Mary's Theme

      Лучиано прижал А.Р к стене под лестницей. Из Ротштейна вырвался короткий дрожащий стон, будто бы из рваного разреза на холсте самообладания. Он не мог найти место своим рукам, и ладони судорожно опускались по бокам от него, прежде чем так же прижаться к стене. Это продолжалось недолго, потому что Арнольд вовремя заметил, что в хаосе мыслей царапает обои, и обнял Чарли, ногтями вонзаясь уже ему между лопаток. Он вжимал им себя ещё сильнее, желая пережить такое давление, чтобы полностью сравняться с этой стеной - одних чувств было недостаточно.       Ротштейн принял тот факт, что рядом с Лучиано всегда должно быть место нескончаемым поцелуям, и увидел в этом возможность. Со стороны он был похож на геккона, который прикрыл глаза и приоткрыл рот, застыв на одном месте, не желающий отдаляться от особого удовольствия ни на шаг. Его покрывали поцелуями, и будто бы с каждым новым жизнь продлевалась на день.       Чарли просунул бедро между его ног, двигая коленом туда-сюда. Реакция не заставляла себя ждать, и он ловил малейшие всхлипы и постанывания А.Р изо рта в рот. Ладони перемещались то к Лучиано на лицо - тянули его еще ближе, тянули его в нужные стороны, разглаживали и растягивали кожу в порывах жадности, то на ягодицы, сминая и раздвигая, вдавливая их с такой силой, будто бы эти руки каждый день держали что-то тяжелее, чем фишки или бильярдные шары - не что иное, как беспроигрышный способ раззадорить, заставить соперничать за превосходство, включаться ещё больше. Хотя, казалось бы, куда ещё. Но Ротштейн всегда считал, что совершенству нет предела. Все мышцы дрожали, а колени Чарли сами по себе распрямлялись.       Эта любовь была такой контрастной в сравнении с их обычным разговором за обедом час назад, что казалась осознанным сном, который ценой всего нужно было продлить.

...

      Наступая друг другу на ноги, они перебирались в спальню. Попытки А.Р донести здравый смысл до виснущего на нём Чарли, не прекращающего целовать и покусывать его открытые шею и плечи, оказались безуспешны, но они и были лишь показными: Арнольд в глубине души яро подписывался под всем, что с ним творят, считая это верхом проявления интуиции и гениальности. Лучиано знал, что ему надо, и эти уязвимость и открытость выводили из себя, были отголосками скрытности Ротштейна перед всем миром. Они шатались из стороны в сторону, и их заносило на поворотах.

...

      Всегда и везде спешащий сунуть свой нос куда не надо, Чарли возился с брюками А.Р, лежащего на кровати, с редкой для него неторопливостью. Он расстегивал пуговицы по одной так аккуратно, будто бы последние несколько лет занимался реставрацией икон, а не раздачей денежных пачек и тумаков. Не то, чтобы это как-то отдаляло его от истины: возбуждение и так бросалось в глаза, а если глаза отводить - прощупывалось ладонью. Но Чарли всё-таки оставался Чарли, ведь на самом-то деле он очень глубоко проживал ситуацию. Лучиано был на таком пике чувств, что просто не верил в происходящее с ним. Всё ощущалось таким особенным, словно происходило в первый раз, и, когда он думал об этом в таком ключе, его накрывало ещё больше.       Чарли наконец-то стягивал брюки, находя что-то комфортное и удивительное в распахивающейся перед ним чистом хлопковом белье, голой коже, в островках мягких волос, следующих за спадающей тканью. Снял и носки с ботинками, красиво складывая их в сторону. Оценивающе пожимая мягкие икры, задумчиво поглаживая стопу в одной руке, он всё-таки решил, что расцелует ноги Арнольду в другой раз.

...

