Не молчи

И всё-таки как горько сознавать: Та сказка о любви, что исцеляет, Осталась сказкой — только сон растает, И сломанного не расколдовать. Но, может быть…

Она безучастно, безмолвно смотрела вперёд, только образы прошлого и настоящего расплывались, терялись в болезненных безостановочных мыслях. Она больше не могла встать, она не могла сделать ни одного шага, она никогда больше не могла… нет, она даже не была в силах сказать это себе самой до конца. Она снова была сломана — ещё сильнее, чем прежде; к тому же не стоило питать надежд, что её новое руководство позволит ей, вновь инвалиду, остаться заведующей. И что у неё ещё останется? Если Артём, о котором она не хотела бы помнить, но всё-таки не могла перестать верить в чудо, не отступил, выиграл у неё суд, даже не посмотрев на неё… Если её отношения с Полонским, всегда остававшиеся в рамках нормы, теперь оказались испорчены насовсем — она до слова помнила всё, что он ей тогда говорил… Если в конце этого разговора, который и без того совсем не был простым, она вдруг, как когда-то, почувствовала удар, если боль ослепила и остановила, лишая возможности двигаться… Если… если она ограждала единственного близкого и любимого человека от всего, что уже давно её тревожило, просто не в силах вновь стать для него головной болью и поводом для бесконечного беспокойства… Если, когда он довёз её до кабинета, дрожащим, родным голосом умоляя потерпеть ещё немного, они всё увидели — он всё увидел. Опытным глазам хирургов картина была совершенно ясна: её снова утраченная чувствительность ног не была, не могла быть последствием единственного падения, хоть даже сильного. Всё разрушалось какое-то время, пока не дошло до предела, и этот процесс не мог быть для неё безболезненным и незаметным. И в тот момент она не могла вынести его взгляда; она не могла продолжать на него смотреть, зная, что он сейчас должен был чувствовать. Вот она снова сидела в коляске — и не было ничего унизительнее и страшнее. Нет, нет, задыхалась она в попытке хоть что-то выговорить, не было ничего страшнее молчания Гены, едва проронившего пару слов, хоть прошло несколько дней. Она была разбита, сломана и бесполезна. Она только ловила взглядом слабые отсветы звёзд, не замечая дорожек слёз, беззвучно тянущихся по щекам. В этой маленькой старой квартире его отца она вот только что была счастлива, как никогда прежде, пока всё не исчезло, сменившись пустой беспросветностью. Кем она здесь была, для чего она… Если шансов на этот раз не было, ни одного. Если он в ненавистной, чудовищной тишине помогал ей, как раньше, но только бездумно, почти механически… Если их сказка о всё одолевшей любви наконец обернулась реальностью, жуткой, беспомощной и неприглядной… — Поговори со мной, — выдохнула она, никому это не адресуя; собака и та была где-то не с ней, будто так ясно видя её состояние, — сделай со мной что угодно, но только не… — Ира? — он, слишком уставший, помятый, ещё полусонный, стоял в дверях. Но он смотрел на неё — и пускай она знала, что выглядела совершенно ужасно… Он бросился к ней спустя долю секунды — она не успела позвать его, он оказался здесь, у её ног, как когда-то, когда они оба на что-то надеялись и ничего ещё не было бесповоротным… — Господи, ты… что случилось? — его хриплый голос пронизывала беспредельная горечь. — Тебе плохо? Что с тобой, ну не молчи только… Она тотчас рухнула в его объятия; он — тогда и сейчас — был единственным, за что она ещё держалась, когда жизнь буквально выскальзывала из-под ног. Она безуспешно пыталась прийти в себя, восстановить сбившееся дыхание, чтобы сказать ему ещё хоть одно слово, пока они снова могли говорить, пока тишина распадалась и гасла в сиянии почти прозрачной луны. — Я так люблю тебя, — голос искал её, вырывая из оцепенения, разгоняя тени бессчётных страхов, насколько мог. — Я здесь, ты слышишь? Мы выдержим это снова, клянусь тебе, ты только не скрывай от меня больше ничего, ладно? Она отстранилась, ловя его взгляд. — Ты не злишься? — одними губами, безжизненно. — Что? Ну конечно, нет, как бы я вообще мог… — он поцеловал её безвольно опущенные ладони. Она снова плакала и ничего не могла с этим сделать. — Я так испугался, что… — Но ты м-молчал, — она больше не могла это