глубина его омерзения

Его всё это взбесило, и крышу снесло. Этот мелкий пидорастичный провокатор Дорохов, пытающийся вывернуть наизнанку всё его грязное бельё, иносказательно, конечно, но он давно уже не чувствовал себя настолько унизительно голубым. Да и Бог с ним, вроде бы. Не он первый и, наверняка, не последний. Но ещё был Шастун. Который презрительно морщил губы, а если и смеялся, то со снисходительным превосходством «что с них взять с недоделанных?», всё время стараясь хоть на шаг, но отступить, словно боясь испачкаться. Съёмка шла своим ходом, девицы визжали. Шастун отрабатывал номер: юморил чётко и по делу, и взирал на этот чуждый мир непробиваемо пустыми глазами. И Арсению вдруг захотелось довести это всё до абсурда, до тошноты захотелось. И бросить Шасту в лицо «да, я вот такой отвратительный, даже хуже, чем ты думаешь!» И возможность не заставила себя ждать. Эта их игра в шоу талантов. И вот Арсений уже читает с карточки, что будет изображать человека, который умеет стрелять взглядом на поражение, внутренне вскипая, от того, как в этот момент переглядываются Шастун и Воля, словно оценивая весь его потенциал, и усмехаясь. И вот он отыгрывает свою придурковатую роль, когда под финал Димка Позов подхватывает игру, делая вид, что убит его взглядом, даёт шанс на новый виток. И он пользуется этим шансом. Как хорошо, что Дима — это человек с серьёзной кристальной репутацией, тем слаще Арсу кажется возможность показать свою изнанку. Он подлетает к Диме, забираясь к нему на колени, хватая за подбородок, словно хочет сделать искусственное дыхание, почти касаясь ртом его губ, изо всех сил стараясь сделать все свои движения как можно более пошлыми и вызывающими, представляя, как стекленеют глаза Шастуна. — И я, и мне сделай! — кричит Дорохов. Арсений на секунду замирает, Шастун отворачивается. И это сигнал. Арсений седлает бедра Дорохова, отвращение добавляет адреналина, заставляет почувствовать себя не актёром, а шлюхой под постоянные понукания Дорохова: — И меня тоже, и меня! Откачивай! Откачивай! И под истеричный визг зрителей. Осталось только унижение — Арсений тянется к Шастуну, который тут же отскакивает на расстояние равное прыжку его длиннющих ног. «И глубине его омерзения», — мелькает у Арса мысль. И он опадает, отскакивает назад. Всё остальное теряется… Им дают перерыв между номерами. Арсений не хочет идти в гримёрку: остаться одному, значит признать своё поражение. Признать, что Антон Шастун выиграл у него всё. Даже не вступая в игру. И всё из-за того, что, пытаясь скрыть разные мелочи, он не утаил самого главного. И теперь чувствует себя раздетым и растоптанным. Ребёнком тянущимся к огню и обжигающим руки. «О, да заткнись ты!» — одергивает он сам себя. И идёт по коридору. — Арс, пятнадцать минут до начала, — администратор пробегает мимо него. Он кивает. Ему всё же надо привести себя в порядок. Он открывает дверь в гримёрку. Там тихо. И почти темно. Ребята, видимо, уже ушли на площадку. Он входит и испуганно замирает… В глубине комнаты у стены стоит Шастун. Он кажется очень бледным. Его взгляд всё такой же потухший, но какая-то болезненная решимость искажает его лицо. Арсений подходит ближе: неужели он в этот раз настолько перегнул, что пацанское понятие о краях было нарушено? Неужели Шаст решил определить для него рамки допустимого? «Да похую» — мысленно отмахивается Арсений, — «Пусть уж лучше въебёт, чем игнорирует!» Сердце вдруг бешено застучало, и Арсений подходит вплотную к Шастуну, чуть приподнимая голову, с вызовом выставляя подбородок. — Чего? Он не успел не додумать мысль, не сказать хоть что-то ещё... Его резко развернуло и выбило воздух из лёгких. Он только понял, что Шастун схватил его за локти и толкнул спиной к стене. Боль была яркой, но кратковременной, Арс даже не успел её осознать. Доля секунды, и неизменный «Ультрафиолет» от Пако Рабанна, пропитавший Шастуна до кончиков пальцев, окутывает и Арсения. Доля секунды и низкий взрослый голос Антона выдыхает ему в лицо: — Сука что же ты творишь? А Арсений безмолвно кричит. Он почти не чувствует ног, рук, он не слышит свою голову, он, кажется, задыхается — тёплая ладонь Шастуна прижимается к его ширинке, кажется, не ради смеха, не ради издевательства. Арсений думает, что он, наверно, действительно шлюха, ведь твердеет мгновенно. И смотрит Антону в глаза. И в них не находит пустоты. В них ненависть, жажда и нетерпение. Арсений молчит. Накрывает руку Шастуна своей, заставляя его пальцы сжаться. И стонет. И снова смотрит в глаза... И Шастун срывается. Он рычит и одним резким взмахом опускает вниз штаны Арсения вместе с бельём. И воздух даже не успевает коснуться обнажённых бёдер. Потому что Антон опускается на колени и накрывает его своим мягким ртом. А Арсений давится вдохом. И выдохом. Его окатывает волной горячей дрожи. И нежности. Пшеничные кудри Шастуна щекотят низ живота. Он разгорячённый и жадный. И очень неопытный. Арсений хочет помочь, но сам он уже на грани. На грани вот уже несколько лет, и каждое движение Шаста неловкое и искреннее ведёт его к обрыву. Но теперь он знает, что не упадёт, а взлетит. И он не желает, чтобы это мгновение заканчивалось. Не так быстро. Он вплетает свои пальцы в волосы Антона, ведёт по гладкой щеке, инстинктивно дёргаясь, словно пытаясь оказаться чуть глубже, и тут же шепчет: — Прости… Но Антон не отстраняется, лишь оглаживает ноги Арсения и тихо постанывает, будто ему хорошо, будто он тоже давно этого хотел. И Арс теряет голову: — Хороший мой, мальчик. Он выскальзывает, поднимает Антона и облизывает его влажные губы, не чувствуя себя ни отвратительным, ни униженным. Просто счастливым. А Шастун жмурится, подставляя под поцелуи своё раскрасневшееся лицо.