидно оскорбившись, что его борьбу с грызуном не воспринимают всерьёз:       — Это не мышь, а исчадие Ада! Антихрист! Именно о таких предупреждал человечество Нострадамус! – видимо, Данзас утомился войной с бессовестной соседкой донельзя. И я хорошо его понимала, поскольку сама, бывало, не высыпалась по той же причине: когда мышь что-то усердно грызёт, этот звук, отражаясь от высоких дворцовых стен, эхом разносится по всем коридорам, да так, что и понять нельзя, в каком углу засела негодница.       Но ещё хуже, если мышь селиться в пределах спальни, прогрызая обои, начиная приводить друзей по ночам, когда меньше всего хочется подниматься с постели и разгонять непрошеных гостей.       — Отчего бы Вам не завести кота? – спрашиваю напрямую, с запозданием сознавая, что идея звучит не ново.       На мой очевидный вопрос откликнулся Горчаков, грустно вздыхая:       — Мысль недурна, да кто позволит? За котом ведь смотр нужен... Всякая животина в казённом доме, ежели подходить к ней без ума, может в равной степени нести как пользу, так и вред, – разумно поясняет он, а между тем стоящий рядом Дельвиг, протирающий крохотные круглые линзы клетчатым платком, с тихим смешком добавляет:       — Дядьки и за нами-то углядеть не могут, куда уж им зверя на поруки отдавать... – спрятав платок в карман кафтана, барон вновь сажает очки на переносицу, загибая тонкие дужки за уши.       На этой нерадостной, в общем-то, ноте, я решила покончить с прелюдией и сопроводить друзей к столу, где нас дожидался Чаадаев.       — Позвольте, господа, помочь Вам, по крайней мере, утолить голод. На сытый желудок, поди, и думается легче, и мир выглядит всяко приветливее, – указав рукой в направление передней анфилады, я прохожу вперёд, увлекая смеющуюся компанию в недра фамильного гнезда Волконских, моля Бога, чтобы после моего десерта доктор Пешель не увидел на пороге своей лечебницы новых пациентов.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Самая тяжёлая стадия подготовки любого пира – составление меню: мне хотелось, чтобы друзья вкусили простой домашней пищи, какую им могли готовить в отчем доме, какую, возможно, они пробовали в далёком детстве. Каждый куверт на столе был оснащён специальной «la carte», где помещался список подаваемых блюд. В России "карточная система" трапез не только прижилась, но даже зацепила западный мир: с лёгкой руки Александра Борисовича Куракина русская подача в Европе медленно вытесняла устоявшуюся французскую.       Перед тем, как сесть за стол, я проконтролировала, чтобы лицейскому кучеру вынесли корзины с гостинцами, куда входила всевозможная выпечка: пышные пряглы, пирожки с печенью, ягодами, грибами и огромные ватрушки, размером с тарелку. Убедившись, что всё уложено, как надо, я со спокойной душой вернулась обратно в столовую.       На первое был подан суп: сливочная уха по-фински, нежное, но сытное блюдо, согревающее холодными зимними вечерами. На второе повар семьи Волконских приготовил жаркое по-царски – томлëная в печи говядина с овощами, а к ней разнообразные закуски: солонина, балычок, винегрет с анчоусами, мясом и горчицей, фаршированная репа и мои любимые солёные огурчики!       Запивали всё ягодным взваром.       Поскольку обед носил полуофициальный характер, напоминая скорее домашнюю трапезу, нежели публичное мероприятие, я сократила подачу до трёх этапов, сосредоточившись главным образом на десертах.       Обед протекал в непринуждённой, доверительной обстановке, и хотя поначалу лицеисты стеснялись выказывать бурные эмоции, смущаясь чужих стен, то к подаче второго блюда заметно расхрабрились, весьма охотно поддерживая светские и не только разговоры.       Мы обсудили текущие дела, экономические пост-военные проблемы России, после чего взялись рассуждать о конфликте Русской Православной церкви с иезуитами, грозившем перерасти в открытое гонение, вслед за этим упросив нашего доблестного гусара рассказать о боевых подвигах.       В день Бородина Чаадаев простоял семёновским подпрапорщиком у полкового знамени и за это сражение произведён был в офицеры. Он стоял в огне под Кульмом, Лейпцигом, везде, где находился его полк, в главных битвах минувшей войны, и, наконец, в почётном карауле у Государя в самый день взятия Парижа.       Мы все слушали его затаив дыхание, сознавая, что устами Чаадаева говорит история; пройдут века, а память о вторжении полумиллиона вражеских солдат на русскую землю будет жить.       Наконец, настало время чаепития. Со стола унесли все блюда и заменили приборы.       — Превосходный чай... – тихо молвил Горчаков, заглядывая на дно изящной чашки, всматриваясь в цвет напитка и его структуру. — Английский? – предположил он, вновь перемещая взгляд в мою сторону.       — Не сомневайтесь, Mon Ami: даже король Англии не такой английский, как этот чай, – отзываюсь с улыбкой, оборачиваясь на звук открывающихся дверей: в залу входят четверо лакеев, держащих серебряные подносы с фарфоровыми пиалами.       — Messieurs – le dessert! – мой голос невольно дрогнул, что свидетельствовало о важности наступившего момента. Вернув чашку с блюдцем обратно на стол, нервным движением оправляю платок на плечах, понимая, что тот не собирался никуда съезжать.       Десерт включал несколько блюд: блинчики, сырники и каша из полбы с малиновым вареньем. Я специально подобрала такие рецепты, которые требовали наименьшего напряжения, ведь кулинария – наука сложная, таящая множество коварных нюансов – невозможно постичь их все за один вечер.       Сцепив руки в замок, неотрывно наблюдаю за тем, как пиалы одна за другой перемещаются с подноса на стол. Повар лишь слегка доработал подачу, украсив кашу ягодами засахаренной малины.       