перерасчёт вселенной

***

Захаров с упорством молодого медведя и упрямством осла выцарапывает академика из кабинета. Причем ещё с самого утра. В очередной раз открылось весеннее обострение, подгоняя уже к летнему томному жару внутри. В душный июнь торчать в помещении и прятаться от солнца конечно хорошо, но не когда система охлаждения накрылась медным тазом. В лабораториях ещё было, к счастью, прохладно ибо каменные стены хранили свою постоянную температуру. Учёные и их подопечные с некой радостью приняли совместное решение лишний раз не выбираться из стерильных помещений и с удвоенным упорством работали. А вот неугомонному в этот день профессору приспичило достать своего «друга». Сеченов с алыми от жары щеками встречает его устало и недовольно. Это уже пятый визит за день, а время уже подходило к самому вечеру. Звук поскрипывающей двери неприятно резанул по ушам, но приложенная ко лбу чашка с водой охладила разум. Харитон необычайно свеж для такой погоды и чутка обгоревший с их недавней поездки на его дачу. Он и садится без разрешения на стул, придвигая его поближе, и с лёгкостью вынимает из расслабленных уже пальцев ручку.       — Дима, Дима, видел бы ты себя сейчас. Решил поиздеваться над собой, но поработать?       — Харитон, я занят. Я очень ценю твою «заботу», но, пожалуйста, уйди, — Дмитрий говорит подчёркнуто вежливо и мнёт уголок документа. Ему бы заниматься подготовкой речи для партии, чтобы наконец представить наработки по «Коллективу 1.0», а приходится тратить время на пустые разговоры.       — А я ценю то, с каким рвением ты занимаешься моими разработками и бонусом гробишь здоровье. Посмотри на меня Дима, — не просьба, а тихий приказ, чтобы Сеченов наконец оторвал взгляд от стола и поднял его на собеседника. Лица касаются пугающе ледяные пальцы и академик вздрагивает. Сразу же хватает чужую ладонь под хриплый смех и пытается растереть кожу.       — Это что такое? Ты мне даже не сказал…       — Дурак ты, Дима, — Харитон высвобождает ладонь и ласково ведёт вдоль острой скулы, улыбаясь, когда видит что к ней невольно прижимаются, — Я специально их подержал в холодильнике, чтобы сделать приятно.       — И почему я не удивлен. Дмитрий смеётся, давая морщинкам в уголках глаз сложить новый паутинистый узор. Он чувствует каждую глубокую чёрточку своей щекой пока позволяет себя гладить. Замечает родинку на среднем пальце, ожог от реактивов на указательном и белесый шрам рядом с запястьем. Именно последнего и касаются сухие от вновь нахлынувшей жажды губы. Отвлекаться от работы на партнёра, кончено, неплохо, особенно когда он практически умеет читать мысли. Одежда сухо и одновременно влажно шуршит: у ворота самого рубашки ткань немного потемнела от пота, а вот жилет лишь просто поднимается в такт дыханию. Пальцы чуть дрожа расстёгивают наконец пару пуговиц, ведь даже в полном одиночестве позволить себе расслабиться не получалось. Харитон бьёт по ним, когда они неуверенно замирают над всего лишь третьей по счёту от самого горла. Сам выпутывает из петелек, остужая хоть немного пышущую жаром грудь. Предчувствие, что неизбежный контакт нагрянет не покидает мысли. И в чужих глазах напротив будто бы быстрее исчезает обычная скука. Они оба редко идут на поводу первичных эмоций, давая себе время разгореться и разогреться, но сейчас, когда мозг нормально не функционирует из-за прелестей погоды, хочется совершать необдуманные поступки. Чем они хуже молодежи, что обжимается чуть ли не в каждом углу Предприятия. Ещё и фору им дадут! За окном ещё светло, но совсем скоро затянется небо мраком и загорятся первые звёзды. Удавка в виде дорогущего шелкового галстука змеёй оседает на дубовом столе. Легко скользит по гладкой поверхности без единой зазубринки или же трещинки. Лучше и не знать сколько стоит это поистине дорого удовольствие. Они оба знают какое это было «неприлично хорошее» вложение. Тест-драйв в виде бесконечных гор бумаг, неудачных ударов по краю от Серёжи Нечаева, что в сердцах мог стукнуть кулаком, и, конечно же, нескольких сеансов близости показали, что