Александрия

«Более же всего имейте усердную любовь

друг ко другу, потому что любовь

покрывает множество грехов.» 1-е послание Петра, глава 4, стих 8.

      Февраль 1816 год.       Зимний сезон в Российской Империи был самым удачным временем для проведения свадеб. Осенью маменьки и папеньки хлопотали о сватовстве своих чад, устраивали балы и визиты, на которых знакомили будущих женихов с их будущими невестами, а после спешили попасть в самый удобный промежуток времени: между Рождеством и Великим Постом, чтобы привести брачную интригу в действие.       Члены правящей фамилии также не отставали от общепринятых традиций. Как известно, дети в Императорской семье рождались не для счастья, а для "нужд государственных". Родители, вне всякого сомнения, желали им счастья, но "профессия" требовала жертв во имя интересов страны. В Большом соборе Зимнего дворца прошло немало свадеб самого высокого уровня. Ритуал высочайших свадеб также тщательно прописывался, как и ритуал Больших и Малых выходов. Во времена Екатерины Великой главными свадьбами Зимнего дворца стали три брачные церемонии: наследника Великого Князя Павла Петровича и внуков Императрицы – Александра и Константина. При этом, просчитывая перспективы брачных союзов, она руководствовалась прежде всего государственными интересами, а не интересами матери и бабушки.       В нынешнее царствование характер свадеб "на высшем уровне" несколько изменился. Наследники правящей династии уже не ощущали того диктата воли монарха, столь характерного для XVIII века. Мне хотелось верить, что тут сыграл свою роль негативный жизненный опыт, имевшийся у Александра и Константина Павловича, а не демократическое веяние моды, которому бездумно поддались члены правящего дома. Волею Государя, брачные союзы младших членов семьи устраивались по взаимной симпатии молодых.       Так, в начале января Екатерина Павловна сочеталась узами брака со своим кузеном, наследным принцем Вюртемберга Вильгельмом. Отец Вильгельма и вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна приходились друг другу родными братом и сестрой, поэтому вопрос о свадьбе уладили быстро, по-родственному.       На первое время молодожёнов поселили в Зимнем Дворце, поскольку девятого февраля они обещались присутствовать на свадьбе Анны Павловны с кронпринцем Нидерландов, которого, к слову сказать, тоже звали Вильгельм. Только после этого, в начале весны, супруги покинут шумную Северную столицу и отправятся к месту своего нового пристанища в тихий немецкий городок Штутгарт.       Вслед за ними из России уедут и будущие новобрачные: Анна Павловна, в статусе наследной принцессы Нидерландов поселится с мужем в Брюсселе.       Несмотря на то, что Зимний дворец за последние несколько месяцев стал эпицентром безудержного веселья и нескончаемых торжественных церемоний, принимая под своей крышей влиятельных персон из других стран, я чувствовала тоску по безвозвратно ушедшей юности. Нечто очень важное исчезало из моего мира. Двенадцать лет, проведённые подле Екатерины Павловны, были лучшим временем моей жизни. А теперь всё кончено, она уедет, и больше я никогда не подам ей чаю, не возьмусь сопровождать в театр или оперу, не отнесу письма её ухажёру, не поучаствую в безобидной любовной интриге…       Переходить на службу к Марии Фёдоровне не имело смысла – она презирала меня за связь с Александром, о которой давно уже открыто судачили по всей стране. Ситуация накалялась, всё чаще при встрече с придворными я ощущала исходящую от них враждебность.       Великая Княгиня, в силу сердечной ко мне привязанности и из любви к венценосному брату, защищала нас, как могла, остужая пыл деспотичной матери, пресекая сплетни при дворе, но с её отъездом двери Зимнего закроются для меня навсегда.       Мы были так юны, так наивны, когда впервые вышли в Свет, и обе сильно переменились за минувшую декаду. Однако настал момент расставаться... Екатерина Павловна, даст Бог, займёт Вюртембергский престол, а я... Господь милует, как-нибудь да проживу. Тем более что совсем недавно Небеса вознаградили меня за отвагу: награда эта утверждала покровительство Всевышнего, а значит, рано или поздно всё обязательно наладится.       В обшарпанной тесной комнатушке на третьем этаже Зимнего горел свет: яркий, не такой, как в соседних комнатах, ведь мне никогда не хватало того количества свечей, которые еженедельно выдавались фрейлинам на руки, поэтому пришлось приобрести за свой счёт две Аргандовы лампы. Откровенно говоря, дворцовым слугам запрещалось устанавливать в своих апартаментах осветительные приборы, содержащие масло: слишком велик риск разбить стеклянный плафон и учинить пожар. Но фаворитке Государя прощалось многое…       И всё же окружающая меня обстановка оставляла желать лучшего: со стороны никак не скажешь, что здесь проживает приближëнная к Императору особа. Комната была обставлена старой мебелью, набранной из различных гарнитуров: две кровати, расположенные с двух сторон от окна с письменным столом посередине; у противоположной стены – громоздкий шкаф, зеркальный трельяж и крошечный диванчик, обитый ярко-зелёным потрескавшимся ситцем. Гармонии в интерьере не наблюдалось, но я знала, что буду скучать по этому месту: чувство ревности накрывало всякий раз, как до меня доходило осознание, что скоро тут поселится другая девушка...       Фрейлинский этаж сделался для меня вторым домом и навсегда останется в сердце.       Часть комнат общего коридора окнами выходила во внутренние дворы дворца, другая половина комнат была обращена окнами на Дворцовую площадь, как наша с Наташей. Случалось, при виде любопытствующих зрителей, скидывающих головные уборы перед воротами Зимнего, кланяющихся его помпезному фасаду, я воображала, что живу у подножия Олимпа, где, если верить древнегреческим преданиям, обитали нимфы и музы, прислужницы Олимпийских богов. Для коренного русского народа Императорская резиденция – это последняя инстанция между Богом и людьми. Девяносто процентов жителей страны никогда не переступит порога здешней парадной. Для них придворные – это призраки, плывущие в воздушных розовых облаках.       Как часто меня посещала мысль спуститься к тем, кто заглядывается на дворец, и показать им мир, о котором они мечтают, провести их по анфиладам Олимпа, познакомить со здешними традициями и обычаями, доказать, что придворные – вовсе не фантомы, не божества, а простые смертные.       В наш Фрейлинский флигель приходили люди просить помощи и подавать прошения, вероятно, полагая, что мы богаты и могущественны. Но ни того, ни другого в сущности не было. Фрейлина, если семья её не знатной фамилии и если она не имеет покровителя из царствующего рода, бессильна перед обстоятельствами. Фрейлинский коридор походил скорее на благотворительное учреждение для нуждающихся бедных и благородных девиц, родители которых переложили своё попечение о дочерях на Императорский двор. Тем не менее я любила это место, находя его романтичным, в чём-то даже справедливым, лишённым иллюзий безграничной власти.       Этим вечером мне предстояло заступить на ночное дежурство. Наташа уже отправилась к Екатерине Павловне, в то время как я всё ещё ходила по комнате закутанная в плед, вынимая из шкафа вещи и дочитывая письмо от лицеистов, доставленное с четверть часа назад.       Мне показалось странным, что они осмелились написать мне прямо во дворец. Должно быть, накануне приключилось какое-то неординарное событие, о чём им не терпелось сообщить. И я не ошиблась: Пушкин докладывал, что Царскосельский душегуб, тот самый, который так сильно напугал меня в начале четырнадцатого года, наконец-то был пойман. Им оказался Константин Сазонов – слуга поэта. Ноги мои подкосились, благо, позади оказался диванчик. Мне вновь вспомнился промозглый февраль и перерезанное горло мещанина, сидевшего на балюстраде возле громадины Монбижу. Сазонов, этот неприметный угрюмый юноша... Да, неужто возможно, чтоб он – и людей резал!       В голове не укладывалось, как в месте, где все друг друга знают и живут почти на виду, так долго не могли обнаружить потенциального маньяка?       Память тут же восстанавливает сцену ужина на берегу Сены. Шарль в тот вечер, будто в воду глядел: «Душегуб, вполне вероятно, служит в богатом доме...» – удивительная прозорливость!       Последней жертвой убийцы стал извозчик, из карманов которого он выгреб мелочь. Неестественное поведение Сазонова, лихорадочно искавшего на глазах у лицейских Дядек оброненный полтинник, навело на него подозрения, о чём впоследствии было доложено полиции.       На другой день мелочного убивца арестовали и увезли в неизвестном направлении. Всё было кончено. Жители «Софии» могли спать спокойно. А Пушкин, кажется, совсем не расстроился и отнёсся к миновавшей его опасности с присущим ему тонким юмором, увековечив имя Сазонова в насмешливой эпиграмме: «Заутра с свечкой грошевою Явлюсь пред образом святым: Мой друг! остался я живым, Но был уж смерти под косою: Сазонов был моим слугою, А Пешель – лекарем моим!»       Перекрестившись перед иконой Святой Троицы, висевшей над дверным проёмом, я поблагодарила Бога за сохранение жизни этого беспечного дитя. Хорошо, что у Пушкина не водилось денег, а то, мало ли, попал бы ещё под раздачу...       Когда в пятницу приеду в Лицей на занятия, надо будет обязательно переговорить с друзьями на тему безопасности, ведь они отнеслись к истории с убийцей как к занимательному случаю, разбавившему пресную лицейскую жизнь, что в корне неправильно, учитывая, сколько человек погибло за последние три года.       Спрятав письмо с конвертом в ящик стола, вспомнив, что сильно задерживаюсь, я отгоняю прочь дурные мысли и возвращаюсь к своему туалету. Причёска была готова, осталось только одеться. Натянув чулки, закрепив их ленточками под коленями, я наскоро облачаюсь в шмиз и, ставшие уже чем-то привычным, панталоны, длинною до середины икры.       Далее шёл «stays» классической Х-образной формы: просунув руки в бретели, перекрещиваю две узкие лямки на спине и завожу их вперёд, завязывая бантиком под грудью. Сверху ложится хлопковая шемизетка с круглым воротником раф, окольцевавшим шею мягким рядом накрахмаленных кружев. Карманы завязываю вокруг талии.       