С критичным видом осмотрев полбу, я сочла нужным добавить:       — Скажу напрямик, господа: супротив воли кормить Вас не стану. Коль не приглянëтся десерт – быть по сему, я распоряжусь о подаче замены и обиды, помилуй Бог, таить не возьмусь. Мне важно добиться независимых суждений. Поэтому прошу Вас судить мою стряпню по совести, а не по сердцу. Помните, что на ошибках учатся, не лишайте меня удовольствия совершенствовать навыки, – это обращение касалось всех, включая моего брата, которому больше других было известно, сколько сил я потратила на приготовление оных блюд.       На лицах большинства юношей отразилось понимание. Данзас бойко и уверенно кивнул, как бы заявляя, что принимает условие, Горчаков обворожительно улыбнулся, перемешивая варенье с полбой до однородной бледно-розовой массы, и только Пушкин, склонившись над пиалой, негодующе изучал её содержимое:       — Пётр Яковлевич... – обратился он к Чаадаеву, приподнимая голову.— Обнадёжьте меня: Вас ведь учили в гвардии оказывать доврачебную помощь, не так ли? – уточняет как бы между делом, иронично поглядывая в мою сторону.       Вот же язва!       — Сейчас по шея́м-то получишь! – съехав чуть вниз со стула, я легонько ударяю поэта носком туфли в лодыжку, отчего тот, охнув, вздрагивает. — Снимай пробу, коль смел не по годкам! – вновь выпрямившись, смотрю на друга с вызовом, мол, давай-давай, налегай, а то болтать здесь всяк горазд, а как за дело браться – так никого!       — В самом деле... – подтвердил Чаадаев, по-доброму рассмеявшись. — Вам, сударь мой, как сомневающемуся, надлежит первому принять бой, а не то заклеймят трусом.       В ответ на это, Пушкин лишь самонадеянно фыркнул и, не унимая веселья, отсалютовал мне ложкой:       — Извольте! – смело зачерпнув полбы, поэт уверенно отправляет её в рот, напрочь забыв о том, что блюдо горячее. Окинув друга жалостливым взглядом, я подумала, что он ошпарил себе весь рот... Но, минуту спустя, застывший взор синих глаз оживает вновь, челюсти приходят в движение, а пальцы левой руки начинают отбивать беззвучную дробь о поверхность стола.       Все, включая некоторых лакеев, не сводили с Пушкина глаз.       Первым не выдержал Данзас:       — Ну, и как ты её находишь? – развернувшись на стуле, он хватается за мягкую спинку, не в силах обуздать волнение.       Проигнорировав вопрос друга, Пушкин продолжает упрямо жевать, задумчиво рассматривая потолок, словно выискивая на нём недоступные простым смертным знаки судьбы.       Следующим сдаётся Дельвиг, порывисто бросая салфетку на стол:       — Обезьяна, не томи ты, ей Богу! – барон решил не ждать, когда юный гений удостоит присутствующих вниманием, самостоятельно снимая пробу.       Наконец, поэт приходит в себя, с улыбкой обращаясь к друзьям:       — Mon Dieu... – тянет с набитым ртом, активно пережёвывая полбу. — Это вкусно, très bien! – и, в подтверждение сказанному, зачерпывает новую порцию.       — Правда?.. – спрашиваю с недоверием, всем корпусом поддаваясь вперёд.       — Oui, мне нравится... – отзывается Пушкин, удерживая на губах беспечную улыбку. — Особенно сейчас, когда уже не страшно жевать! – хохотнул он, отчего на меня снисходит заветное облегчение. Откинувшись на спинку стула, я оглядываю лица друзей, обнаружив, что каждый из них охотно поглощает десерт.       — Не соврал, Пушкин... Хороша каша! – с той же уверенностью произносит Дальвиг, что побуждает меня схватиться за ложку.       Полба варилась на молоке, и я обрадовалась уже тому, что зёрна пшеницы не слиплись в комочки, как это случилось в первые два раза. Мне не хотелось заранее предвосхищать результат, поэтому перед подачей на стол кашу пробовал только повар, который заверил меня, что она «не дурна».       Съев пару ложек, я невольно поморщилась, понимая, что переборщила с сахаром... Если бы не малина, дающая приятную кислинку, десерт вышел бы совсем приторным.       Поймав мой хмурый взгляд, Чаадаев прерывает ход мрачных размышлений:       — Полноте, Софья Алексевна, даю Вам слово: каша отменная. Если рецепт и нуждается в исправлении, то в малой части. Вы не пожалели сахара для друзей, но разве же это дурно? В следующем разе положите меньше – не мудрено дело. Ведь сами говорили, что это не последний наш обед, – разумно рассудил он, не дав мне пасть духом.       Шарль между тем уплетал полбу за милую душу: ему чем больше сахара – тем лучше. Ну, хоть кому-то удалось угодить...       Проглотив ещё пару ложек, с беспокойством осматриваю стол:       — А как же сырники?.. Они покажутся Вам кислыми после сладкой каши... – весьма поздно спохватившись о том, что следовало бы поменять очередность блюд – сперва подавать кисломолочные изделия, а уже после – те, что включают в себя много сахара, я ощутила острую вину за содеянное.       Но тут в разговор вмешался Данзас:       — А ну и пусть! – спокойно возражает он. — Не беда, братцы, верно? – взглянув на друзей, Медведь, с присущим ему оптимизмом, уверенно тянется к тарелке с сырниками, опровергая мои опасения. — А мы вареньем сдобрим – и порядок! – подняв голову, он смотрит негодующе, будто я раздувала из мухи слона.       Засахаренные ягоды на Руси любили издревле, поэтому на стол были выставлены самые разные вариации: варенье из клубники, яблок, вишни, чёрной смородины, крыжовника и даже из редьки – фаворит многих аристократических застолий.       Зачерпнув сразу из нескольких вазочек, Данзас щедро поливает румяные сырники, переложив их с общего блюда к себе на тарелку. Воспитание не позволяло издавать желанных звуков радости, и потому он лишь жмурился от удовольствия, всем видом показывая, как было вкусно...       — Добротные сырники, Софья Алексевна, как есть добротные! А коли лгу, так пусть мне семь лет удачи не будет! – из уст Данзаса это прозвучало, как угроза, на что я в испуге махнула рукой.       — Господь с тобою, ешь на доброе здоровье! – сердце моё растаяло от столь трогательной поддержки. И хотя я обещала себе не расстраиваться, если одно из блюд получится неудачным, друзья знали, что всё это отговорки. В глубине души я была ранима и воспринимала личные неудачи слишком близко к сердцу – скверная привычка, от которой всё ещё не удавалось избавиться. Но как же это приятно, когда тебя поддерживают...       