Чердачные бусины и Иуда, целующий Иисуса.

По оголенным доскам мчатся голые стопы, раскрашенные детскими красками и играми, подростковыми выходками и следами от плетей. Мальчишку косым взглядом провожают портреты. Люди на них - незнакомцы с неприветливыми улыбками и пустым взглядом. Им безразлично то, что происходит и с какой скоростью течет время. Они лишь завидуют проходящим мимо, ведь не могут двигаться и жить. Все они вот-вот готовы закричать во все масляные связки о своей обиде и несправедливости, но пока только молчат. Ждут кого-то более подходящего. Минхо осторожно юркает за угол и жмется спиной к стене. Морозит. Его белая рубашка не спасает ни от чего. Ни от взглядов, ни от наказаний, и уж точно ни от холода. Поношенная, разошедшаяся по шву, будто вспоротая кожа на плече. И все равно надеваемая. Лучи недружелюбной керосиновой лампы в конце коридора выглядят как свет в конце туннеля. Минхо не хочет к нему приближаться, он не хочет ненароком обжечься, определённо точно не хочет прощаться с жизнью, или еще хуже: возвращаться обратно в комнату. Отлипая от стены, Минхо бежит в обход. Придется спускаться на первый этаж. Это займёт больше времени, но зато Ли будет в безопасности. Попасться сейчас очень не хочется. На первом этаже расположен большой зал. Большим его прозвали обитатели. Высоченный потолок, будто специально для того, чтобы маленькие детки не пытались повеситься или не пытались повесить их, украшен седеющей люстрой. Она не светит ночью, да и Минхо в целом не любит ее лучи. Они всегда лезут целоваться, а в итоге кроваво кусаются и жгут кожу. На стенах - множество деревянных неровно сколоченных рамок с черно-белыми фотографиями ужасного качества, где всегда очень очень много детей и только парочка взрослых. Перебегать через этот зал неприятно. Очень темно и можно за что-то запнуться, а падать очень не хочется. Есть шанс потом не встать. За вычурными дубонными дверьми, ведущими на свободу, кажется, будто кто-то есть. Стоит и прислушивается там, ждет, когда кто-то любопытный подойдет поближе в своем неведении, а после он выпрыгнет и с корнем вырвет чужую глотку. Минхо ежится от холода. Жалко этого кого-то. За окнами плачет ливень и заливает своим горем все пространство, а на полу находится мягонький ковер, из-за чего шагов совсем не слышно. Добравшись до второй лестницы, Минхо останавливается. Останавливается и время вокруг. В здании полнейшая тишина, не считая истерики капель, бьющихся обо все, на что летят, будто суицидники, и тиканье старинных часов с маятником и униженной рисунками кукушкой внутри. Комфортно, на самом деле. Тихо, но по-своему уютно . Поняв,что наверху никого нет, и, судя по всему, уже не будет, набрав полные кровавой водой лёгкие воздухом, Минхо снова побежал. По лестнице вверх до третьего этажа, до еще одного поворота и до конца длинного коридора. Кровь из груди течет в голову, течет по ушам, перекрывая крики сгорающих в своем несчастье картин, течет в глаза и заставляет ослепнуть наполовину. Видно только дверь. Старую, со сломанным замком дверь. Спасение. На чердаке слишком шумно для ночи. Звуки дождя, скрипучая, давно отпавшая от потолка доска, держащаяся только на мотливах детей перед сном. Старый, вспоротый до внутренних органов диван, дарящий редким гостям пружинки и трупный запах. Везде обрезки газет, страниц книг, пыльно валяющихся под ногами, какие-то старые игрушки, посуда, старая юбка махает из под сундука, а на балке висят косички из старых разноцветных ленточек, бусинки на нитках и чья-то окровавленная рваная гольфина. Пространство занято мебелью: сломанными стульями, старым низким столиком без одной ножки, шкафами и