Пошитый из тонкой овчины петтикот довершает образ.       Верхнее платье, хотя и было стареньким, но выглядело хорошо, потому как кроили его из шотла́ндки – плотной клетчатой ткани, которую использовали для создания килтов; этот удивительный материал славился своей износостойкостью. Взяв с трельяжа подушечку с булавками, принимаюсь собирать наряд в единое целое. Сначала следовало натянуть и скрепить на груди два лацкана, чтобы спинка платья вплотную прилегла к лопаткам, и лишь затем приколоть сам лиф, до этого момента болтающийся внизу: у иных лифов имелись крючки или пуговицы, но булавками было легче контролировать посадку, поднимать или опускать декольте. И уже в самом конце затягиваю на спине завязки.       Поскольку в анфиладах дворца зимой гулял ледяной ветер, я надеваю сверху жилетку, отороченную чёрным мехом, сшитую по моему последнему эскизу: на чёрной парче расцветали "кудрявые" узоры хохломы – огненные цветы сплетались в разлапистый ковёр, от которого, будто воочию исходил жар.       Бросив короткий взгляд в замутнённое зеркало, я наполняю карманы различной мелочью, гашу Аргандовы лампы, оставляя гореть лишь свечи, прикрепляю шифр к левому плечу и выхожу из комнаты, попросив крепостную девушку навести чистоту в наше отсутствие.       Миновав Фрейлинский коридор, я выбираюсь в центральный западный корпус, где располагался Салтыковский подъезд. С северной стороны к нему примыкала знаменитая Салтыковская лестница, соединяющая все три этажа дворца: я с ужасом заглядывала в тот день, когда спущусь с неё в последний раз...       Раскланиваясь с разряженными придворными, возвращающимися из Малого Эрмитажа, где этим вечером состоялся праздничный концерт, стараюсь сохранять приветливо-невозмутимый вид.       В покоях Великой Княгини было тепло, горели десятки канделябров, люстра, стоял шум; служанки занимались сервировкой вечернего чая, таская вёдра горячей воды в ванную комнату.       Екатерина Павловна сидела за туалетным столиком в дюпионовом платье оттенка «bleu de Marie-Louise» названного по имени бывшей Императрицы Франции, потерявшей трон после поражения Наполеона при Ватерлоо...       Натали уже разобрала причёску августейшей, помогая накручивать папильотки для завтрашнего выхода, пока на волосах ещё сохранялись остатки помадки.       — Ах, Софи, вот и Вы!.. – с нежной улыбкой молвила Княгиня, массажируя лицо смоченной в отваре ромашки хлопковой салфеткой.       Сделав приветственный книксен, разворачиваюсь к чайному столику, где на длинном сиреневом пуфе, обшитом золотой бахромой, сидели юные принцы, сыновья Екатерины Павловны – Павел и Пётр Ольденбургские; первому шёл уже шестой год, второму – четвёртый, что было для меня наиболее удивительным: казалось, ещё вчера я наблюдала его маму беременной, стоящей на Дворцовой площади, залитой солнцем, пожимающей руку смущённому Маршалу Бертье.       Как всё-таки быстро летит время...       — Ваши Высочества, добрый вечер! – поочерёдно поклонившись обоим принцам, рисовавшим сухой пастелью пейзажи в альбомах, я с тоской подумала о том, что в Германии им будет жутко скучно, ведь они уже привыкли к оным стенам, людям и даже к русской речи, понимая её, но пока ещё плохо на ней изъясняясь.       — Bonsoir, Madame. – Одновременно поднявшись с пуфа, они приветственно склоняют головы. Юные Князья выглядели, словно близнецы в этих полосатых коротеньких куртках и широких белых шароварах, причёсанные на левый бок – прелестные, как их мать!       — В гостиной такой тарарам... – пожаловалась Великая Княгиня уставшим голосом, ловя мой взгляд в отражение зеркала. — Уж Вы простите меня за неряшливость, но часть приданого надлежит отправить в Штутгарт уже на днях; Вилли счёл разумным путешествовать налегке… – собрав кудри в папильотках высоко на макушке, она отклоняется назад, позволяя Наташе надеть на себя льняной чепчик с тройным рядом зубчатых фестонов.       — Что от меня требуется? – уточняю я, пропуская вперёд горничную, держащую в руках неглиже Великой Княгини; в него она облачится сразу после водных процедур.       — Будь добра, составь опись всех пожитков, кои в гостиной в небрежении лежат, и снеси список в мой кабинет. Днесь же передам его Гофмейстерине, – отдав распоряжение, Княгиня махнула горничной рукой, чтобы та отнесла сменное бельё в ванную комнату, после чего поднимается на ноги и направляется к детям.       — Ах, Mes poussins! Выдержите ещё немного, Ma-ma скоро освободится и поступит в полное Ваше распоряжение, – сообщает елейным тоном, наклоняясь и целуя сыновей в пухлые щёчки, кружась над ними, как орлица, перебирая их шелковистые локоны.       — Как прикажите, – неосознанно опустив ладонь на живот, краем глаза замечаю Наташу, которая вдруг чему-то нахмурилась и посмотрела на меня столь выразительно, что рука моя дрогнула и тут же опустилась. Какая же я дурочка, чуть себя не выдала! С благодарностью кивнув подруге, расстёгиваю меховой жилет, чувствуя ужасную духоту, торопливо выходя из уборной.       Раньше я мечтала дожить до глубокой старости – с мужем или без, это неважно, – но обязательно в чине статс-дамы или камер-фрейлины.       Некоторые из девушек, не вышедшие замуж, так и коротали свой век во Фрейлинском коридоре. Российские монархи им покровительствовали. Это вписывалось в старую русскую традицию помещичьих приживалок. Для меня было бы честью умереть в самом сердце Российской Империи, под покровительством семьи, которой служила искренне, и не ради престижа, а во имя высоких идеалов; из глубоких патриотических чувств.       Ныне же мне хотелось только одного – определённости, уверенности в завтрашнем дне...       Вспомнив о том, что доктор запретил мне переживать понапрасну, я мотнула головой, и сняв жилет, принялась наводить порядок.       Великая Княгиня снесла в гостиную часть своего богатого приданого для отправки в Вюртемберг: на диванах, креслах и стульях, одна на другой стояли полураскрытые коробки. Сперва я решила их все закрыть, выставить в один ряд и уже после составить опись, чтоб не запутаться.       Мне доставляло удовольствие вслушиваться в шелест упаковочной бумаги и прикасаться к дорогим, невероятно красивым материалам. Здесь было всё: мохнатые вигони и гладкие поплины, кисеи невообразимых бледных оттенков, каким даже название трудно подобрать; блестящие дамаскеты с матовыми узорами, сияющие гро-де-Шины – китайские шелка, именуемые в России крепдешинами, индийские сюры – лёгкие, как пух, и прозрачные, как родниковая вода; русские глазеты, шитые серебряной битью; расцвеченные красками дымки и рельефные диагонали в мелкий рубчик. Воистину, Александр не пожалел денег для сестёр: приданое обеих царевен было расписано на более чем сорока страницах брачного договора! А малышке Аннет он преподнёс в подарок серебряный столовый сервиз, для изготовления которого переплавили царские врата церкви Архангела Михаила в Михайловском замке, давно пребывающего в запустение.       Увлечённая работой, я не сразу замечаю, как двери, ведущие в парадную проходную, медленно отворяются; на пороге стоял Александр, явившийся по обыкновению без сопровождения и доклада. Заслышав стук армейских сапог за спиной, бряцанье медалей, разворачиваюсь и приседаю в поклоне, прижимая к себе коробку, наполненную гирляндами искусственных цветов.       Александр ещё не успел переодеться после вечера в Эрмитаже: на нём был Кавалергардский мундир с белыми эполетами, а волосы причудливо завивались, спадая на чистый лоб.       Он источал невероятную энергию, не скрывая ни от близких, ни от чужаков своё мнение о том, что "весь мир создан только для него" – роль победителя – любимая его роль – помогала отвлечься от мрачных размышлений.       Наполеон уже как два года сидел на острове Святой Елены: после неудачной попытки отвоевать у Бурбонов престол – знаменитые «Сто дней» вошли в историю как последний рывок раненного, но не сломленного льва – грозного полководца отправили в ссылку, с чем Александр по сию пору не мог смириться. И пусть корсиканец жил на острове в компании сестры Полин, но всё-таки это была ссылка! Александр не единожды порывался навестить друга, каждый раз получая от него один и тот же ответ: «Не вздумайте рыпаться!» Англичане только и ждали повода уличить русского царя в пособничестве низложенному тирану – конфликтовать с Англией сейчас, после закрытия Конгресса, было чистой воды безумием, так что лучше не нарываться. Удивительно, но Наполеон умудрялся оберегать Александра даже на расстоянии, предостерегая от необдуманных поступков.       — Добрый вечер, сударыня... – тихо поздоровался Государь, приподнимая уголки губ в загадочной полуулыбке.       Встретившись с ним взглядом, я ощутила томное волнение: тело пробирает дрожью, а к горлу подступает нервный ком. Следуя правилам хорошего тона, вновь совершаю поклон, обуздав ненужные эмоции, мгновенно расслабляясь. Теперешнее моё состояние радовало ещё и тем, что я научилась запросто справляться с напряжением: если раньше тревога глодала нервы, проникая в глубины сердца, то ныне всё дурное проскальзывало мимо и как-то быстро исчезало.       Александр более ничего не сказал, тенью выскальзывая в соседний коридор, ведущей в уборную сестры, и мне почему-то показалось, что его визит затянется... Что ж, хорошо, если так, нам следовало срочно поговорить – на счету был каждый день!       Сложив все коробки на полу, я села за бюро и принялась составлять опись, ранжируя материи в алфавитном порядке. В уборной внезапно образовалась тишина; смолкли голоса расторопных горничных, топот ног, звон фарфорового сервиза. Судя по всему, Александр захотел остаться с сестрой один на один, в связи с чем свита была вынуждена перебраться в спальню, а служанки, вероятно, вышли через смежные двери в "чёрный" коридор. Минуло примерно четверть часа прежде, чем двери гостиной отворились вновь.       Александр не сводил глаз с моего взволнованного лица, медленно приближаясь. Отложив перо, я выхожу из-за бюро и замираю пред ним в глубоком книксене. Сколько бы времени ни прошло, чтобы между нами ни случилось, он навсегда останется для меня Божьим помазанником – главной царствующего рода, и благоговение перед ним не исчезнет ни через десять лет, ни через пятьдесят.       