Пиалы с полбой постели буквально на глазах! Расправившись с кашей, друзья, наперебой подмечая плюсы моей стряпни, налегли на сырники:       — А в моём имении заведено говорить «творожники»... – вспоминается Горчакову, скучающему по тёплым семейным застольям. — Давно мы не вкушали домашней пищи... В Лицее излишков не увидишь, а тут разом душу отвели. – Намазывая земляничное варенье на золотистую корочку, Светлейший сдаётся во власть сентиментального настроения.       — Твоя правда, княже... – одобряет сказанное Пушкин, потянувшись за любимым вареньем из белого крыжовника, какое готовила ему няня в Михайловском. — Эх, щас бы ещё варенцá отведать, густого, чтоб от сметаны не отличить! Жано, а ты какого мнения? – обратившись к лучшему другу по привычке, Пушкин медленно закрывает глаза, вмиг смекнув, какую глупость сделал. За всеми разговорами он умудрился запамятовать, что Пущин предпочитал молчать на общих собраниях, смущаясь моего внимания.       Данзас замирает с вилкой у рта, а барон Дельвиг, усадив поудобнее очки, низко склоняется над тарелкой, делая вид, что ничего не слышал.       Жано, судя по всему, раздражало подобное поведение друзей, путающих влюблённость с болезнью, отчего неосознанно хмурится.       — Того же, что и все, надо полагать... – невозмутимо произносит лицеист, решительно разрезая сырник. — Мне по нраву Ваше ремесло, Софья Алексевна. Товарищи мои ни сколь Вам не солгали: десерт чудесен. – Внешне Пущин был спокоен, как штиль, и смотрел на меня с должной учтивостью, не пряча взгляд. Это хорошо: в высшем обществе умение держать себя в руках ещё не раз поможет ему уберечься от неприятностей.       — Grand merci! – сложив руки в молитвенном жесте, поочерёдно оглядываю каждого гостя, воздавая благодарность за тёплые слова и бережное отношение к моей ранимой натуре.       Прямо камень с души свалился!       Время с этого момента потекло в два раза быстрее. В завершении вечера лакеи водрузили на стол серебряный эперн с восьмью хрустальными корзинами. Свежие фрукты выставлялись на стол в обязательном порядке – это был ещё один способ потратить деньги с блеском.       Во многих московских усадьбах, помимо привычного огорода, имелись собственные оранжереи, в которых выращивались фруктовые деревья. Теплицы в Москве — насущная необходимость. В каждом ряду, бывало, высаживали по сто пальм в кадках, а на грядках оранжереи прочие экзотические кустарники и растения. В Петербурге таких оранжерей не было, окромя царских, поэтому ананасы, дыни, персики, апельсины и арбузы привозились либо из Москвы, либо из-за границы.       Иностранных путешественников особенно впечатляло, что русские аристократы покупали фрукты зимой, когда они стояли баснословных денег. Ананасы, к примеру, продавали по пять рублей за штуку! На пять рублей простой обыватель мог приобрести десять килограмм манной крупы или четыре жирных индейки, или двенадцать килограммов говядины первого сорту!       Однако, когда ты богат, о ценах особо не задумываешься... Инфляция по окончании войны, к счастью, была незначительная, и вследствие роста производства – отголосок Тильзитских соглашений – многие продукты даже дешевели, поэтому я не чувствовала, что сильно потратилась.       Итог моего первого обеда был таков: полба – хороша, но нуждается в доработке, сырники – отменные, и всё же некоторые из них слегка пригорели, а вот блины... Их мы решили скормить птицам от греха подальше: на вкус они оказались совершенно несъедобными. Но я не расстраивалась: два удачных блюда из трёх – хороший результат, мне было куда расти и к чему стремиться.       В конце вечера я решила поделиться с друзьями приятной новостью:       — Господа, считаю своим долгом сообщить Вам о наметившихся планах на будущий год... – отодвинув стул, подхожу к Чаадаеву, сидящему во главе стола, чтобы видеть всех сразу.       — Вы возымели желание учиться? – с ходу определяет Данзас, кажется, догадавшись обо всём по моему взволнованному виду.       — Именно! – выкрикивает Шарль, сгорая от желания обрисовать детали. — В феврале у Софи состоится первое занятие, Гауеншильд третьего дня дал ей своё благословение! – от нетерпения, он напрочь забывает о том, что я сама хотела раскрыть подробности...       — Всё сказал? – осознав, что выдержать интригу теперь не получится, с наигранным возмущением скрещиваю руки на груди.       Но брата уже было не остановить:       — Ага, почти, – он и глазом не моргнул, вновь обращаясь к внимающим зрителям. — Занятия будут проходить в библиотеке для общего удобства пять раз в неделю! А ещё Софи вернётся во фрейлинский флигель. Вообразите, сколь удачно складываются события! – слова его оживляют разморённую сытой негой публику: зала полнится аплодисментами и обрывистыми хвалебными фразами.       Шарль широко улыбался: он явно был доволен собой. Негодник!       — Ради Бога, судари, дозвольте хоть слово молвить! – напомнив, кому тут долженствует быть главным я призываю шалопаев к порядку. На самом деле, говорить было нечего – Шарль сказал всё за меня.       Гауеншильд счёл разумным встречаться будними днями: во время общих лицейских классов я займу галерею в библиотеке, где мною займётся тот или иной освободившийся преподаватель, а во фрейлинский флигель меня переселят стараниями Екатерины Павловны, которая к концу зимы обещала вернуться в Петербург. Здравый смысл победил: нынче мне открылась истина, что нельзя упускать ни единой возможности совершенствоваться, ведь чем старше ты становишься, тем меньше времени остаётся на себя.       