сундуками, сундуками, сундуками. Они кишат здесь и явно не бедствуют. Они полны важным и неважным, но главное - они полны воспоминаниями. Согревающими, спасающими, радующими и убивающими. И кое-чем еще. Более важным. Минхо судорожно подбегает к одному из таких сундуков. Хватается за крышку и с усилием в тощий руках тянет наверх, пытаясь открыть. Вот только.. –Кх-кхм. О нет.. Сынмин жгет своим взглядом как паяльником прямо от двери. Он сложил руки на груди, больше желая согреться, нежели казаться грознее, и хмурится. –Минхо-хен, ты не должен быть здесь. Сынмин. Боже, Сынмин.. Тот самый, главный во второй спальне после его, гроза всего этажа и прежде всего таких, как Минхо. Иуда. Стукач. Неподкупный, безжалостный, в вечно хорошей одежде за свои доносы. –Минни.. - Минхо тихо всхлипывает, наивно надеясь что этого не заметят. –Минхо-хен. Я повторю. Ты не должен быть здесь. Взгляд Кима морозит. Он будто проникает иголками через кожу, точно попадает в легкие и заставляет задыхаться. Рыдать в своей беспомощности. Минхо сжимает свои ладони и позорно смотрит вниз, не смотря на то, что он намного старше. Ливень будто бьется не об крышу, а об его черепную коробку. «Думай, думай, думай» Сынмин вздыхает и опускает еще более тощие руки: – Минхо-хен. Пойдём, я.. –Нет! Подожди, мне нужно кое-что сделать.- старший буквально бросается на Кима, хватается за его теплую кофту и смотрит, смотрит, смотрит, глазеет своими мокрыми глазами, об роговицы которых можно тушить спички. - Это очень важно, пожалуйста.. Сынмин поджимает губы. Смотрит в ответ. И думает. Опускает взгляд и неряшливо пинает старую поломанную юлу под ногами. –Ладно. Только быстро. А после мы сразу же пойдем к сестрам. Минхо визжит от счастья. Беспрерывно бормочет «спасибо», как сломанное радио, и бежит обратно к сундуку, снова стараясь открыть его. Сынмину пришлось помогать, лишь бы быстрее убраться с непростительно шумного для мёртвого места чердака. Увиденное заставляет Сынмина поёжиться. Внутри сундука почти ничего нет. Только тянет мерзким запахом, да на дне какие то рваные грязные лоскуты, некогда называемые свитором, и.. –Мяу. Облезший котенок, свернувшейся в клубочек и превратившейся в подобие старого шерстяного носка. Он поднимает слезливый гнойный взгляд. Смертельно тощий и бессильный, даже не пытается встать. Кажется, он тоже замерз. Мерзкое зрелище. Минхо достает животное оттуда и размещает в своих ладонях. Оно такое маленькое и жалкое, что полностью влезает в них, и падает головкой, будто стержень внутри тела сломался и осыпался. –Привет, котеночек. Мальчишка улыбается ласково, жмёт кота к своей груди и тихонько покачивает, как мать своего новорожденного ребёнка, баюкает его. Сынмина от такой картины буквально тошнит. Тошнит от запаха, от вида котенка, от того, как сильно Минхо печется о нем, раз устроил жить на чердаке. Нужно что-то с этим делать. –Животные.. –Запрещены, да-да, я знаю. Я нашел его когда мы были на прогулке в городе. Притащил за пазухой. Он даже не мяукал, представляешь ? – Минхо восторженно смотрит на котенка, будто это самое дорогое, что у него есть, и поглаживает грубую шерсть. – Он чем-то похож на меня. Я тоже не «мяукал», когда меня привезли. Сынмину все еще тошно. Теперь уже от себя. Он понимает. Этот приют - не самое прекрасное место на земле. Нужно стараться, чтобы хотя бы не откинуть коньки здесь. Забыть свои детские мечты, окунуться в жестокую кровавую реальность, привыкнуть к голоду и притерпеть. Жить в одной комнате с 20-ю такими же ненужными, брошенными и озлобленными детьми, делить с ними еду и, нередко, одежду. Вести себя прилежнее Бога, чтобы тебя не наказали. Когда глупой