сдерживать, её трясло. — Ты молчал, это… знаешь, так страшно, — призналась, не чувствуя от этого никакого облегчения. — Просто не делай так больше. — И ты, Ир. Пожалуйста, — он помрачнел. Опустил глаза, словно ему тоже трудно было говорить. — Я всегда буду о тебе волноваться, и я боюсь просто не знать, что с тобой. Я боюсь думать, что всё в порядке, когда тебе больно. Боюсь, что ты всякий раз с этим наедине и что я не могу помочь. Я боюсь, что ты вот так упадёшь… — Прости, — она коснулась ладонью его волос, его щеки. Она едва видела его в темноте, и в глазах плыло. — Прости, больше не буду, Ген, я знаю… помню, как… Она думала, как волновалась о нём и его сердце, больше всего на свете желая знать о состоянии близкого человека всё. Никогда не было ничего страшнее молчания. — Я в эти пару дней должен был… как-то всё это понять, — он продолжил, негромко и медленно; он открывался ей даже теперь, после её долгого и ничем не оправданного танца скрытности и полуправды. — Я должен был вспомнить, сколько раз видел, что с тобой как будто что-то не так, но, когда ты меня успокаивала, приходил к мысли, что лишь накручиваю себя без причины. — Ген… — Я пытался понять, что мне делать, Ириш, — прошептал он с какой-то изломанной нежностью, скользнув вниз и сев на пол, устроившись головой у неё на коленях. Она не дышала, держась за него ещё крепче. — Что делать, как… как сломать стену, которая между нами не то что возникла, а просто была. И как дать тебе то, что тебе сейчас нужно, я не представляю, что ты сейчас чувствуешь. Я был ошеломлён, всё обрушилось в одно мгновение, но я никогда не мог на тебя злиться. Молчание — острые, тёмные тени вокруг — уходило, она могла знать. Она правда была полной дурой, и всё это снова случилось лишь из-за неё одной, но… наверное, он не заслуживал, чтобы она ничего не исправила. Спустя пару часов они оба пытались уснуть, но никто не мог сомкнуть глаз. — Если… если Полонский уволит меня, а я в этом практически не сомневаюсь… — О чём ты сейчас говоришь? — Гена сжал её руку в своей. — Он обязан тебе помочь, он тебя… — Он не хотел, сам потом испугался, — она вела вверх и вниз по его груди, сквозь тонкую ткань прослеживая его шрам после пересадки. — Но он меня выгонит, потому что у нас отвратительные отношения, а ещё он так трепетно следит, чтобы персонал соответствовал всем требованиям. А я в коляске, ты как вообще представляешь, что он закроет на это глаза? — Ир… — Нет, просто послушай. Тогда если Лазарев станет заведующим, то ты будешь его замом, потому что я не знаю, как он справится на новой должности, он ещё и развёлся недавно, проблемы в семье могут быть. Я надеюсь, что к нам не направят кого-то ещё… — Ира, хватит, — он остановил её руку, склонился к ней. — Это по праву твоё отделение, и никто у тебя его не заберёт. Почему ты вообще о нём думаешь посреди ночи? Она ничего не ответила, но он, конечно, услышал её даже так. — Даже думать не смей о плохом. Ты поднимешься на ноги, просто поверь мне, пожалуйста. — А вот если нет, Ген? Ну признай, что сейчас вы не знаете, что с этим делать. Чудес не бывает так много — со мной они уже случались. Тогда что? — Тогда у тебя буду я, — сказал он не раздумывая. — Ты же помнишь, что я сделал тебе предложение, ещё не зная исхода твоей операции? А теперь у тебя есть и ещё кое-кто, требующий твоей любви и ласки. Она рассмеялась сквозь слёзы, припомнив, как Гена всё-таки притащил это очаровательное создание из приюта и сам всю неделю чихал, но не обращал на это ровным счётом никакого внимания. Она беспрестанно им улыбалась и тоже игралась с собакой, влюбившись в неё в тот же день. По традиции они так и не придумали для неё имени… Можно ли было всё это вернуть? Сейчас ей почему-то казалось, что очень легко — только сделать полшага. — Как мне теперь её выгуливать в этом кресле? — беззлобно проворчала она в никуда. — Нет, я научусь. — Кто бы спорил, — он поцеловал её, — чтобы ты, Егорова, да не смогла… Она невольно улыбнулась этой его интонации и прозвучавшей фамилии — старой, дурацкой, неискоренимой привычке. Последним, что она услышала, был его неразличимый, практически бессвязный шёпот. Когда разлилась безграничная тишина, в ней впервые за долгое время никто ничего не утаивал.