Данзас, вскочив со стула, с горящими глазами подбегает ко мне:       — Выходит, мы вновь соседи? – он обнял меня, искренне радуясь грядущим переменам. Ключевым фактором в принятии мною решения учиться стало письмо Александра, в котором мне запрещалось вести активную частную деятельность – это означало, что он боялся за меня, сомневался в моих силах, коих может оказаться недостаточно для противостояния придворным интригам.       Я хотела исправить его представление о моих способностях. Но перед тем мне надлежало исправить представление о себе в своей собственной голове.       — Эка жизнь лихая начнётся! – воскликнул Пушкин, подбегая к Данзасу, обнимая его со спины, что образовало тройные объятия.       — Судари, оставьте пустые мечтания... – ласково рассмеялась я, потрепав озорников по кучерявым макушкам. — Помните, нам не следует помышлять о шалостях…       В самом деле, Гауеншильд оказал мне честь, допустив на территорию закрытого учебного заведения, и нам даже не пришлось обращаться за разрешением к Министру Просвещения, так как мои частные занятия взялась курировать лично Великая Княгиня.       — Верно толкуете, Софья Алексевна... – поддержал меня Горчаков, убирая прочь салфетку, поднимаясь следом из-за стола. — Мы обязаны взять на себя заботу о благополучии Madame. Вспомните «уложение о чести и бесчестии»: компрометировать даму – низость. Пол сотни юнцов на одну барышню – нехорошо... – Светлейший ясно даёт понять, что статус фаворитки не благоволит к скандалам, чем заметно остужает бурный пыл разыгравшихся товарищей. Одна маленькая оплошность может стать следствием серьёзных неприятностей.       Пущин натянуто улыбнулся, потупив очи, по-видимому, смирившись с тем, что вскоре нам предстоит чаще видеться. Пушкин ободряюще подмигнул другу, как бы говоря, не волнуйся, причин для беспокойств нет. Чаадаев смотрел на меня с гордостью, а милый Дельвиг, расправляясь с сочным ананасом, одобрительно кивнул, будучи и сытым, и довольным.       В этот кульминационный, помпезный, торжественный момент всеобщего воодушевления на меня накатывает чувство острого нетерпения. Движение – всё, конечная цель – ничтожна! Меня съедала охота скорее взяться за дело, приобщиться к учёному миру мужей, дабы наслаждаться самим процессом обучения, а не только радостью первых побед.       — А всё-таки год выдастся изрядным, господа, – в многообещающем тоне заключает Пушкин, поправляя взъерошенные кудри, то ли взаправду предчувствуя удачу, то ли брякнув это наугад, дабы поднять всем настроение.       И хотя у данного заявления не существовало логической подоплёки, в эту минуту нам всем хотелось верить, что Пушкин – великий пророк.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Когда просторы Царского укрыли первые сумерки, мы попрощались с Чаадаевым и продолжили дружеский вечер уже без него. В большой гостиной разожгли камин, на стол водрузили вычурную жирандоль из Венецианского стекла, убранную переливающимися фигурными подвесками, издающими таинственный хрустальный звон. Помещение мгновенно преобразилось: краска на старинных полотнах стала ярче, вспыхнули изумрудной чешуёй лупоглазые драконы на фарфоре китайских ваз, а резная светлая мебель казалась невесомой…       Неожиданно Данзасу взбрело в голову позаигрывать с нечистой силой. Люди верили, что в пору, близкую к зимнему солнцестоянию, размывалась граница между миром людей и миром духов, и по земле бродила нечисть, у которой можно было осторожно выведать будущее. Самым "правдивым" временем считалась ночь накануне Рождества, Нового года и Крещения.       Гадать решили на любовь.       Святая Церковь каждый год настраивала своих чад жить полнокровной духовной жизнью согласно святой тысячелетней традиции, потому я не соприкасалась с греховными обрядами старины, и единственное, что до себя допускала – ворожба с воском, которая больше напоминала шарады, нежели серьёзный магический ритуал. Лакеи принесли нам блюдо наполненное водой. Каждый вооружился свечëй.       Сев в круг возле изразцовой печи – там, где по приданию обитали домовые духи – мы стали по очереди капать на ровную водную гладь, наблюдая за тем, как растаявший воск преобразуется в череду колец, соединяющихся друг с другом и принимающих форму своеобразных фигур. Моя восковая клякса обернулась причудливой собачкой с двумя головами; я сочла это хорошим знаком, ибо собака – символ верности у многих народов мира.       Горчаков вытащил из воды нечто, напоминающее трубчатую ракушку, Дельвиг, случайно выливший в тарелку больше воска, чем требовалось, выловил лодочку с растекающимся парусом. Шарль держал в руках бабочку или, скорее, летучую мышь.       Данзас, с опорой на воображение, пытался убедить нас, что в размазанном облаке, вышедшем из-под его свечи, проглядывали очертания артиллерийского орудия, сулящего блестящую карьеру военного, хотя, конечно, ничем таким там и близко не пахло.       Пущин обрадовался, увидев перед собой прекрасный цветок лилии, который, в отличие от несуразного пятна Данзаса, имел чётко очерченные контуры. Пушкину повезло меньше: его пятно напоминало не то персик, не то скруглённое сердце...       Медведь захохотал, хлопнув озадаченного поэта по спине:       — Не удивил, Обезьяна! Вечно у тебя всё через курдюк! – с этим вердиктом, смеясь, согласились все.       Мы прекрасно провели время, и даже Жано оттаял, охотно принимая участие в наших играх. Жаль, что всё хорошее обречено заканчиваться... Друзья покинули поместье Волконских в седьмом часу, и я вместе с ними; до Лицея мы добирались пешком – гуляли на свежем воздухе. На улице уже совсем стемнело, однако местных жителей, вышедших на променад, было предостаточно, что оберегало нас от посягательств душегуба.       Широкая заснеженная аллея пленяла своей сказочной красотой. Сугробы сверкали, будто посыпанные алмазной пылью. Пушкин склонялся над ними, пристально вглядываясь в блеск зимнего серебра, и что-то с улыбкой шептал себе под нос, должно быть, подбирал строчки будущего стихотворения – шедевры зачастую рождались у него именно так, попросту, от созерцания окружающего мира, природы, которая представляла собой источник вечного вдохновения.       