девчонке вручили кислый леденец и публично похвалили перед всеми детьми в большом зале перед прогулкой за то,что она рассказала, кто же разрисовал кукушку в часах, Сынмин просек фишку. Сначала сдавать друзей было неприятно. Ким чувствовал себя Иудой, целующим Иисуса, когда прятал сладости в нижнюю полку комода, и отворачивал стыдливый взгляд при публичных наказаниях. Потом начал свыкаться. Новые кофты появлялись на нем все чаще, каши в столовой клали на 1/2 порции больше, и сестры всегда ставили его в пример, как хорошего послушного ребенка. Кто-то из девчонок проследил за Кимом, и в тот же вечер весь приют узнал, кто предатель. Тогда Сынмин остался один. Без друзей, но сытый и в хороших шмотках. И имел, хоть и мнимую, но поддержку со стороны сестёр. Неплохое положение. Нужно лишь претерпеть. –Прости, котенок, у меня совсем ничего нет, чтобы накормить тебя. - Чужие пальцы поглаживают котенка за ушком, пока тот издаёт что-то хриплое, отдаленно напоминающее мурлыкание. Сынмин вспоминает что-то и поспешно запускает руки в карманы. Ищет что-то под любопытные взгляды двух котов и неловко краснеет. Из кармана кофты достается мелкий кусок бутерброда. С маслом и колбасой. Глаза Минхо расширяются до размеров ночной луны, он пытается что-то сказать, но заикается и напоминает теперь больше рыбу, беззвучно открывающую рот. Сынмин усмехается. Не каждый может позволить себе бутерброд. Ким откидывает черствый хлеб на пол - видимо скоро на чердаке заведутся монстры-крысы и прогрызут потолок на 3 этаже. Безжалостно рвет кусок колбасы на мелкие части, как бы порвали его остальные дети, складывает их на ладошку и, с гримасой отвращения, подставляет котенку. Животное чуть привстает и, немного принюхавшись, начинает обессиленно есть. Минхо завороженно смотрит на котенка, замерев каменной статуей как на площади перед приютом. Смотрит и не замечает, как по впалой щеке текет кровавая слеза. Или это дождь пробрался сквозь дырявую крышу, стараясь переманить на себя хотя бы каплю внимания. «Спасибо» слетает с чужих губ. «Не за что» ему вторят. Холодно. Ледяной ветер задувает через безжалостно пробитые стекла окон, через широкие щели на крыше, через давно не белую рубашку Минхо. Старший отвратительно дрожит, как перед плетью старшей сестры, и выглядит ничтожно. Сынмин вздыхает. Передает непонимающему старшему остатки горькой колбасы и судорожно стягивает с себя кофту. Жалко. И хорошую кофту, и замерзшего Минхо. Поэтому Сынмин накидывает ее на чужие плечи, по-родительски приглаживает. Задумывается. Кусает губы. Осторожно обнимает худощавого мальчишку и прижимает к своей груди, когда тот доверчиво жмется в ответ и впервые за долгое время греется. Так и стоят. Под плачь серого неба, под фальшивый фальцет ветра, под хриплые звуки, отдаленно похожие на мурлыкание. Под ритм собственных сердец, сбитого дыхания и тихих всхлипов. А потом уходят. Оставляют котенка в том же самом сундуке, плотно укрыв его остатками свитера. Спускаются к двери. Идут по длинному коридору до лестницы. Сынмин невзначай рассказывает, как можно выпросить у кухарки порцию побольше. Потом спускаются по лестнице. Ким говорит, где лежат все его немногочисленные пожитки в виде одежды и треснущего леденца. Доходят до двери в комнаты. Сынмин умиротворённо улыбается. Даже картины рядом с ним становятся милосерднее и спокойнее. Сынмин отпускает Минхо вместе с кофтой. Минхо ничего не понимает. На следующее утро в большом зале котенка демонстративно топят в ведре кочергой. Вечером того же дня Сынмин повесился на чердаке. Теперь его тело было наравне с бусинами на нитках, плетенными косичками из ленточек и кровавой гольфиной без хозяина.