Когда между нашими телами остаются считанные сантиметры, он опускает ладони на мои плечи, призывая подняться, а после скользит костяшками пальцев вниз по щеке, смиряя испытывающим взглядом:       — Прошу, проследуйте за мною в кабинет. – молвил шелестящим шёпотом, огладив линию скулы. — Я выпросил Вас у Её Высочества для конфиденциальной беседы. – Предчувствие меня не обмануло: Александр неспроста задержался на половинах сестры. Теряясь в догадках относительно того, что именно он собирался мне сообщить, я отнимаю его руку от лица, безмолвно проследовав в указанном направлении.       Словно заворожённая, толкаю дверь в "альковные" покои, которая неслышно отворяется...       В кабинете Александр усаживает меня на Рекамье, а сам отходит к камину, разворачиваясь к висящему на стене зеркалу, снимая невидимые пылинки с мундира. Дежавю... Кажется, подобное уже когда-то происходило: лет десять назад я сидела на этом самом месте, держа на руках пьесу Корнеля «Сид», а он точно также стоял возле зеркала – и даже поза один в один!       За минувшие время золотисто-рыжих волос коснулась первая седина... Но Александр по-прежнему был прекрасен! И всё также тщательно следил за собой. Он напоминал горностая, который предпочтёт отдаться в руки ловцов, нежели запятнает свой белоснежный мех – одежду царей.       И вот сейчас этот прекрасный, величественный хозяин северных просторов смотрел на меня с несвойственным раболепством. Мягкой поступью подкравшись к Рекамье, приподняв фалды мундира, он присаживается по правую руку от меня, отчего-то лишаясь улыбки.       — Скажите, сударыня... – вкрадчиво начинает он, сутулясь больше обычного, — Памятен ли Вам тот день, когда весной четырнадцатого года в особняке на улице Сен-Флорентен мы с Вами кое в чём поклялись друг другу?.. – взгляд голубых очей мечется к моему лицу, но я слышу лишь скрип ботфортов, не смея поднимать головы.       События того дня намертво отпечатались на подкорке сознания. Подобное не забудется и перед смертью.       Александр умолял меня: «Один шанс... Коль сражаться станет невмоготу, даю слово оставить всё так, как Вы того желаете. Но не лишайте меня надежды... Я хочу и буду сражаться!»       Он обещал, что попытается устроить наше тайное венчание: «Три года, Софи... Всего три годины. Клянусь, Вы не пострадаете от царских капризов... »       Прошло не три, а два года. И я уже не ждала чуда; надежда трепыхалась в глубине сердца, но призрачная...       Безропотно кивнув, продолжаю бессмысленно рассматривать ковёр под ногами, ожидая окончания речи:       — А наш разговор в начале декабря, надеюсь, не забыли?.. – вечер, о котором он говорил, был не менее важным, поскольку тогда с его уст сорвался очередной красноречивый намёк, дескать, готовьтесь, возможно, в ближайшее время наши мечты сбудутся. Но я и тогда не поверила – не позволила себе поверить, дабы не обмануться; любовь любовь, однако речь шла о незаконном браке – о преступлении, за которое с Александра могли снять голову.       Мне всем сердцем хотелось услышать заветные слова, и в то же время я запрещала себе мечтать…       Повторно кивнув, даю понять, что отчётливо слышу каждое слово.       — Отчего же Вы молчите? – сидящая в нём тревога передаётся и мне; подняв испуганный взор, спешу развеять возникшие подозрения, дабы возлюбленный не сподобился к обиде:       — Простите, Государь... – тряхнув головой, улыбаюсь краешком губ, ободряя саму себя. — Вы знаете, меня стращают подобные разговоры. Боюсь я... – отнекиваться было глупо, любая на моём месте устрашилась бы происходящего.       Звон медалей оповещает о движении; Александр подсаживается вплотную, вновь бросая испытывающий взгляд из-под ресниц, точно смотрел с недосягаемой вершины. Высота эта пугала... В голове неожиданно помутилось, а мир перед глазами медленно закружился.       — Понимаю... – тихо продолжает возлюбленный, делая глубокий вдох. — Но я сгорал от нетерпения увидеть Вас, Madame. С тех пор, как приметил поутру Ваш силуэт в коридоре, эта мысль не оставляла меня ни на минуту. – Взяв мою руку, трепетно прижимает её к своему сердцу. Сквозь парадный мундир владыки северных просторов чувствовались резкие, учащённые удары. — Кажется, что сегодня, Софи, всё и решится... – выдержав многозначительную паузу и увидев, как пристально, почти не дыша, я слушаю его, продолжает с жаром: — Прошу, примите моё искреннее заверение в любви. Два года я жил тем, что пытался исполнить данное Вам обещание... И вот, наконец, мне удалось достичь цели. Ныне я чувствую себя способным составить Ваше счастье... Через неделю назначен день, когда состоится наше венчание. Все нюансы учтены. Проблем более не возникнет. Не укажите знаком неудовольствия, молвите, Mon Ange: согласны ли Вы идти со мной до конца?.. Готовы ли стать моей, и только моею преданной супругой?..       Едва последняя фраза слетает с уст, как перед носом мелькает что-то блестящее. На раскрытой ладони Александра, обтянутой белой перчаткой, лежало кольцо с иссиня–фиолетовым аметистом, обрамлëнное крохотными бриллиантами. Отражая тёплый свет полыхающих свечей, камень таинственно мерцал, переливаясь оттенками сиреневого, что выглядело невероятно притягательно.       Такие кольца обычно дарят на помолвку...       Сказать, что меня охватило оцепенение – не сказать ровным счётом ничего. Да и сказать-то, по сути, было нечего... В один момент я лишилась не только любой возможности двигаться, но и своего нескромного дара речи. Ощущение было, словно внутри меня без остановки чиркали огнивом. И пока я бессмысленно пялилась на раскрытую ладонь с кольцом, щепка деревца упорно не желала воспламеняться. Время застыло, окружающая реальность стремительно распадалась на части. Дыхание спёрло настолько, что лёгкие мгновенно потяжелели.       Я была уверена, что давно подготовила себя к этому моменту и временами, когда на меня снисходило особое настроение, свойственное каждой влюблённой женщине, даже предстала себе нашу совместную жизнь, где мы вместе планировали первую семейную поездку, ругаясь, выбирали имена детям и подумывали о переезде за город... А сейчас всё вокруг казалось каким-то сном, ведь где это было видано, чтобы мечты всегда сбывались? Все мои мысли витали не здесь. Они ниточками тянулись от этого момента к самому началу – сквозь прожитое вместе время; служба при дворе сроком в двенадцать лет; четыре года удушающей разлуки, разбавляемые редкими свиданиями, наша первая совместная ночь...       «Я люблю тебя, моя неутомимая гордячка...» – заветное признание в любви, ворвавшееся в моё сознание из такого далёкого прошлого... Неужели это и есть заветное «долго и счастливо»?       Когда эти воспоминания наложились друг на друга, спустя ещё пару мгновений молчания случился долгожданный «чирк» того самого невидимого огнива, и весь скопившийся в груди кислород резко воспламенился, ввиду чего тело охватило почти нестерпимым жаром. Замедленное ранее время вновь набирало оборот, а эмоции бурным потоком затопили сознание, грозясь вырваться наружу таким ураганом, который грозил обрушить стены дворца и уронить потолок на наши головы. Осознание произошедшего заставляет вздрогнуть, однако отвести поражённого взгляда от кольца я всё ещё не могла.       — Или, может... Вы переменились совершенно? – голос возлюбленного доносится, как сквозь толщу водяной глади. — Быть может, Вас не прельщает более перспектива совместного будущего?.. – услышанное возмущает до глубины души. Стремительно вскочив на ноги, я убегаю прочь, краснея удушливой волной, мысленно повторяя: «Дурак! Как есть дурак!.. Как он позволил себе допустить столь низкое суждение обо мне?..»       Остановившись возле камина, вновь опускаю ладонь на живот, стараясь защитить самое ценное, что у меня было... А после, развернувшись всем корпусом к Александру, который также поднялся на ноги, обиженно выкрикиваю:       — Господь с тобой!.. – и тут же накрываю рот ладонью, испугавшись, что сей вопль выпорхнул за пределы кабинета.       До меня только сейчас доходит, что моя сдержанная реакция, конечно же, могла расцениться неверно. И я поспешила исправить эту досадную оплошность:       — Я ведь люблю тебя... – ресницы намокают, отчего приходится быстро моргать, дабы чётко различать объекты. — Неужто уверовал, что твоя Софи, которая отдала тебе всю себя, способна на предательство? На измену?.. – делая шаг вперёд, сдерживаюсь из последних сил, чтоб не броситься ему на шею. — Я же... – растерянная усмешка кривит мои губы с новым шагом вперёд. — Да это уже мне начало казаться, что ты сомневаешься стоит ли брать меня в жëны... – без укора, но с тенью обиды за такое долгое ожидание сказала я, приближаясь к нему вплотную и обхватывая своими ладонями его лицо. — Я бы не посмела отказаться от тебя... И ежели не сегодня, то и в любой другой момент сказала бы тебе «Да». Я согласна, Александр... – с любовью, нежностью и бесконечным счастьем прошептали мои губы, запечатляя на его устах трепетный поцелуй.       О, как же мне будет страшно, когда придёт время покинуть кабинет! Утопая в водовороте неистовых чувств, едва ли я до конца сознавала, за кого собралась замуж. И пусть мною не единожды было всё обдумано – совесть не умолкнет: «Украла Государя! Ты украла его у России!» – она завоет, как зверь, и вцепится когтями в сердце – пусть! Это произойдёт потом, не сейчас... Я твёрдо верила: Александр – моя судьба! Никому его не отдам! Никогда!       — Я так рад... – шёпотом отзывается он, испытывая те же чувства, одновременно веря и не веря происходящему, бережно прижимая мою голову к своей груди. От него веяло ароматом горного нарцисса и апельсиновым цветом – «Кёльнской водой», такой знакомой, любимой! Вздохнув полной грудью, позволяю этим терпким, густым ноткам осесть в лёгких, что успокаивает и приводит в порядок мысли. Заметно было, что слова эти дались ему нелегко: напряжение в мышцах и то, с какой трепетной нежностью он прижимал меня к себе, выявляло почти детскую растерянность.       — Софи... – переведя дух, Александр отстраняется, заключая моё лицо в свои ладони, намереваясь дополнить сказанное, — Я знаю, ты бы не сказала "нет"... Верю, верю, что любишь истинно! Но, Mon Ange, скорее всего, в нашей с тобой жизни никогда не наступит совершенный покой... Ещё будут ошибки. Будут ссоры. Будут те слова, которые мы не захотим говорить друг другу, и всё равно скажем... – зажмурившись от не самых радужных перспектив, очевидно не желая наперёд думать о тех событиях, которые разведут нас по разные стороны баррикад, он с умоляющим видом всматривается в мои глаза. — Я не могу обманывать себя и тебя, и обещать, что из-за меня ты не проронишь ни слезинки... Я слишком хорошо знаю свою натуру, чтобы надеяться на безоблачное существование. Да и тебе не впервой наблюдать во мне худые наклонности. Порой меня слишком "много"; порой я не понимаю самого себя. Случается, что ухожу под власть эгоистичных желаний. А бывает, вовсе не понимаю, зачем мне нужно всё то, за что столь отчаянно теперь сражаюсь... Россия – это Колосс на глиняных ногах, огромная Империя, бесконечная, бескрайняя... И как управлять ею до конца не ясно даже мне. Коалиционные войны давно закончились, но я по сию пору воюю с собой и сидящими внутри меня противоречиями; разрываюсь между тем, что правильно, и тем, что требует общество... Но, несмотря на это, я клянусь тебе всем, что мне дорого: ты всегда будешь тем светом, который выведет заблудшего меня из тьмы. И я неустанно буду следовать за огнём твоей любви и следить, чтобы он не погас ни в твоих глазах, ни в сердце... – обещает он, смахивая бегущую по моей щеке слезинку.       Сначала я не понимала, с чего это Александр так внезапно впал в уныние. Причём, несмотря на велеречивый слог, его мысль я уловила сразу, отчего делается не по себе. И всё же эта искренность цепляет меня, заставляя мягкую улыбку расцвести на губах. Смахнув ещё пару слезинок, росою упавших на плоёный воротник, заключаю руки возлюбленного в свои, чувствуя их жар даже через перчатки:       — Мне это известно... – смотря на наши сцепленные ладони, тихо произношу я. — Знаю, что всё не будет ладно. Но идеальные отношения – редкость. Сколько семей в России – столько и судеб. А с тобой я хотя бы счастлива! Мне думается, что всё у нас наладится. Ты осознаёшь, какие ошибки можешь допустить. Но при том с такой уверенностью говоришь, что я твоя... Мне кажется, даже захоти я уйти от тебя, то мне и шанса подумать об этом не представится, ибо ты не позволишь. Всё это вселяет в меня веру, что на ошибках мы будем учиться и исправляться, а не расходиться и сходиться, занимаясь глупостями, – коротко пожимаю плечами, понимая, что семья, в которой проблемы решаются сообща, меня вполне устраивает. И опомнившись, я вновь обращаю внимания на блестящее колечко, что лежало забытым на подушке.       Вернувшись к Рекамье, поднимаю украшение и самолично надеваю его на безымянный палец подобно тому, как Наполеон когда-то водрузил «Корону Карла Великого» на свою голову, вытянув её из рук обомлевшего Папы Римской, тем самым подтвердив самостоятельность принятого решения.       Такое красивое... Глаз не отвести! Памятуя о моём равнодушие к драгоценным камням, Александр не прогадал, сделав ставку на аметист: сиреневый – мой любимый цвет! Золотая ажурная основа была столь тонка, что напоминала паутинку! Сжав ладонь в кулак, замечаю, как оттенок сиреневого уходит в чёрный, ввиду чего камень стал напоминать большую ежевику. Жаль, что при выходе из кабинета придётся снять его в целях предосторожности...       И тут во мне словно что-то щёлкает:       — Александр, а ведь ты не ведаешь главного... – со знанием дела говорю я, закусывая нижнюю губу, вновь встречаясь глазами с возлюбленным, который подхватывает мою ладонь затем только, чтобы оставить на её тыльной стороне чувственный поцелуй и полюбоваться мягким свечением аметиста. — Со мною вот что давеча приключилось... – опустив ресницы, неосознанно сжимаю царское предплечье, с трудом осмысляя, насколько шокирующую новость собираюсь сообщить.       Правда в том, что в нашей жизни до сего дня наблюдалось затишье... Мерное, греющее, расслабляющее. Слишком расслабляющее. Нет, нам вовсе не жилось скучно: будучи излишне влюблёнными, баловали себя романтикой вечеров, излишне осторожными и упёртыми, не замечали друг друга на придворном паркете днём, излишне желанными, не могли оторваться друг от друга по ночам.       Это всё превратилось в некоторую стабильность. По сравнению с предыдущими годами, когда Александр находился в разъездах, сейчас у нас прямо семейная идиллия. Однако со временем я начала относится к ней с подозрением. Уж слишком всё хорошо шло. Мы оба понимали какой следующий этап нас ждёт дальше. Знали, но не произносили вслух, полагая, что всему своё время.       И вот однажды...       — Я... – мысли путались; в самом деле, не представляю, как сказать ему о случившемся. Меня накрывает паникой: а будет ли он вообще рад этому?..       Запнувшись и мгновенно помрачнев, всеми силами стараюсь разогнать столь ненужные для нас обоих сомнения. Ну почему они атаковали меня именно в эти мгновения? Сейчас, когда Александр с таким непониманием и ожиданием смотрит на моё глупое выражение лица. И всё-таки, думать – это его работа, поэтому будь что будет, исправить в любом случае уже ничего нельзя.       Нежно улыбнувшись, кладу его правую руку себе на живот, прислушиваясь... И чувствую, как ещё одна звезда, возможно, самая яркая, вот-вот готова зародиться в моей необъятной вселенной.       — Скоро твоей любовью мне придётся делиться кое с кем ещё, – произношу мягко, но уверенно. — Я жду ребёнка. Неделю тому узнала... И одновременно с испытываемым трепетом, вспоминаю клятву, данную уже мной: «Ты ведь подаришь мне сына, Mon Ange?...» – шептал Александр в забытье. Там, в Париже. На следующий день после того, как мы признались друг другу в любви. «Сына, дочь... Любой каприз... » – с дуру наобещала я, не подозревая, что консилиум то ли немецких, то ли швейцарских врачей ещё в юности поставил Александру диагноз бесплодия. Он признался в том лишь год назад: сказал, что шансов забеременеть у меня мало – почти нет, ведь после перенесённой в детстве кори – следствие решения Екатерины взять малолетних внуков в путешествие по Крыму – у него отсутствовала к тому всякая способность.       Константин тоже переболел, но дети, тем не менее, у него рождались: его супруга, Анна Фёдорова, была однажды на сносях. Их ребёнок, к сожалению, не родился, однако факт есть факт: цесаревич ещё мог подарить династии здорового наследника. И другие его внебрачные дети, кои не пережили младенческого возраста, так или иначе укрепляли надежду. У Александра из доказательств была только Софья – дочь от Нарышкиной, в отцовстве которой он не то, чтобы сомневался, но мысль, что любовница крутила роман с адъютантом свиты за его спиной, могущим быть настоящим отцом девочки, как червяк, точила сознание, лишая душевного покоя. Нетрудно догадаться, что за минувшие годы он потерял веру в благоприятный исход этого дела, смирившись с участью бездетного человека.       И даже корил себя при мне за то, что из-за него я никогда не познаю счастья материнства. А между тем я верила... Верила и молилась. Частота наших ночных свиданий за последний год, вероятно, сыграла свою роль. Поначалу у меня не было и толики подозрений – думала, что подхватила сезонную простуду. Потом, сердцем почувствовав неладное, обратилась к лицейскому доктору – уточнить: Пешель не раз выручал меня и умел держать язык за зубами. Потом испугалась... А уж после...      Матушка перенесла два выкидыша прежде чем родить здоровую меня, поэтому сперва я решила удостовериться в надёжности своего положения – а может, это ошибка?.. – и только затем сообщать Александру.       Возможно, я спутала ему все карты, подкинула ещё одну проблему, решать которую нужно было немедленно, ведь скоро уже начнёт расти живот, и скрывать его просторным ампирным платьем долго не получится.       У придворных глаз-алмаз!       Александр не моргал, смотрел в мои очи неотрывно, а я придерживала его, страхуя от обморока, хотя и понимала, что не удержу, если он упадёт. С опаской глянув на мой живот, уже осознанно сжимает пальцы, сгребая гармошкой клетчатую ткань. Тело прошибает дрожь, когда в следующую секунду до него доходит суть озвученного признания. Смятение бередит рассудок, а волнение накрывает лавиной: пошатнувшись, ввиду чего я обхватываю его за талию, он делает шаг назад, касаясь одной рукой приоткрытого рта, другую приподнимая вверх, умоляя меня помолчать.       Рухнув на Рекамье, закрывает ладонями лицо, наклоняясь вперёд, упираясь локтями о колени. Он тонет в размышлениях. И кабинет окутывает такой глухой тишиной, что слышно было, как трещат свечи…       Зная его большую впечатлительность и восприимчивость, склонность к мистицизму, я опасалась увидеть срыв, и потому, опустившись рядом, успокаивающе поглаживаю широкую спину, не понимая толком, рад он или, скорее, удручён несвоевременностью событий. Пальцы задевали голубую муаровую ленту... Эта лента, словно цепь, приковывала его к трону.       В Александре сражалось два начала: Императорское и Человеческое. Как Император, он был в ужасе: беременная незамужняя фаворитка – это проблема, позор на его седую голову. Как человек – он, наверное, чувствовал радость, ибо не раз говорил мне о своей заветной мечте:       «Единственное моё желание – обрести достойную подругу, которая бы украсила мой семейный очаг и доставила высшее счастье на земле – счастье супруга и отца»       Александр не верил происходящему. Прожитые годы: грандиозные политические планы, военная слава, все его мечты – от наивного детского желания поселиться на берегу Рейна, до взрослого, осознанного решения взойти на российский престол – проносятся мимо за одно мгновение.       Круг жизни, наконец, замкнулся: теперь он – отец; благодаря ему в этом мире станет на одного человека больше – он сотворил чудо, новую жизнь! Вернее, мы сотворили. Наша любовь. И эта мысль не укладывалась в голове...       Александр задавался вопросом: неужто ему удалось вымолить прощение за грехи? Ужель Господь даровал ему шанс начать всё с чистого листа?       