Обледенелые фонари, поросшие белыми сосульками, как сталактитами, отбрасывали мягкий оранжевый свет на дорогу. Тишина развевалась голосами прохожих, бродивших в приподнятом настроении; многие торопились на службу в храм, таща за собой детишек на санках. Мне не встретилось ни одного хмурого лица на пути, в этот час всякий источал доброжелательность, радуясь наступлению Крещенских морозов.       Отделившись от общей компании, я останавливаюсь возле вызырочной кормушки, дабы выложить в неё свои блины, заранее порезанные на мелкие кусочки, как вдруг слышу торопливые шаги за спиной, а после раскатистый женский голос, который произнёс на распев:       — Э-эй, дубри́дин, чявáлэ!, куда спешите? Добро б на свадьбу! – вдоль обочины бежала цыганка из табора, устроенного в окрестностях Царского, в потрёпанном овчинном зипуне и малиновом платке, повязанном узлом на затылок. Приметив благородных господ, оставшихся без присмотра, она не упустила возможности немного подзаработать. — Не убредайте далече, бриллиантовые, обмолвитесь хоть полусловом!       Вид её не внушал мне доверия, но лицеисты, кажется, обрадовались незваной гостье, столпились вокруг неё, наперебой о чём-то расспрашивая. Обращаться к гадалкам за прорицанием считалось большим грехом. В остальном церковь никак не препятствовала взаимоотношениям православных подданных с представителями кочевых народов.       Жизнь цыган в Российской Империи протекала по-разному, большинство из них приписывалось к крепостным и облагалось подушным налогом, хотя никаких принудительных мер для обеспечения этого не было предпринято. Знать охотно зазывала в свои дома на праздники цыганские хоры, исполняющие романсы, раскрепощённые Государем ещё в начале века, что позволяло цыганам заниматься самостоятельной творческой деятельностью.       Не сводя глаз с опасного объекта, следя за тем, чтобы девица не причинила друзьям вреда, я наспех высыпаю остатки блинов, намереваясь пойти и понаблюдать за их общением.       Горчаков уплачивает гадалке по счёту, и та, шустро сунув денежку в карман, принимает ладонь Данзаса, вдумчиво всматриваясь в сплетение десятка линий. Я нахмурилась, замечая, как от компании откалывается Пушкин, бегом направляясь в мою сторону:       — Petite dame, айда с нами смотреть в грядущие! – сияя улыбкой и синими, как сапфиры, глазами, он берёт меня за руку, призывая присоединиться к всеобщему веселью.       С Пушкиным я готова была отправиться хоть на край света – куда угодно, но только не в лапы ведьмы!       — Вот ещё! Гадание – это мракобесие! – напоминаю в нравоучительном тоне, хмуро поглядывая на поэта. — Не пристало христианину гневить Бога в канун праздника! – у меня имелась веская причина не доверять этим уличным пустозвонкам. И дело тут не только в церковных догмах. Как-то по молодости, поддавшись искушению, я обратилась к встречной гадалке на Арбате, предсказавшей мне: «Куковать тебе в девках до самой старости» – я потом всю ночь проплакала!       — Скучно живёте, Petite dame, – по-доброму пожурил меня Пушкин, который, несмотря на врождённое здравомыслие и просвещённый ум, верил всем народным приданиям, и особенно тому, что предсказывали бродячие колдуньи. — А я, пожалуй, позабавлюсь на досуге, – задорно подмигнув, он вновь присоединяется к друзьям, повиснув на шее Данзаса, восторженно рассматривающего свою покрасневшую на морозе ладонь.       — Что у тебя, Медведь? Любовь до гроба, казённый дом и дальняя дорога? – подхватив запястье товарища, поэт силится определить по линиям на его руке, с виду ничем не примечательным, что же такого удивительного усмотрела в них цыганка.       Пристроившись рядышком, я искоса, с открытым недоверием, глянула на ту, кто отравлял разум моих друзей сладкими речами. Длинная чёрная юбка в крупных розовых и белых цветах, змеевидные косы и крупные серьги с красными бусинами — так выглядела гадалка; по виду я бы дала ей лет тридцать. Но цыганки, которых выдают замуж в двенадцать-четырнадцать лет, стареют рано. Действительно, в карих её глазах читалось и детское любопытство, и усталость человека, немало пожившего.       Очнувшись, Данзас воодушевлённо затараторил:       — Любовь – неизвестно, но уважение людей заполучу искренне! – пылко отчеканил он, впопыхах надевая перчатку. — Жизнь проживу, как у Всевышнего за пазухой. «Божьих людей» повстречаю дважды на своём веку. Ибо душою непорочен и нраву кроткого! – поделившись радостным известием, лицеист с благодарностью кланяется услужливой особе.       — «Божьих людей»? – переспрашивает Пушкин, вероятно впервые столкнувшись с подобным высказыванием.       Прояснить ситуацию вызвался Горчаков:       — Тех, кого Господь в макушку поцеловал. Гениев. Посланников воли Его, – оставаясь внешне спокойным, Светлейший взглянул на поэта с какой-то особой теплотой и долей загадочности, что не укрылось от прозорливого отрока, и потому он недоумëнно оборачивается к Данзасу, коснувшегося его спины:       — У одного очи небесной лазури, облик ангельский, второй – кареглазый демон. Тебя я разом отгадал, а кто другой – поди разбери... – повернув Пушкина лицом к себе, Медведь слегка встряхивает его за плечи, будучи горд тем, что имеет такого друга.       — Это я-то «Божий человек»? – ткнув в себя пальцем, поэт заходится задорным смехом, ставя под сомнение столь громкое заявление.       Но тут уже не выдержала цыганка, по-видимому обидевшись демонстративному недоверию:       — Эй, бриллиантовый мой! — довольно фамильярно обратилась она к насмешнику. — Коль не веришь, так испытай! – карие радужки сделались чёрными; в них вспыхнул огонёк нетерпения.       