деньги не зря были потрачены. И все же. Хоть мысли о неправильности момента в подобное время и были отброшены они все равно шли на рекорд. Даже не нужно было прикосновений более интимных, чтобы окончательно известись. Казалось, что стоит опрокинуть чашку с уже тепловатой водой на голову, как жидкость мгновенно испарится. Стоит откатиться чуть дальше от стола, как нетерпеливые руки уже тянутся к жилету. Будто медом там всем намазано. Что Шток спешит постоянно его поправить, что Нечаев заинтесованно зыркающий на тонкую талию, что Молотов…в те же дебри ушедший вслед за майором. Вот от мыслей о последнем по телу пробежала неконтролируемая дрожь. Мерзкий и противный привкус, как после тошноты, сразу остался на языке. Тут только что-то более приятное поможет. То, что перекроет все неприятные ощущения. Как например ласково сощуривший глаза Харитон. Он сначала взвешивает все «за» и «против», а уже после, переступив через свое привычное отрицание человеческой порочности, углубляется в нее полностью.       — Погода шепчет.       — И то верно, хотя скорее кричит. Ни к чему не приводит ослабление пары пуговиц. Корсета, что удивительно, под дорогой тканью нет. Только полупрозрачная со стороны живота рубашка. Лишь только один человек знал об особенностях кроя и никому не позволял хоть краем глаза взглянуть на это. Да и сам Сеченов не рискнул бы жилет хоть на чуть-чуть приоткрыть. Норм приличия давным-давно специально для такого были придуманы. Да и неловко почему-то. Дима мог бы сыграть в дурака, делая вид, что не замечает и не знает как на него многие смотрят. И как умело научился изображать равнодушие холодное, когда кто-нибудь дарил подарки или внимание «просто так». Ведь если поблагодарить откровенно радостно, то уже не повернуть назад. Легко увязнуть в чужом восхищении и тем более любви. Влипнуть, как бабочка в разлитый сироп. С Харитоном было гораздо проще во всех аспектах. Он будто был поверхностно влюблен: не спешил нести цветы на редкие свидания, помнил все важные даты, но суховато поздравлял и только в постели давал себе отмашку.       — Дима, не думай…я тебя теряю во время разговора уже третий раз.       — Не смог удержаться.       — Снова самокопание и анализ? Тут даже отвечать ничего не нужно. Стоит на секунду отвести в сторону взгляд, как все становится понятным. Жара давит и в голове разливается мигрень. Стекает по затылку и отдает болью так, будто рядом кто-то бил молотом по наковальне, печатая памятный жетончик. И все это приходилось слушать. Очки немного сбивают призму во взгляде, поэтому Харитон их снимает и откладывает на стол, стараясь лишний раз не стучать. И подходит к панорамному окну, находя на автомате практически невидимую ручку. В кабинет сразу хлынули звуки с улицы, от которых Сеченов сразу морщится. Но все равно подходит ближе, окунаясь в вечернюю прохладу. Мысли сразу уходят куда-то далеко-далеко. За искусственное море Предприятия. Дальше, где он ещё не был. Где они оба не были. Может таблетка начала действовать удивительно быстро или во всем была заслуга холодной воды с лимоном, но с лица не хотела сходить уже не вымученная улыбка. Дима знает, что сейчас на него не смотрят. Рассыпанные по небосводу, но скрытые тучками, звёзды были куда интереснее обычного человека. Харитон будто бы готов залезть повыше в попытке коснуться их. Как тянущийся к далёкому маленький пионер Тоша, по итогу оставшийся среди землян в своей личной лаборатории. Не то чтобы он расстраивался, наоборот — благодарил, тихо конечно же, что был именно там, где и положено. И все равно… Каждый раз стоит голову поднять в черноте позднего вечера или в глубокой ночи, то желание оставаться на Земле пропадает. Не светит полет в космос, так хоть полет мыслей доступен. Облака разошлись окончательно и по небу растеклись мириады небольших огоньков. Таких крохотных, но таких ярких. И каждая отражается на блестящих от несдержанного восторга радужках.       — Дима, посмотри, как же это красиво. Вот вроде бы это просто сгустки раскаленного газа и прочего мусора, но отсюда они кажутся особенно прекрасными. План вытащить Сеченова на крышу Челомея быстро провалился из-за забытой боязни высоты. Зато можно было, придерживая руку, наблюдать через открытое окно. Прижимаясь плечом к плечу, вдыхая еле уловимо, запах чуждого парфюма. Ну того что осталось на коже в конце рабочего дня. Нотки дубовой коры и розмарина. У Захарова же запаха своего нет, поэтому использует это на полную катушку, подкрадываясь тихо со спины. И только Филатова рискнула назвать это «бесцветностью». Диме же эта невидимость нравится. Особенно сейчас, когда лицо прячется шее, после внезапного желания обняться. Так и тратятся последние единицы энергии от социальной батарейки. Социум умеет энергию отдавать, но и не мало берет взамен. И так вместо романтики в постели частенько выходит так, что они оба просто молча укладываются спать. Скучное бытие, что жрет уставшие нервы…отстой, но со временем, к сожалению, привыкаешь. На столе по щелчку кнопки, а может пальцев, гаснет лампа. Сразу полутьма охватывает кабинет в свои мягкие объятия. Прикосновения сразу становятся будто бы интимнее и это даже забавно. Харитон напускно морщится, когда чужой холодный кончик носа проводит линию вдоль шеи. До самого уха между прочим. Под ногами немного поскрипывает дорогущий паркет, подстраиваясь под такт переступаний. Дима Сеченов не может просто так стоять — ему нужно думать или двигаться дальше. Заняться чем-то, вот он и, прижимаясь плечами к плечам и не обращая практически внимания на легкую уже головную боль, начинает вальсировать. Медленно — с ноги на ногу переступая. Выстраивая тот самый четкий квадрат, что указан в правилах (что Шток подсказал). Музыки нет, зато есть тихий счет. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. И так до бесконечности. Захаров не знает почему он позволил вообще случиться танцу, но, как бы это сложно было признавать — всё оказалось довольно приятным времяпрепровождением. И руки на бёдра можно с талии спустить под небрежно-одобрительное хмыканье.       — Вертишь мной как хочешь. Ни стыда ни совести.       — Пф, — Сеченов щипается легонько через ткань пиджака, — пойди на уступки — я устал.       — Это я можно сказать обобщил, но так уж и быть. Сделаю как ты хочешь. Хотелось бы добавить «как обычно», но лучше промолчать. Тактичнее будет, да и поругаться они всегда успеют. За всей прекрасной ширью панорамного окна пролетела падающая звезда и Харитон загадывает желание. Не говорит об этом вслух, зная что последует череда ворчания и пшиканье на весь этот бред. Не загадывают учёные умы такого. Ещё про приметы давайте поговорим. Через плечо плеваться будем, по дереву стучать и соль с собой носить начнем на всякий случай. Ни какой романтики в общем. У каждого свои недостатки. Сеченов прижимается поплотнее, чувствуя что засыпает на ходу. Ему не дали взбодриться, забрав кофе. «Может ковер на стену повесить? Или на пол положить… А, нужно купить новую лампу на стол. Ещё и Михаэль просил кресло заменить и Тоше тоже не помешает.»       — Ты там уснул? — голос Захарова насмешливо ласковый и он стучит по спине пальцами, останавливаясь. Услышав полуусталый вздох и сам выдыхает. Взглядом цепляется снова за окно и улыбается. Темное ночное небо все в белую крапинку, будто кто-то манку рассыпал. Сразу захотелось каши и вообще ужинать. Удивительно. И это после нескольких бутербродов из столовой полчаса назад принесенных одним из роботов-лаборантов. В ресторан они в таком состоянии точно не дойдут, а вот осесть дома с полусладким красным и так любимым Димой холодным салатом…       — Надо бы что-то приготовить.       — Я знаю, Дим. Умею читать мысли. В темноте даже скудную романтику сложно убить. В темноте не видны мешки под глазами и усталость взгляда прячется под тенью ресниц. В темноте последний перед выходом поцелуй кажется самым приятным. В темноте Харитон Захаров может шепнуть на ухо, что и правда любит. И в темноте Дмитрий Сеченов смущается так, как при свете дня никогда бы не смог. В темноте можно не заметить, как двое «друзей» идут к лифту, переплетя пальцы.