Наконец, совладав с эмоциями, он вновь расправляет плечи, разминая пальцы онемевших ладоней:       — Всю жизнь я потакал собственным амбициям, имея намерение изучить мир вокруг себя и оставить в нём что-то ценное, как подобает монарху – наместнику Бога на земле. Стремление стать лучше, чем я есть, и теперь правит мной... – голос осип, мысли пришли в расстройство, и вместе с тем он улыбался с такой сердечной теплотой и горячностью, что у меня дыхание перехватило. — Наш ребёнок... – задыхаясь в порыве нежности, наклоняется ко мне, сжимая тонкие предплечья. — Обещаю, он будет лучше меня… – на глазах наворачиваются слёзы, и он спешит опустить голову, скрывая слабость. А после, потянув меня вверх, поднимается на ноги; я находилась в напряжении, с жадностью ловя каждое его слово.       — Спасибо... – лучезарная улыбка дрогнула, обнажая ряд белых зубов; Александр смеётся, от радости и пережитого потрясения. — Софи... Боже, спасибо тебе!.. Клянусь, я сделаю всё для тебя... Для Вас обоих. Ты лучшее, что есть в моём мире! – прикоснувшись губами сначала к моим волосам, а затем к виску, он заключает меня в крепкие объятия, опаляя горячим дыханием щёку, оставляя на ней пылкий поцелуй.       Сердце содрогалось от счастья! Он рад! И вправду рад! Мои ладони прошлись по его рукам, слегка поглаживая, поднялись до плеч, а после перешли на затылок и погрузились в шелковистые локоны. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль о том, что у мужчин не бывает таких мягких волос... Но мой Александр – безупречен во всём!       Конечно, заключив брак официально, мне уже действительно деваться будет некуда, но, несмотря на важность всех данных клятв, в будущем самые важные мы дадим перед собой.       Кольцо, что теперь опоясывало мой палец, ни капли не давило, сидело как влитое. Замужество – это большая ответственность и труд, наставляла меня Матушка. Но в настоящую минуту я чувствовала лёгкость и необычайный восторг. И от этого делалось так спокойно на душе... Я больше не чувствовала себя потерянной, а напротив – словно нашла важную часть себя.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Мраморный дворец в одиннадцатом часу вечера был охвачен густым полумраком. Указ о строительстве этого красивого, но несколько блëклого здания, соседствующего с Императорской резиденцией, отдала когда-то Екатерина Великая.       Окружённая мрамором в своих внутренних покоях, она захотела создать дворец, фасад которого также был бы исполнен этим материалом. Императрица не понимала, что красивая вблизи, но плоская структура камня будет не видна с большого расстояния. Для фасадов нужны иные решения, но не мрамор. В итоге здание получилось серым, невзрачным, хотя и не лишённым монументальности. Оно проигрывало более простым домам, стоящим на Дворцовой площади, с банальной гипсовой лепниной.       Однако в предрассветный час, а также на закате, когда небо над Петербургом озарялось пурпуром, стены дворца преображались и будто бы светились изнутри, отражая розоватые солнечные лучи.       Раньше вся эта уникальная красота принадлежала Великому Князю Константину Павловичу. Но после того, как два года назад его назначили наместником Царства Польского, он редко приезжал в Петербург, поэтому Александр передал дворец Придворной канцелярии. Теперь тут располагались квартиры придворных чиновников, коих на время проведения торжественных мероприятий переселили в Зимний Дворец, объяснив это тем, что цесаревич, вернувшийся из Варшавы по случаю бракосочетания Великих Княжон, захотел остановиться на прежнем месте жительства.       Противиться воле наследника престола никто не осмелился. Константин Павлович, как и прежде, сделался единоличным хозяином дворца. Впрочем, цесаревич не любил этого места: слишком много неприятных воспоминаний жило в оных стенах – несчастливый брак, домашние аресты, которые приходилось высиживать ввиду собственных спесивых выходок по распоряжению покойницы-бабки и венценосных родителей. Словом, цесаревич ни за что бы не вернулся сюда без прямого приказа сверху. А приказ такой был.       Дело в том, что на первом этаже, в восточном углу на Неву, находилась небольшая церковь с одноярусным иконостасом, которая была построена ещё при Алексее Григорьевиче Орлове, первом владельце дворца, и заново освящена в девяносто шестом году при въезде Великокняжеской четы.       При этом утварь церкви была дополнена и создана новая плащаница. Константин лично занимался переустройством церковного помещения. И вот Александр попросил его разрешить устроить здесь церемонию венчания, разумеется, в обстановке полной секретности.       Государь сообщил матери, что хочет провести этот вечер в компании брата, и сразу после очередного официального выхода, прогулялся по набережной Невы до Мраморного дворца. Никто, кажется, и не удивился: Александр часто сбегал от шумной толпы подданных и уединялся с кем-нибудь из друзей в доступных ему резиденциях…       Жители Петербурга уже третий день кряду пили за здоровье Великой Княжны Анны Павловны и её новоиспечённого супруга. Кронпринц Вильгельм принадлежал к Реформатской Церкви, поэтому было решено совершить чин бракосочетания по православному обряду, а затем и по реформатскому.       Церемония бракосочетания состоялась в домовой церкви Зимнем дворце. По окончании церемонии гости проследовали в Большой Мраморный зал, где был накрыт свадебный стол.       Три дня во всех соборах столицы читались молебны и звенели колокола. В воскресенье члены Святейшего Синода, члены Государственного Совета, чужестранные министры, офицеры гвардии штаба и обер-офицеры прочих полков приносили поздравления Их Высочествам новобрачным.       В такой суматохе не мудрено потеряться. Вряд-ли кто-то всерьёз задумывался над тем, для чего фаворитка Государя, по окончание большого званого ужина, сбежала в Мраморный дворец.       «На свидание торопится...» – заключат обыватели. Никому и в голову не придёт подозревать устройство венчания. Но легче от этого не становилось... Во всяком случае мне.       Сидя на ступеньках парадной лестницы, утопающей во тьме, подложив под себя гобеленовую думку, чтобы не застудиться, и прислонившись виском к балюстраде перила, я бессознательно смотрела вниз на пролёт второго этажа, также лишённого освещения. Константин Павлович, из скромности, не стал требовать от прислуги зажигать все люстры во дворце. Ни к чему это, ведь сегодня тут будут ночевать лишь несколько человек, но не я: Екатерина Павловна сочла неразумным отпускать меня на всю ночь, что было мне только на руку, поскольку хотелось поскорее забыть происходящее.       Ряд ступеней между третьим и вторым этажом относились к самому тёмному месту, потому-то я пришла сюда, устав от безмолвной тишины гостевой комнаты. А ещё здесь было очень красиво: стены украшал серый уральский мрамор; белые прожилки, будто акварель, расплывались причудливыми разводами, а в нишах вдоль лестницы помещались изящные скульптуры Ночи, Утра, Дня, Вечера, Осеннего и Весеннего равноденствия. Каждая из них символизирует самое дорогое, что есть на каждом этапе жизни у человека. Утро – это детство, самая беззаботная пора. День – юность, время, когда только начинается жизнь. Вечер – это зрелость, когда уже многое прожито, но ещё столько впереди. Ночь – старость, когда прожито всё, и осталось только наслаждаться отдыхом.       В такой обстановке невозможно не задуматься о будущем и жизни в целом. Откуда-то снизу, из главного вестибюля, доносились призрачные голоса: Александр отдавал последние распоряжения, беседовал со своим духовником, которого не единожды до этого зазывал в гости. Мне же приходилось сохранять молчание.       На первый взгляд могло показаться, что спокойствие окончательно покинуло меня. Наверное, так оно и было... И если бы не мой ребёнок, ради которого приходилось подавлять большую часть негативных эмоций, и успокоительный настой, выпитый накануне, я бы каталась по лестнице в истерике. Оно и не удивительно, ведь скоро моя жизнь изменится навсегда. Александр совершит преступление, женившись на мне, и какие бы благие цели он ни преследовал – остепениться, стать счастливым – это не изменит того факта, что он попирал основы самодержавия. К тому же, он не собирался прятаться вечно – да у него и не получится при всём желании. Рано или поздно о нашем венчании прознают в свете – шила в мешке не утаишь. И одному Богу известно, чем это для него обернётся...       А наш ребёнок, если он только не погибнет в лоне или сразу после рождения, не унаследует от отца ни фамилии, ни титула, ни каких-либо других отличительных атрибуций, которые указывали бы на его принадлежность к правящей династии: лишь отчество закрепит за ним отцовство Александра.       Тяжело вздохнув, я отнимаю голову от балюстрады, сгибая и подтягивая к себе колени, по-прежнему взирая вниз на площадку, где в одной из ниш находилась статуя полуобнажённой девушки с охотничьей стрелой в правой руке, символизирующая День – начало жизненного пути, даже не середину!       Сколько всего мне предстояло ещё выдержать...       Морганатический брак – это такое тяжёлое, многоступенчатое испытание, что на него могут отважиться только смелые и немного сумасшедшие люди. Совсем скоро я обменяю радости придворного мира на тайную жизнь в Варшаве, куда было решено отправить меня рожать. Личную свободу – на условия брачного контракта. Обязанности фрейлины – на родительские заботы – очень сложную и коварную миссию в своём роде.       Дабы сохранять брак, не говоря уже о семье, нужно преодолевать такое невероятное количество препятствий, что это пугало меня... Но, видит Бог, я действительно любила Александра, раз позволила ему так далеко зайти.       Погрузившись в свои мысли, мне не сразу удаётся расслышать отзвук размеренных шагов и мелодичный свист, что доносились из коридора третьего этажа. Подобным образом, словно дворовый кот, гуляющий по крышам, мог передвигаться только один человек – хозяин Мраморного дворца Константин Павлович.       Я не видела его лица, как не видела всего остального, но, судя по походке – лёгкой, прогулочной, он бродил по анфиладам бесцельно, убивая остатки свободного времени.       