Круто развернувшись к оскорблённой девице, Пушкин внимательно изучает черты её смуглого лица, с таким видом, будто оценивал товар на полке антикварного магазина. Определённо, в ней было что-то завораживающее...       — Что ж, чертовка, я твой! – найдя цыганку на редкость привлекательной особой, он тут же распушил хвост, весь подобрался и охотно шагнул ей навстречу, в связи с чем Пущин был вынужден ухватить его за пояс сюртука, удерживая на коротком поводке. — Изволь потешить молодого барина! Но для начала молви, как тебя величать? – не унимался повеса, стягивая перчатку с правой руки.       — Аза, Ваше благородие, сие значит «утешенье», – цыганка знала, что понравилась, отчего голос её стал звучать значительно тоньше.       Взаимная симпатия, возникшая между ними с первых секунд знакомства, оживила обстановку, и теперь даже сдержанный в манерах Горчаков лучезарно улыбался, с интересом наблюдая за происходящим. Не весело было только мне: я ни на секунду не ослабляла бдительность.       — Утешь меня, Аза... – заискивающе тянет Пушкин, дотрагиваясь до одной из длинных кос цыганки. — Да смотри, худого не гадай, не желаю знать наперёд о подстерегающих меня невзгодах, – предупреждает он, разумно ограждая себя от нежелательных переживаний.       В обязанности Азы не входило расстраивать своих просителей, поэтому она благосклонно кивнула, вытягивая косичку из тонких пальцев юнца, перехватывая и раскрывая узкую ладонь.       Публика замерла в ожидании. Меня обрадовало, что не все лицеисты благосклонно относились к фокусам уличных проходимцев. Дельвиг держался особняком, разумно остерегаясь встречных незнакомцев, усматривая в каждом из них – потенциального преступника. Пущин не видел пользы в том, чтобы проявлять интерес к собственному будущему: знание это, иной раз, может нанести человеку душевную травму. Над Горчаковым довлело воспитание. Не собирался потомок Светлейшего княжеского рода отвечать на вопросы таборной цыганки. А Шарль...       Шарль просто не имел к этому веры, считая, что уличные предсказатели – те ещё шарлатаны, которые "читают людей" по их одежде и повадкам, складывая в уме нехитрые комбинации, из чего впоследствии делают абстрактные выводы, выдавая из за предсказания.       Щурясь от недостатка света, Аза вертела руку поэта и так, и эдак, то приподнимая, то опуская брови:       — Ох, сколько важных дел у тебя… Сколько разных людей тебе подвластны… Плохо одно. Тот, кто выше всех, сильно тобой недоволен будет! – откровенность её заявления поразила даже меня. Ужель на царя, окаянная, намекает?..       Пушкин бросил на неё пристальный взгляд, подумал и сказал:       — Продолжай.       Но черноокая красавица тотчас заартачилась:       — Вот уж нет, бриллиантовый мой. Сначала позолоти ручку. – Какая хитрая, умеет набить себе цену! Я только фыркнула, а Пушкин, не оборачиваясь, щёлкнул пальцами, призывая Горчакова проявить щедрость.       Вновь достав кошель, Светлейший передаёт цыганке серебряный рубль с августейшим профилем – первого года царствования Александра! Для неё это была значительная награда. Аза, усмехнувшись, завязала монету в пёстрый носовой платок, пряча богатую добычу от хозяина, цыганского барона. И уже после, потянув поэта к яркому фонарю, увлекает всех на лавочку, где взялась проводить более тщательный анализ.       — Милый, да кто ты такой?.. – вопрошает с чистым, отнюдь не наигранным удивлением, сгибая и разгибая тонкую кисть, будто сомневаясь, что она принадлежит Пушкину. Закинув локоть левой руки на деревянную спинку, поэт подсаживается к цыганке вплотную, желая услышать развёрнутый ответ.       — Линия успеха дюже глубокая, гляди, как шрам... – коротким ноготком она ведёт от запястья к безымянному пальцу, разом сосредоточив на себе всё наше внимание. Обычно в такие моменты, когда бдительность наивных зрителей ослабевает, где-то поблизости отвязывают и уводят в табор одну лошадь...       И хотя мы не носили с собой ничего ценного, я всё равно, на всякий случай, огляделась по сторонам, высматривая в толпе прохожих потенциального сообщника, неосознанно ощупывая карманы, испугавшись, что из них разом могли исчезнуть все вещи.       Ох, не нравится мне всё это!       Пущин, разделяя мои опасения, подсаживается к другу с другого боку, с волнением наблюдая за манипуляциями сладкоголосой девы, которая слишком красиво пела, да так, что соображалка поэта, кажется, уже совсем не работала.       Случайности правят миром. Случайной могла быть и её догадка о славе Пушкина, ведь по его глазам – только не в данный момент – видно, сколь много в них интеллекта. Это заметила даже я при первой встрече. А уж предположение о грядущей размолвке с Государем – и вовсе пустая болтовня! Времена нынче опасные, всяк мог угодить в опалу. Особенно просвещённый человек, мечтающий о переменах.       — Тебя ждёт непростая жизнь... – она отчего-то грустно вздохнула; лик её был умиротворённым и исполненным странной светлой печали. Нечто роковое повисло в воздухе, какое-то холодное напряжение, что заставило всех присутствующих боязливо переглянуться.       — Моё имя останется в веках? – Пушкин держался достойно. Но всё-таки что-то дрогнуло в его бледном, как бы окаменевшем лице с гордым прямым профилем. Мимолëтное движение это не ускользнуло от внимания Азы.       — Звёзды тебя не забудут, спору нет... – она заговорила торжествующе, бездумно оглаживая покрытую мурашками кожу, как-бы успокаивая оробевшего юнца. — Имя твоё переживёт всех нас, а потомки, вот напасть, и хвалить, и бранить будут... Слишком много оставшись после себя. Нетленен твой талант. Но иным он костью в горле покажется... – это было уже немного интереснее абстрактного набора слов.       Встрепенувшись, я подумала, что не каждому человеку цыганка может брякнуть, что он станет легендой нового времени... Откуда в ней столько самоуверенности?       