      Он сразу обволок всю небольшую длину, опускаясь губами до самого паха. Это никогда не приносило ему боли и раздражения, а наоборот - ощущение сильнейшей связи и полноценности, которое то успокаивало, то заставляло кровь стучать по ушам. Он знал, что здесь ему и место; оно было гармоничным и правильным. Каждый мягкий стон, который касался Лучиано за его старания, отзывался в нём сильным ударом сердца и ноющими скрутками ниже. Нос утыкался в шелковые волосы, которые щекотали и пахли чем-то ягодным вперемешку с человеческим, и это приносило Чарли редчайшее чувство дома и принадлежности. Он не был брошенным на произвол судьбы, он не был чужаком, он наконец-то нашел свои уют и безопасность.       А.Р никогда не переставал поражаться тому, каким всепоглощающим был жар Лучиано, который он выпускал в этот мир своим ртом. Будь это искренние и глубокие эмоции в разговорах, чувственные поцелуи перед сном, которым словно не было конца, или то, с какой охотой он сейчас отсасывал ему. Тепло и влажность щёк и языка, которые общались всего лишь с маленькой частью кожи Арнольда, старательное чавканье - разливались по всему телу, не пропуская ни одного местечка. Ему казалось, что Чарли поедает его мозг и все крупицы контроля и мыслей внутри - самое драгоценное, что у него есть, и Ротштейн полностью вверял ему это. Все заботы, сожаления и тревоги - одна за другой проглатывались этим человеком. Лучиано в каком-то смысле вновь спасал Арнольда, и не просто жизнь, а душу. Если кто-то использует фразу "правая рука" образно, то он был самым буквальным её проявлением. Отрежешь - новую и не вырастить, и не пришить.       Арнольд приподнял голову, чтобы взглянуть на Чарли. Тот стремглав вернул взгляд из-под длинных черных ресниц, которые драматично выделялись на фоне его розовых щёк и глаз, придавали всему нешуточную театральность. А.Р хотел дотронуться до них, почувствовать на самых кончиках пальцев, но его голова упала обратно на кровать. Он хотел держаться и позволять Чарли сиять дольше, потому что живописность его лица и характера не щадили, подчиняли и обезоруживали.       Лучиано впивался подушечками пальцев в мягкие бедра, словно стремился вобрать как можно больше Арнольда в себя, пока не поздно. Он думал о его деликатности во многих аспектах по жизни и улыбнулся бы, если бы не был настолько занят. Чарли относился к своей задаче со всеми серьезностью и рвением, сейчас она волновала его больше всего на свете. Но в каком-то уголке сознания он чувствовал себя одурманенным, еле сдерживающимся, чтобы не сорваться и не задушить мужчину своей нуждой, не сомкнуть зубы с лязганьем. Руки носились и то хватали складки на боках, то заново возвращались к выжиманию бёдер, словно этим он действительно заставит А.Р истекать, как спелый фрукт, увеличит свою награду. Он прокладывал руками свою дорогу к пышному и пушистому животу, разглаживал и отмечал про себя всё его пространство, и у Лучиано раскалывалась голова от того, сколько горячей, но всё еще сухой и обделённой плоти сейчас окружает его и как он ограничен в своей природе.       Арнольд схватил его за руку, и этому была тысяча причин. На ней всё еще располагалось кольцо. В этом играла злая ирония жизни: Чарли был достоин того, чтобы носить его на безымянном пальце, но судьба разложила карты и переместила его на мизинец.       К завтрашнему дню А.Р определенно будет изучать следы около зеркала, и они будут возвращать его к этому действу, будто оно происходило несколько минут назад. Лучиано в один момент преисполнился гордостью за это. Чтобы человек, обладающий такими давящими личностью, умом и авторитетом, и предавал всего до единого себя в его руки, на его милость; быть настолько вплетённым в жизнь такого человека, что менять его в мелочах - дело тут совсем не в удаче. Чарли имел такой эффект на окружающих. Это продолжало разогревать несмотря на то, что их отношения давно уже вышли за рамки медовых. Они стали друг для друга больше, чем семьи, которых у них никогда не было.       Арнольд с самого падения на постель просто не мог закрыть свой рот, широко распахнутый в чувственных восклицаниях, воззваниях. У него сводило челюсть и мышцы от скоростей и объема всех ласок, в которые его заворачивали; они сводили с ума. Он столько всего хотел сказать, но это было свыше даже его мастерского красноречия. Его будто бы накрывало и штормило солёными волнами, и больше всего их тянуло прибиваться ему в пах. В какой-то момент А.