Стук каблуков усиливался, и вот, наконец, под сводами потолка раскатилось эхо: ступив на лестницу, цесаревич, заметив мою одинокую фигуру на ступенях, останавливается, и на площадке вновь воцаряется тишина.       Почувствовав на себе его пристальный взгляд, я подумала, что было бы неплохо сделать книксен... Верно, мне следовало поприветствовать наследника престола! Опираясь о перила, неловко поднимаюсь с места, боясь схватить головокружение и полететь вниз. Развернувшись, приседаю в поклоне, придерживая края длинной фаты.       Константин в этот момент как раз надевал перчатки, по-видимому, испачкав или порвав предыдущую пару: он так и застал с приподнятой вверх правой рукой, пальцами левой руки силясь застегнуть крохотную пуговицу на запястье.       Он смотрел на меня изумлëнно, вскинув косматые брови:       — Осмелюсь заметить, что Вы походите скорее на приведение, нежели на невесту... – с иронией, но без злобы, тихо усмехнулся он, продолжая бесшумно спускаться; звук шагов заглушил жесткий ворс синего ковра, закрывающего ступени из зелёного песчаника.       Как ни странно, слова его угодили точно в цель.       — Да, Ваше Высочество, я и сама держусь того же мнения... – голос чуть охрип, поэтому пришлось смолкнуть, чтобы успокоить связки и проглотить першащий ком. В этой жизни мне не повезло примерить подвенечный наряд. На церемонии таинства брака я буду в том, в чём сидела сегодня за ужином: стан облегал серебристый грогрон, затканный букетами перламутровых лилий; под грудью застëгнут жемчужный пояс с миниатюрными часиками, рукава-фонарики оторочены белым рельефным тюлем, а в ушах мерцали тёплым светом две крупные жемчужины.       Особенностью придворного парадного платья был длинный трен, который пришлось отстегнуть, чтоб не стеснять движений. Я купила эту удивительную ткань с королевскими лилиями ещё в Париже, в память о казнённых короле и королеве. Кто же знал, что она пригодится мне теперь, когда настанет час идти под венец с представителем Императорского дома.       Единственное, что указывало на мой статус невесты – канаватная фата в пол, не прозрачная, а матовая, расписанная бледными узорами голубых и розовых цветов; она спадала с затылка, струилась по спине.       Лоб опоясывало плетённое очелье из крупного белого бисера, к которому эта фата крепилась.       Настороженно оглядев меня с ног до головы, цесаревич переступает ещё несколько ступеней, останавливаясь сбоку; на лице его простиралось удивительное спокойствие.       — Не сочтите за труд... – приподняв правое запястье, он просит помочь разобраться с непослушной пуговкой.       — Ну разумеется, – спохватилась я, взявшись за лайковую манжету. Мне бы хоть чуть-чуть его уверенности...       Когда Александр сообщил мне, что в Варшаве за мной будет приглядывать сам Великий Князь, сердце охватила тревога, ведь несложно догадаться о том, какие чувства родились в душе человека, которому подсунули обузу в лице беременной меня. Однако беспокойство оказалось напрасным. Константин Павлович, кажется, был рад иметь в должниках самого Императора, и наверняка попросит его, если уже не попросил, об ответном одолжении. Как бы то ни было, я не чувствовала исходящего от цесаревича враждебного настроя, к тому же, притворяться и лицемерить он не умел, поэтому остерегаться скрытых подвохов тоже не стоило.       Ловко управившись с поручением, я всё ещё боюсь смотреть собеседнику в глаза. Гнетущий стыд, природа которого не поддавалась осмыслению, терзал меня всякий раз, когда приходилось заговаривать с представителями августейшего семейства. За минувшую неделю я не взглянула ни на один портрет дома Романовых, ибо от них веяло холодом, неприязнью: в глазах покойной Екатерины читался упрёк, обожаемый мною Пётр Великий смотрел гневливо, черты лица реформатора будто огрубели, заострились; внук его, Пётр Фёдорович, откровенно насмешничал, а некогда весёлая Императрица Елисавет брезгливо морщилась, выражая своё высокородное «фи»!       А уж при общении с Екатериной Павловной – из плоти и крови – я и вовсе перестала улыбаться... Один только Павел Петрович не распалялся понапрасну: его большие голубые очи глядели с негодованием и глубоким отчаянием, граничащим со смертельной тоской.       Выждав с полминуты и убедившись, что нам больше нечего сказать друг другу, цесаревич, скрипнув голенищами ботфорт, переходит на следующую ступень. Я уже было подумала, что он уйдёт, но ошиблась: Великий Князь беззастенчиво пристраивается на ступеньках, подгибая одну ногу, другую вытягивая вперёд, складывая руки на согнутом колене.       — Вы напоминаете мне одного человека из прошлого... – спокойно продолжает он, не поднимая головы, в связи с чем приходится вновь придавить собою думку, чтобы не смотреть на цесаревича сверху вниз.       — Позвольте, Ваше Высочество: кого же именно? – вполтона любопытствую я, также вытягивая ноги, обутые в серебряные башмаки, оплетающие мои щиколотки тонкими ленточками.       По телу мгновенно пробежали мурашки. На несколько минут пространство вокруг окутала таинственная атмосфера…       Присутствие Константина Павловича добавило событиям какой-то загадочности, отчего даже статуи, казалось, пробудились ото сна, прислушиваясь к идущему разговору.       Великий Князь ненадолго замолчал, по-видимому решая, стоит ли открывать правду, а я всё смотрела на его задумчивый курносый профиль, томясь нетерпением.       — Фрейлину Анну Лопухину... – наконец изрекает он, повернув ко мне голову. — Фаворитку отца, – и тоже вполголоса, не теряя бесстрастного вида. Последующая за сим растерянность с моей стороны, побуждает дополнить: — Вы напрочь лишены честолюбия, и, похоже, даже осознаëте, где находитесь... – одобрительно кивнув, тем самым подтвердив, что моё оцепенение – явление естественное для подобного масштаба событий, цесаревич подталкивает меня к размышлениям.       Александр рассказывал, что власть прелестной девушки над его отцом была поистине безграничной. Павел Петрович стремился во всём угодить Анне, устраивая балы по её вкусу и вводя новую моду на костюмы придворных. Несмотря на то, что в начале знакомства с Государем Лопухина оказалась в самом центре интриг, сама она старалась не принимать участия в них. Анна была достаточно открытым и искренним человеком.       Поговаривают, что за несколько часов до смерти, Император заглянул к фаворитке в комнату, располагавшуюся там же, в Михайловском замке. Анна умоляла его не возвращаться в спальню, предвидя трагический финал наступившей ночи. Кто знает, может, если бы Государь послушал её, остался с ней, или хотя бы заночевал в одной из спален своих сыновей, то заслышав мельтешение заговорщиков на этаже, смог бы улизнуть от них и поднять тревогу.       Пальцы тянутся к жемчужному поясу и открывают карманные часы: на внутренней стороне крышки помещался портрет почившего Государя, в Преображенском мундире с алым отложным воротником, с крестом Мальтийского ордена на шее. Припудренное лицо напоминало маску, а в больших голубых глазах застыло нечто фатальное.       Рассматривая писанную маслом миниатюру, я вспоминаю и о своей Матушке, которая за минувшие три года так и не смирилась с моим сердечным выбором. Конечно, её можно было понять, в конце концов, она до последнего надеялась, что я передумаю, оставлю Александра и найду себе достойного жениха.       Но если сначала этот «бессмысленный бунт маленькой девочки» – строгий голос матери до сих пор на слуху – превратился в «я уже взрослая» решение, то сейчас все принципы остались позади. Есть только разумный и здравый взгляд на будущее, и немного оправданного страха.       Меня огорчало равносторонние отсутствие родительского благословения... Сложилось чувство, будто мы с Александром сражались одни против целого мира.       — Он не одобрил бы... – слёзно вздохнув, обвожу большим пальцем по контуру портрета. Пусть я и не замечала в глазах Павла Петровича признаков острого неудовольствия, тем не менее, всё это происходило лишь у меня в голове – мне хотелось верить, что Император не злится… Но на самом деле, будь он жив, я бы уже собирала вещи и готовилась к отбытию в Париж – и это в лучшем случае. Александру повезло бы меньше, для него отец вскипятил бы розг – и плевать, что сыночку почти сорок лет – выпорол бы, как сидорову козу.       — Какая теперь разница?.. – кривится Константин, лишённый сентиментального начала. — Для чего Вы это носите? – при взгляде на портрет отца на лице его не дрогнул ни один мускул. В нём обнаружилось больше смирения, чем в Александре – того бы сразу обуяла светлая печаль.       — Как напоминание... – созналась я, облизав пересохшие губы. — Наступит однажды день, когда Небеса спросят с Александра за пролитую кровь… – захлопнув крышку, мысленно обращаюсь к Богу, прося Его повременить с возмездием и помочь возлюбленному выдержать предстоящие испытания.       У Анны Лопухиной не хватило духу, настойчивости, чтобы спасти Государя... Но у нас с Александром, я уверена, всё сложится иначе. Обращаясь в прошлое, он не чувствовал прежнего страха, а с холодным рассудком подмечал промахи, анализировал ошибки, приготовляясь к тому, что история может повториться. Мозаика складывалась фрагмент за фрагментом; люди их цели, механизмы, приводящие заговор в действие – всё это открылось перед ним, как на ладони. И, когда час расплаты грянет, он докажет себе и окружающим, что стал сильнее, тем более, что Господь уже помогает ему, исполняя самые сокровенные желания сердца.       — Тогда ступайте к нему, – с уверенностью произносит Великий Князь. — Разум моего брата податлив, в состоянии уныния он делается главным своим врагом – слепнет и оттого не видит дальше собственного носа, а нос у него короток, сами знаете. Для него важно чувствовать в любимом человеке опору. Иначе беда… – откровенность цесаревича стала для меня сюрпризом и помогла ответить на главный вопрос: а будет ли Александру лучше, если отменить венчание и оставить всё так, как есть?       Ответ – нет. Выбив право на эту свадьбу, он разглядел в себе потенциал сильного правителя, осознал, что многое может; что работать над собой – полезно, и если в одночасье все старания пойдут прахом, его это уязвит... Нельзя допускать, чтобы он разуверился в себе. Не для того Наполеон закалял сентиментальную натуру Александра: он родился оранжерейным цветком, а воплотился бурьяном – пробивным, сильным, об который сломается ни один серп.       