Истолковав пророчество, как нечто неизбежное, Пушкин, мало беспокоясь о чувствах грядущих поколений, уверенно произнёс:       — А так им и надо! Ученье – свет! – с жаром заявляет он, нахохлившись, как задиристый воробей. — Ради чего, спрашивается, я тут с науками мучаюсь? Во имя чего дружбу с музами вожу? Ведь всё для них, для них, неблагодарных! Испытание талантом человеку в пользу идёт: кто свет познал, в себе удержал, тот тьмы не устрашится! А кто не понимает сего – тот пусть дураком и помрёт! Не моя забота! – перспектива развивать свой талант впустую не радовала молодого поэта. И меня это удивляло, ведь ещё осенью он понятия не имел о том, чем займётся после выпуска. Видимо, Пушкин уже всё для себя решил, осмыслив и приняв заложенный в нём редкий дар литератора, который до недавнего времени замечали все, но которому он сам не придавал особого значения.       — Он у нас сама скромность... – хохотнул Данзас, успокаивающе поглаживая друга по голове. Ему показалось забавным, что Пушкин так быстро переменил своё мнение, смирившись с нелёгкой судьбой. От горшка два вершка, а уже беспокоится о посмертной славе!       — А я нарочно посложнее сочиню, чтоб всю жизнь учили – и по ночам, и поутру! Пусть поминают Пушкина не злым тихим словом! – мысль о неблагодарных потомках раззадорила его.       Мне сделалось вдруг очень весело: только человек с чистым сердцем мог мстить неизвестным людям путём просвещения, желая, чтобы они становились лучше. А как, всё-таки, было бы здорово, окажись это правдой...       — И кто ж Вас таких головастых вырастил? – оставшись довольной проделанной работой, Аза, выпустив ладонь отрока из цепких пальцев, вальяжно откинулась на спинку скамьи.       — Родина воспитала! – отмахнулся Пушкин, вновь протягивая цыганке руку. — А жена? Жена-то у меня будет? Красивая? Богатая? Умная? – не унимался он, на что я была вынуждена вмешаться:       — А губа не треснет? – ухватившись за щуплое предплечье, рывком поднимаю поэта на ноги. — Хватит с Вас пророчеств. И так уж нагрешили сверх меры! – повернувшись к гадалке, вскочившей с насиженного места, добавляю чуть строже: — Ступай-ка ты, алмазная, своею дорогою. Нечего детей обирать.       Стараясь не смотреть ей в глаза, а то, мало ли, заколдует ещё, я закрываю собой Жано и Пушкина, давая понять, что не позволю больше отправлять их разум бесовскими сказками.       — Аза умеет гадать, Ваша милость, – обиженно возражает чертовка, надувая губы.       Пушкин порывался что-то молвить, но я оборвала поток его речи уверенным взмахом руки, призывая не вмешиваться, и невозмутимо продолжила:       — Правда твоя мне не нужна. Пустые слова говоришь. Запомни, жизнь и счастье человека — только в руце Божьей! – демонстративно отвернувшись, выталкиваю друзей вперёд на дорогу, пресекая всяческие препирательства. Пока я отвечаю за их жизни, они не будут общаться с незнакомыми людьми, и без того слишком много им позволяю!       — Воля Ваша, – спокойно соглашается цыганка, поглаживая длинные косы, верно, удовлетворившись немалым наваром, который стрясла с юнцов всего за четверть часа непыльной работы. — Тэ явэ́н бахталэ́, чявáлэ! – и помахав на прощание, растворяется во тьме.       Все рассмеялись, и отчего-то в это мгновение всё разом переменилось и исчезло бесследно всякое напряжение, сковывавшее всех раньше, и чувство нелепости ситуации, а вместо них вернулись лёгкость общения и смех, и шутки, и стало тепло и непринуждённо. Мы продолжили путь, ускоряя шаг, памятуя о том, что должны поспеть в Лицей к семи часам.       Я шла позади, держа Шарля за руку, следя за тем, чтобы впредь компания сохраняла целостность. Друзья обступили Пушкина со всех сторон, находясь под впечатлением от услышанного:       — Обезьяна, ты у нас птица важная, поди зазнаешься теперь? – с хитрецой вопрошает Данзас, выступая справа от поэта.       Тот обращает к нему насмешливый взор, отрицательно качнув головой:       — Уж не думаешь ли ты, что я околдован сим бредом до крайней меры? – исполненный самых светлых эмоций, Пушкин, как оказалось, отнюдь не лишился разума. Запрокинув голову, вглядываясь в мутное, с редким проблеском звёзд небо, он делает глубокий вдох, рассеянно пожимая плечами: — Как ни прискорбно, но слова цыганки больно хороши, чтоб являть собой истину. Я лишён веры в собственную безграничную славу. Ты же знаешь, мне не свойственно тщеславие...       Данная черта, действительно, была для него нехарактерна. Пушкин – умница, он знал, что поэзия – великий труд, поэтому никогда бы не осмелился заявить, что может с легкостью вскарабкаться на вершину. Ведь для этого следовало бы родиться Наполеоном.       — Эка ты быстро с небес спустился... – посмеялся Жано, подхватывая краснеющего друга под руку. — А ведь я уже табличку мемориальную придумал! Вообрази, разместят однажды на фасаде Лицея: «Здесь жил и трудился Александр Сергеевич Пушкин, гений Российской словесности...» – очертив в воздухе желанный предмет, Пущин одухотворённо улыбается, заслышав тихий смешок.       — Вернее будет сочинить: «Он здесь жил и плакал», – скорректировал его мысль поэт, сетуя на своё нелёгкое положение безропотного затворника храма науки.       Данзас живо подхватил мысль, обрадовавшись грядущей перспективе:       — Ежели и ставить мемориал, то непременно в карцере. Любимейшее твоё место, Обезьяна! Колыбель вдохновения! – это замечание изрядно всех повеселило: талант Пушкина в поэзии уступал разве что его умению искать приключения на собственную голову. Уверена, потомки по достоинству оценят и эту гениальную поэтическую черту.       — Эй, не надо карцера... – запротестовал повеса, гордо расправляя плечи. — Я хочу запомниться потомкам с лучшей стороны! Пусть во мне и не всё так ладно – в каждом из нас – но, представьте, если даже такие, как мы, выродятся... Что станет с Россией? – с беспокойством оглядев улыбчивые лица товарищей, он находит поддержку в глазах лучшего друга, наполненных бесконечной добротой.       — Не загадывай наперёд, Mon Ami... – мудро рассудил Жано, обнимая повесу за шею. — Всему своё время. – Пожалуй, он более других понимал, отчего Пушкин столь внезапно обеспокоился вопросом своего жизненного предназначения. Это понимала и я, переживая за него сильнее, чем когда-либо.       Через два дня в Лицее состоится публичный переводной экзамен. Об этом писали в Петербургских «Ведомостях»:        «Императорский Царскосельский лицей имеет честь уведомить, что 4 и 8 чисел будущего января месяца, от 10 часов утра до 3 пополудни, имеет быть в оном публичное испытание воспитанников первого приёма, по случаю перевода их из младшего в старший возраст».       Такое объявление повторялось дважды: двадцать пятого и двадцать девятого декабря. Разумеется, я одной из первых приобрела абонемент на это важнейшее мероприятие – на восьмое января, так как четвёртого Матушка силой утянула меня на банкет к своим старинным приятелям. В тот день состоялась лишь первая, вводная часть экзамена, за которую воспитанники не шибко переживали, потому как экзаменовали их по закону божьему, логике, географии, истории, немецкому языку и нравственным наукам. Предметы эти не вызывали сильного страха, тогда как самые сложные – латинский язык, математика, физика и русский язык – отводились на восьмое число.       Сам Гавриил Державин займёт место в экзаменационной комиссии – знаменитый Державин, патриарх российских поэтов, чьи стихи Пушкин с Дельвигом знали наизусть. Вот почему повесу так трясло! Вот, почему он боялся рассуждать о творчестве и вместе с тем порывался доказать себе и окружающим, что чего-то да стоит.       Перспектива продемонстрировать свой талант великому литератору пугала его до дрожи. А вдруг не понравится?.. Вдруг придётся навсегда оставить лиру?..       Нет, Пушкин этого просто не переживёт!       Наши праздные разговоры и шумное веселье не оставили пищи для размышлений. Мы все порядком утомились, однако в том и заключалась вся прелесть дружеских встреч: они дают возможность выплеснуть эмоции и дарят покой, наполняя чувством единения.       Наблюдая за лицеистами издали, с нежностью сжимая ладонь брата, который, как дитя малое, ловил ртом снежинки, осыпающиеся с деревьев, я почувствовала, что минувшая война всё же сильно изменила нашу страну...       Ослепительной кометы двенадцатого года больше не было в небе, но надежды росли и укреплялись. Все ждали чего-то нового и прекрасного.       В России намечались большие перемены.

⊱⋅ ────── • Рубрика • ────── ⋅⊰

«Мода и быт»

🌿 Любительницей русских сарафанов была принцесса Шарлотта Августа Уэльская, дочь будущего короля Англии Георга IV. На парадном портрете кисти Джорджа Доу она позирует в подаренном Александром I сарафане и с орденом Св. Екатерины на груди, которым 1 июля 1817 года её наградила вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна. Портрет по Ссылке 1. Это была, так сказать, благодарность за то, что Николая Павловича отлично приняли в Лондоне за год до того. А супруг принцессы, Леопольд Саксен-Кобургский, много лет служил в русской армии! Сарафан с этого портрета сохранился, ныне он выставляется в одном из крупных музеев Лондона – Ссылка 2. Именно в нём Шарлотта проходила всю свою беременность, и именно его сохранила королевская семья, как последнее платье принцессы: она не пережила роды и скончалась 6 ноября 1817 года вместе с ребёнком. На фото по Ссылке 3 представлен ещё один сохранившийся русский сарафан Шарлотты, пошитый из золотистого шёлка. Смерть принцессы повлекла за собой череду трагичных смертей в королевской семье, сразу после неё в могилу сошли правящий король Англии Георг III и его жена – королева Шарлотта Мекленбург-Стрелицкая. Двор держал траур с 1817 по начало 1820-х. Модная индустрия была вынуждена работать с соответствующими чёрными материями. В те годы впервые возникло такое социальное понятие как «полный траур» и «полутраур». Траурные традиции, мода и этикет, окончательно сложились уже в Викторианскую эпоху. 🌿 Впрочем, не только русские сарафаны проникли в Европейскую среду́. В декабре 1813 года в модном журнале La Belle Assemblée был представлен Каретный наряд (Carriage Costume) под названием «Кутузовка» или «Мантия а-ля Кутузов». Принт описывается в журнале следующим образом: «Розовая или червлёная суконная мантия, с соответствующей ей широкой бархатной лентой, Спенсер из тех же материалов, один рукав которого скрыт складками мантии; воротник, высокий и сморщенный, застёгивается у горла протяжкой; а длинный лаппель, оканчивающийся заострением, значительно ниспадает через левое плечо. Кутузовская шапка из розового или алого сукна, подвернутая вперёд, уголком вправо, завязывается под подбородком и заканчивается розовым или алым пером» Оригинал текста: [KUTUSOFF MANTLE: Pink or scarlet cloth mantle, with a broad velvet ribband to correspond, a spencer of the same materials, one sleeve of which is concealed by the folds of the mantle; the collar, which is high and puckered, fastens at the throat with a broach; and a long lapppel, which ends in a point, falls considerably over the left shoulder. A Kutusoff hat of pink or scarlet cloth, turned up in front, with a little corner to the right side, ties under the chin, and is finished with a pink or scarlet feather; a full puffing of lace is seen underneath. Plain cambric high dress, and pink or scarlet leather half-boots. Our readers will be able to form a much better idea of this very elegant mantle from our Plate than from description; its effect upon a tall and graceful figure is amazingly striking, and it is, for the carriage costume, decidedly the most elegant cloak that we have seen for some seasons back, and does the greatest credit to the tasteful fancy of its inventress, Miss Powell, successor to Mrs. Franklin, Piccadilly.] Взглянуть на эту мантию можно по Ссылке 4. 😍 Спасибо за Внимание!) 💜❤💜❤