Р уловил мысль, что желает еще больше; ему нужно получить от великолепия мужчины всё, на что тот способен. Он потянулся к голове Чарли и сплёл свои пальцы с его кудрями, не напрягая ладоней. Тяжелые завитки плотно прижимались ко всем фалангам, погружая Арнольда в новое для него измерение чувств, заставляя его задержать дыхание, словно ныряя. Но когда он опустил ладони на горячий скальп, то звучно выдохнул, найдя то, что искал. Опыт, в который глубоко затягивал Лучиано, действительно заставлял его ощущать себя как после плавания в море, среди густых водорослей, распластавшись на раскаленных камнях, с солью на губах. Ротштейн знал, что сейчас обливается потом.       Раскрасневшийся везде, где была открыта кожа, Чарли только усиливал обороты. Он даже не заметил, как расстегнул рубашку на часто вздымающейся груди. У него пылало лицо, а слюна капала на одежду, скапливалась в уголках губ и на подбородке, во вьющихся волосах перед ним. А.Р иногда напоминал ему вдохновляющую картину, со всеми прилагающимися предысторией, интригами и тайнами, способную увлечь на вечное рассматривание и разгадывание, и сейчас он наконец-то раскланивался перед ней, один на один, за всё хорошее и плохое. Лучиано находил его особенности прекрасными и неповторимыми, в чём долго не мог себе признаться, а скорее - в чём долго не мог себя понять. Картина распространяла на него свою загадочность, заставляя сломиться под вопросами, уже обращенными вовнутрь.       Иногда А.Р посещало парадоксальное ощущение, что он в любой момент может упасть с кровати, лежа в её центре. Но вскоре оно приглушалось осознанием, что его очень крепко держат, с первозданной искренностью почитают; особенно за всё то, чем он не был знаменит. Весь он находился в надёжных, невероятных руках. Для него, с детства полагающегося только на самого себя, это было более непредсказуемым, чем рулетка.       Измученные пристальным вниманием бёдра сжали голову Чарли, а ладони еще сильнее надавили на макушку, полностью изолируя его и от невзгод, и от красот внешнего мира. И так сосредоточенный, Лучиано теперь слышал, видел и знал только два связанных организма: их переплетённые кровоток и кишечники, сердца, бьющиеся по очереди друг за другом. Бешено красный до самых ключиц, он излучал такие энергию и тепло, которым больше невозможно было сопротивляться ни одной клеточке. Сладкое семя в ответ заполняло его рот, вливалось ему на язык и в глотку, и он пришёл к непередаваемой солидарности с А.Р. Всё в его жизни имело смысл в этот момент. Он был цельным, великим человеком. Его стало достаточно. Чувство принадлежности и полной посвящённости не просто кому-то дарило ему несоизмеримое счастье.       Но с каждым новым глотком по нему проносилась и пульсирующая горечь того, что он стремительно отдаляется от пункта своего назначения. Покрасневшие ноги, которые сцепляли его половины воедино, расслабились и отпрянули, и он снова стал частью вдруг снова несправедливой, жестокой реальности. Чарли вернулся к изображению того треснувшего мальчика, предоставленного только самому себе.       Лучиано полз к Арнольду на кровать, движимый разрушаемой связью, промокающий от одиночества. Ему не нравилось, что всё прекращается и события покидают его, когда он всё еще был так тронут и горяч. Он навис над А.Р, желая получить от него еще больше ответов, перемотать всё в самое начало, но, немного погодя, рухнул рядом от бессилия, а потом вжался, просящий помощи. Непривычное зрелище: Ротштейн - полностью раздетый, Лучиано - скинувший только пиджак, из уважения, и обувь, чтобы не запачкать постель. Но будто бы именно второму было холодно.       У Арнольда была нежнейшая по меркам Чарли шея. Она отпечаталась у него в сознании с того самого момента, как его первый раз попросили помочь застегнуть воротник. Было загадочно, как она может удерживать такую голову и быть мостом к такому телу. На ней было меньше всего следов возраста. Только отголоски меток самых громких признаний в любви, спустя месяцы сохранившиеся и до сих пор, придавали ей смертности. Но Лучиано не останавливала её хрупкость, а наоборот: оголённая, всегда оказывалась красной тряпкой, вызовом.       Он интуитивно присосался к ней, будто бы шея являлась его последним пристанищем дома и безопасности, продолжал выискивать любые крупицы близости, забрался на мужчину еще ближе и плотнее. А затем А.Р повернулся и поднял подбородок Чарли выше, вовлекая его в поцелуй, за чем они оба уже успели истосковаться. Ротштейн снова успокаивал и обнадёживал его, снова кропотливо соединял по кусочкам. Он заставлял Лучиано чувствовать себя действительно привлекательным, красивым за все свои несовершенства. Переплетая и ладони с пальцами внизу, они, снова полностью связанные, тело к телу, душа к душе, вместе вели Чарли к хорошему концу. Липкие руки, теперь склеенные не только усилием воли, направлялись к груди Арнольда и втирались в волосы на ней, оставляя следы на память.