Обхватив мою руку, цесаревич тянет её на себя вместе с часами, обращая внимание на циферблат, и, нахмурившись, спешит подняться. Выпрямившись во весь рост, оправляя полы мундира, он отступает назад, раскрывая ладонь в пригласительном жесте.       Первые несколько секунд я не двигалась, смотрела на собеседника рассеянным взором, напрочь забыв о том, что мы куда-то опаздываем. Неужели пора?..       Коснувшись пальцами прохладной перчатки, сжимаю протянутую руку: вновь оказавшись лицом к лицу с наследником престола, замечаю на его губах доброжелательную улыбку.       — Знаете... – молвил он в многозначном тоне, задумчиво оглядываясь по сторонам. — Батюшка наш, мир его праху, при всех имеющихся причудах и издержках запального нрава, безмерно любил своих детей. Уверен, что для спасения сына он пошёл бы на многое... в том числе благословил бы его на брак с безродной девицей. Родительское сердце, сударыня, самое отходчивое сердце на свете… – отзывчивость Великого Князя не знала границ, и проистекало, судя по всему, не из приказа Александра беречь меня как зеницу ока, а из личных убеждений. По сути, цесаревич никогда особо не прислушивался к наставлениям старшего брата, если только те не были продиктованы монаршей волей. Скорее всего, он просто лучше других понимал, что значит чувствовать себя слабым звеном в большой семье. Близость к престолу пугала его так же, как меня, что некоторым образом роднило нас, а это, в свою очередь, предвещало гармоничную жизнь в Варшаве.       Надеюсь, нам удастся выстроить доверительные отношения...       Тепло улыбнувшись, теперь уже и сама чувствую, что срок ожидания истёк.       — Благодарствуйте на добром слове, Ваше Высочество... – стоило высказаться, как на душе сразу делается легче. — Моё положение завидно уже тем, что не лишено Вашей доверенности, – сказав это, мысленно возвращаюсь к Александру: я буду ему парусом в дороге, буду сердцем бурю предвещать. Вместе мы прорвёмся через любой шторм, потому что вдвоём всегда легче, чем в одиночку.       В самом деле – пара!       — Так и быть, – наигранно тяжело вздыхает Великий Князь, поправляя медали на груди и подставляя мне локоть. — Я возьму на себя эту великую честь проводить будущую супругу моего брата до алтаря, — его широкая улыбка, позитивный настрой и готовность к любому безумию помогали мне удерживаться на плаву. Думаю, это будет самым прекрасным и правильным моментом церемонии. Константин всегда шёл бок о бок с Александром – от порога детской комнаты, до коридоров Михайловского замка, где их запятнала кровь отца.       Он пройдёт с ним до самого конца.       — Коли так, то давайте поторопимся... – приподняв мерцающий подол, подхватываю цесаревича под руку.       Наш смех разливается эхом по стенам дворца, а я думаю о выражении лица Александра, когда ему придётся употреблять по отношению ко мне «дражайшая супруга». Да уж, самое интересное только впереди.       — Вы готовы? – серьёзно спрашивает Константин на ходу, приближая нас к заветному повороту.       И вопрос его заключает в себе гораздо больше самой свадьбы.       — Да. – С этим жизнеутверждающим "да", я осознала, что то самое страшное "после" теперь кажется самым правильным и прекрасным будущим. Будущим, которое сотворится в четыре руки, не обращая внимание на земные часы. Ибо следовать придётся своим собственным. Мы прорвёмся не просто сквозь бунт "несогласных", а сквозь само пространство, в ту, пусть даже параллельную, вселенную, что покажется нам правильной и столь же крепкой и прекрасной, как наша любовь.       Да! Не привязанность, не расчёт, не страсть, а та самая, истинная любовь. Потому что приоритеты были расставлены не просто правильно – они были интуитивны. Из всех миллионов возможных вариантов я позволила именно Александру стать частью моей жизни. Именно с Ним разделить свои мечты и создать новые.       Меня уже давно захлестнули волны бушующего моря, и всю эту неделю перед венчанием я всерьёз боялась только одного – быть выкинутой на берег, на солëную, острую гальку.       Ускоряясь, я начинаю считать шаги, но мысли всё равно идут быстрее.       За этим поворотом путь, который на самом деле был гораздо длиннее церковного коридора. А каждый шаг отдавался эхом не просто меж священных стен, эти отголоски – результат моих решений, приведшие меня сюда. Вплоть от данного Матушке согласия поступить на придворную службу в пятнадцать лет и до встречи Константина на лестнице.       Тюльпан Наполеона, что был приколот к левому плечу, поближе к сердцу, переливался миллионами искр; в ушах стучала кровь, и вместе с тем я слышала звон шпор и шуршание раскачивающийся кисти на армейском поясе от слишком быстрой ходьбы, шум ласкового, но пока ещё далёкого прибоя...       И вдруг я встречаюсь глазами с ним – человеком, которого меньше всего ожидала сегодня увидеть.       Навстречу нам шёл Аракчеев, по-видимому имея приказ разыскать потерявшуюся невесту и Великого Князя.       — Алексей?.. – вырвавшись вперёд, разглядываю друга ошарашенным взором. Так вот, оказывается, кто будет вторым соглядатаем на венчании! Имя моего духовного поручителя держалось Александром в секрете. На кого угодно могла подумать, но только не на него: Аракчеев и без того с головой погряз в интригах, общество ненавидело его, а участие в незаконной церемонии венчания лишь сильнее обозлит жаждущих крови гиен.       Александр совсем его не щадит!       — Ужель и ты здесь?.. – замерев против высокой фигуры, чувствую, как щёки обжигает краска стыда. Я была рада встретить друга, и в то же время жалела, что он позволил втянуть себя в очередную политическую авантюру.       — И я здесь... – вторит тихий, бархатный голос. На бледном худощавом лице отражался покой, но чернеющие синяки под глазами – следствие недосыпа, производили немного пугающее впечатление.       Увидев кружевной платок в его правой руке, которым, по традиции, должна буду держать венчальную свечу, я грустно вздыхаю:       — Ох, и народится же теперь разговоров... – удручëнно покачав головой, ужасаюсь тому, как всё это выглядит со стороны: любовница Государя и её ретроградный друг учинили сговор и бесовскими уловками склонили самодержца к своей воле. Знать, потому-то он и от либеральных прожектов отвернулся – всему виною закулисные интриги. Спасать надо царя-Батюшку от умыслов их бесчинных!       Константин Павлович между тем проходит к высоким церковным дверям, со скрипом их отворяя.       — Пойду доложу, что мы готовы, – и с этими словами ловко проскальзывает внутрь в маленькую щель.       По ту сторону дверей клятва, которую я дам не просто перед Богом. В первую очередь она будет передо мной. Во вторую перед Александром. В третью перед "несогласными". Именно такая расстановка приоритетов открывает возможности вселенского масштаба. Само осознание, что ценно лишь «я», «он» и «мы» делает меня счастливейший женщиной на свете. И виной тому далеко не круживший над Петербургом дух революции, который с каждым годом шевелил всё больше умов, и не желание юношеского мятежа.       Это революция моего сердца.       Рассматривая мой взволнованный лик, Аракчеев ободряюще улыбается:       — Не верится, что Вы дошли сегодня до этого места, – с доброй иронией смеётся он, протягивая мне платок.       Приняв кружевную ткань, стыдливо опускаю очи, не зная, как сообщить о закравшемся в душу сомнении:       — Напрасно уверовали в лучшее, Алексей Андреевич; так колени дрожат, знаете ли, что от позорного падения меня отделяет один шаг... – говоря о "падении", я подразумевала нашу с Александром семейную жизнь, все склоки, скандалы и заговоры, коих будет ещё в избытке.       Аракчеев понял меня верно, наклоняясь так низко, что остатки сомнений выскакивают из груди испуганным зайцем.       — Не волнуйтесь, я сделаю всё, чтобы этого не произошло, – обещает он и в доказательство как можно крепче сжимает мою руку, держащую платок.       У него был вид человека, который всю жизнь провёл на передовой, наблюдая за градом сыплющихся пуль и шквалом артиллерийского огня.       Подняв голову, всматриваюсь в его жилистое, обветренное лицо с резкими морщинами, в то время как по венам разливается расслабляющая нега.       — Спасибо. – Говорю за всё и сразу.       В скрипе открывающихся дверей я слышу шум набегающих волн.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Темнота расползлась по всем углам, скрадывая очертания церковной утвари. Портьеры на окнах были плотно задёрнуты, лишь пара лампадок и четыре высоких кандил с редким рядом свечей, выставленных вдоль алтаря, давали необходимый для проведения церемонии свет.       То, что произойдёт в этом зале в ближайший час, должно первое время оставаться тайной для всего Петербурга.       Александр стоял спиной к дверям, молча взирая на украшенный замысловатой резьбой иконостас. Неподвижный и гордый, как никогда уверенный в своём решении. На нём мундир Семёновского полка с синим воротником, но без Императорской ленты. Воспитанный в условиях дворцовых интриг, с хорошо организованным честолюбием, он даже при таких обстоятельствах был озабочен абсолютным успехом предприятия и сохранением в назревающей драматической ситуации незапятнанным своего политического и династического лица.       Укрыв платком левую кисть, бесшумно пристраиваюсь рядом, и тут же из темноты выплывает священник, облачëнный в тяжёлую рясу из золотисто-белого алтабаса, сплошь усеянную мелкими блёстками; на груди его висел филигранный крест с тремя крупными сапфирами.       Сохраняя благоговейную тишину, старец соединяет епитрахилью наши правые руки, после чего увлекает за собой в центр молельни, что знаменует начало новой чистой жизни в освящённом супружестве. Восприемники пристраиваются позади, а я в это время начинаю лихорадочно вспоминать очерёдность венчальных обрядов: сперва следовал чин обручения, и лишь затем само венчание.       