...

      Они смотрели друг на друга, облокотившись на изголовье кровати, измотанные, но преобразившиеся, не роняя ни слова.       Сложно поверить в то, каким громким и звучным был Ротштейн некоторое время назад. Что в нём каждый день уживается, вместе со спокойствием и непоколебимостью, такой полный страсти голос, такая потребность быть услышанным и одарённым особым вниманием: только он и никто другой.       Лучиано был обладателем опущенной улыбки и обманчиво тяжелого взгляда, полного вселенской мудрости и ностальгии о тысячах лет. Прямо как бассет-хаунд. Но так же, как и этот пёс, он в действительности был очень ранимым, способным долго держать обиду и скрываться от хозяев из виду. А.Р провёл большим пальцем по его брови, и в морщинках Чарли заиграли вновь свежие нотки интереса.       Лучиано узнал бы этого человека из тысяч, лишь за глаза. Они с самого начала смотрели на него уже с таким пониманием, к которому не придешь ни долгими разговорами, ни долгими годами. Чарли чувствовал, что Арнольд знает его до ниточки: не только его слабости, грехи и горечи, но и его сокровенные мечты и желания, глубокие переживания, вещи, которые резонировали с самой сердцевиной его существа. Будто бы он знал обо всём еще до их встречи; с того момента, как девятилетний Сальваторе сделал свой первый шаг на землю обетованную в порту Нью-Йорка. Но самое удивительное - А.Р знал, как с этими вещами совладать. Он знал, как расчесать Чарли гриву, и по-настоящему хотел этого.       Арнольд, перебросившись через него, подтянулся к соседней тумбочке и, захватив портсигар и зажигалку, с глубоким вздохом уселся обратно. Он вставил одну из сигарет в уголок рта Чарли и стал медленно щёлкать колёсиком, подавая огня. Для Лучиано, почему-то, этот момент оказался намного пошлее и романтичнее чем всё, через что они проносились несколько минут назад. Ротштейн помогал ему стать лучшей версией себя, но Чарли был совершенно не против и того, что, если задуматься, Арнольд уводил его всё дальше и дальше от лучшей жизни.       А.Р какое-то время с кроткой улыбкой смотрел на мягко мерцающий фитиль и витающий дымок, но потом медленно вернул взгляд, полный уважения, восхищения и благодарности, прямиком Лучиано в душу. Он хотел звать его нескончаемыми ласкательными прозвищами, но это никогда бы и близко не передало то, какую ласку из себя представляет Чарли на самом деле.       Они просто смотрели друг на друга, тихие и влюблённые. В их головах одновременно раскручивалось столько не произошедших с ними вдвоём историй, и всё равно они ощущались такими же реалистичными, как и случившиеся.