Александр долго готовился к этому вечеру: как лицу, повинному в расторжении предыдущего брака, Владыко наложил на него покаянную епитимию сроком в два года, выдержав которую, замолив грех прелюбодеяние, ему дозволили вступить в новый брак.       Церковь не одобряла расторжения православных союзов, но из-за снисхождения к человеческой немощи давала кающимся чадам второй шанс. Ведь церковь идёт по пути милосердия, по пути любви.       Воскурив фимиам, священник зажигает две высоких свечи и поворачивается к перекрестившимся нам, стоящим в безмолвии. Он посмотрел усталым и грустным взглядом на Александра, вздохнул и, высвободив из-под ризы правую руку, благословил ею смиренного двоежëнца, а затем также, но с оттенком осторожной нежности, наложил сложенные персты на мою склонëнную голову. Потом он передал нам свечи, взял кадило и медленно отошёл к алтарю.       Обручение началось с Великой ектении: «Миром Господу помо-олимся...» И малый хор, состоящий всего из двух безусых певчих, доносит до нас протяжное: «Господи поми-илуй...»       Возложив на себя троеперстие, Александр вдруг наклоняется ко мне, вновь соединяя разомкнутые руки, поглаживая мою напряжённую кисть:       — Всё хорошо? – еле слышно спрашивает он, ополив горячим дыханием моё ухо. — Ты же не передумала? – почему-то этот вопрос он задаёт именно сейчас, когда бежать уже поздно, видимо до конца сомневаясь в моём согласии.       — Признаться, затем и шла сюда, чтобы убедиться, что нет, – огладив его пальцы, слышу позади недовольное цоканье Константина, порицающего внеплановые переговоры.       — И что ты решила? – шепчет Александр в ответ, считая излишним смотреть на кого-то ещё, кроме меня.       Я решила, что мне больше не страшно.       — Люблю тебя, – разворачиваюсь к суженному, и картинка сужается до одного единственного образа. До моментов, которые мы уже прожили и обязательно проживём. До звонкого смеха и топота детских ножек, маленькой уютной беседки в Царскосельском саду, где мы обязательно будем чаëвничать всей семьёй. До всех дальнейших рассветов и закатов, планов и прожектов, великой идеи обустроить Россию и семейной любви. От этого самого одновременно еле слышного и громогласного «Имею, честный отче», которое мне только предстояло произнести, и до последнего вздоха. Всегда и навечно.       Потому что моё море больше не имеет берегов.       Прочитав молитву «Боже вечный, иже разстоящаяся собирая во единство...» священник берёт с Престола кольцо невесты и подаёт августейшему жениху.       Происходящее напоминало сон. Минуют лета, и детали сего вечера забудутся, затеряются в недрах ослабшего разума. Но некоторые моменты я желала навсегда сохранить в своём сердце: как мы трижды обменялись кольцами в честь святой Троицы; как Александр, вторя священнику, зачитывал покаянные молитвы; как отче испрашивал у Господа заветное благословение: «…Сам благослови обручение раб Твоих сих, Александра и Софию, и утверди еже у них глаголанное слово…»       Вслушиваясь в текст Священного Писания, я повторяла под нос знакомые отрывки.       Отче просил у Господа, чтобы Он сохранил брачующихся от тревог и опасностей, как сохранил Он Ноя в ковчеге, Иону во чреве кита и трех отроков в пещере вавилонской, и даровал супругам единомыслие, долгоденствие и земные блага.       Когда дошли до молитв, воспевающих родителей, я невольно всплакнула, понадеявшись, что, узнав об этом событии, Матушка изменит своё мнение об Александре и дарует столь важное для нас обоих благословение.       Едва успеваю опомниться, как на головы уже возлагаются бархатные венцы, расшитые бисером, символизирующие славу и величие, а также земные страдания, ожидающие нас в будущем, которые мы обязывались вынести с честью, подобно тому, как Христос когда-то, нося терновый венец, выдержал удары жестокосердных хулителей во имя любви ко всему человечеству.       Приблизившись к аналою, мы одновременно становимся на «подножие» в знак того, что разделяем одинаковую участь во всём, как счастливую, так и неблагополучную. Наступил самый важный и самый сокровенный момент венчания. Земля уходила из под-ног; мне казалось, что я воочию ощущаю её вращение...       Перед тем как завершить торжественную часть обряда и перейти к Литургии, священник, взглянув на Александра проникновенно и строго, обратился к нему с вопросом:       — Имаши ли, Александр, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Софию, юже зде пред тобою видиши?       И тот легко отвечает:       — Имею, честный отче, – мягкий голос отзывается эхом в моей голове. Сердце щемит от нежности и теплоты.       Смягчив строгие черты, старец обращается ко мне с теми же словами:       — Имаши ли произволение благое и непринужденное, и твёрдую мысль, пояти себе в мужи сего Александра, егоже пред тобою зде видиши?       Вот он, миг, знаменующий начало нового пути.       Встретившись с горящими голубыми глазами, читаю в них безграничное обожание и со спокойной душой выдыхаю:       — Имею, честный отче, – светлая улыбка озаряет взволнованный лик. Щёки, уши и даже шея горели от бушевавшего внутри пожара. Больше всего на свете мне хотелось заключить возлюбленного в объятия и оставить на его губах трепетный поцелуй, отчего я лишь сильнее стискиваю свечу.       Выждав несколько мгновений, священник обращается ко мне снова:       — Не обещалася ли еси иному мужу? – на этом вопросе Александр заинтересованно приподнимает брови, забавляясь с моего смущения.       — Нет, не обещалась, – обратив взор на старца, я только сейчас осознала, что он намеренно не спросил августейшего о том же, хотя должен был по канону. Однако Александр по-прежнему соотносился одной частью себя с Елизаветой: обещание вечной любови, данное двадцать три года назад точно так же, перед алтарём, утрачивало свою силу лишь в земном мире, но не в духовном.       Повернувшись к своему, теперь уже законному супругу, дивлюсь его безмятежности: он, видимо, так же заглядывает дальше горизонта, видя, возможно, даже больше, чем я.       Когда-нибудь эта общественная война закончится. Когда-нибудь, все предрассудки и принципы станут настолько размыты, что завистливый шёпот больше не сможет отравлять этот воздух. Когда-нибудь мы станем свободны от чужих мнений и суждений и больше не станем класть наши жизни на пепелище узкого мировоззрения света. А пока придётся ещё немного постараться, чтобы не замечать лишнего. Постараться сконцентрироваться только на том, что впереди.       Придётся постараться, чтобы море стало океаном. А наша любовь – победным маршем.

⊱⋅ ────── • Примечание • ────── ⋅⊰

      Бракосочетание Александра и Софии состоялось 11 февраля (воскресенье).       Согласно правилам, венчание не проводится во время постов, в седмицу, в Пасху, в Рождество и до Святок. Русская Православная Церковь также запрещает торжества по вторникам, четвергам и субботам.       Таинство брака лучше всего устраивать после воскресной утренней Литургии, совместной молитвы и причастия пары. Удачными днями также считаются: понедельник, среда, пятница. (если это не постные дни)       Венчание НЕ проводится в вечерние часы. (оптимальное время с 13.00 до 17.00) Но, случается, церковь идёт на уступки. Так, например, в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина» Леви и Кити венчались вечером.       В произведении Владимира Соллогуба «Неоконченные повести» (1843 год) знатная дворянка тоже венчается вечером.       Вторичное венчание при живом супруге, согласно Святому Евангелию (если говорить о начале XIX века) возможно только при двух условиях: если прежний брак распался из-за прелюбодеяния, а также отпадение супруга или супруги от православия (переход в католичество и тд.)       Во второй трети века в перечень причин для расторжения брака вошли: предательство Родины (как в случае с декабристами), иные тяжкие преступления, долголетние отсутствие (пропажа) одного из супругов, невозможность зачатия (бесплодие).       При живом супруге во второй раз венчалась, например, Маргарита Михайловна Тучкова (урождённая Нарышкина), вдова одного из героев Бородина – генерал-майора Александра Александровича Тучкова. (по благословению митрополита Филарета.)       Существует два чина венчания: первый – для новобрачных, второй – для вдовцов. Вступающих в брак вторично при живом супруге венчают вторым, т. е. вдовьим чином. Обрядовая часть в этом случае лишена многих торжественных элементов, например: вступающим в брак священник не задаёт вопрос о добровольности принятого решения, также они не получают зажжённые свечи, так как свеча является символом не только любви, но и чистоты помыслов, невесте не полагается белое платье. Когда супругов венчают первый раз, венцы надевают на головы молодых. Во время свершения повторного обряда их место над плечами.       Чин венчания второбрачных сложился к XVI веку.       В случае, если один из венчающихся вступает в брак первый раз (Софья), то Таинство происходит по чину первого брака. Однако во время венчания, повинная в расторжении первого брака сторона (Александр) читает покаянные молитвы.       Двоеженца в то время на 2 года отлучали от святого Причастия. Также церковь накладывает на грешника епитимию для искреннего раскаяния в совершенных проступках по отношению к прежнему венчанному супругу. Срок епитимии зависит от величины греха.

⊱⋅ ────── • Рубрика • ────── ⋅⊰

«Мода и быт»

🌿 Свадебные платья в XIX веке были не только белыми, но вообще любых цветов, кроме чёрного. Ампирная мода сделала популярным античный стиль, и тогда, конечно, белоснежные подвенечные наряды имели большой спрос – Ссылка 1. Однако за век до этого и в дальнейшем женщины могли выбрать любой понравившейся оттенок)) 🌈 Подборка цветных Подвенечных платьев из музеев мира по Ссылке 2. 🌿 Важным дополнением народного женского праздничного костюма были крупные прямоугольные клетчатые или полосатые парчовые покрывала, украшенные сложным золотным орнаментом по красному шелковому фону. Это фата, «канавата», «коноватка» или канаватное покрывало. Я подумала, что будет не лишним подчеркнуть любовь героини к народному искусству через свадебный наряд, потому сделала выбор в пользу канаватного покрывала, а не классической фаты)) 🥰 Описанная мною «коноватка» хранится в Русском Государственном музее Санкт-Петербурга – Ссылка 3.