пытка искренностью.

достоевский разматывал его бинты чуть ли не с большим упоением, чем дазай стягивал с него рубашку. им обоим было что скрывать не только внутри гениального мозга, но и под многочисленными слоями одежды. фёдор не показал никаких эмоций, когда последний лоскут марли упал на пол, лишь губы растянулись в довольной ухмылке, но дазай без малейшего труда считал его тщательно скрытый трепет. старший провёл длинными пальцами вдоль белесых шрамов, испытывая почти маниакальное удовольствие от небольшой мести. осаму было не менее дискомфортно показать эту часть себя, чем достоевскому оказаться раскрытым как на ладони под цепким взглядом карих глаз. признаться честно, фёдор ненавидел своё отражение, почти не мог смотреть на себя, если из бледной кожи было видно хоть что-то, кроме лица и тонких кистей рук. его вовсе не волновало собственное телосложение, отнюдь. однако десятки рваных шрамов по всему телу были не просто омерзительны — патологически тошнотворны, не принятые им самим ни в одной из возможных вселенных. дазай к собственным отметинам относился абсолютно так же. они замерли на несколько мгновений, почти оглушённые, всё ещё наполовину одетые, но нагие до костей, до самых далёких и тайных уголков души. никто не двигался с места, время словно остановилось в одной секунде, пока по очевидным причинам тяжело дышавший — и безуспешно пытающийся это скрыть — достоевский стоял около стола между чужих ног, скрещённых у него на пояснице. подались вперёд они одновременно, обрушивая градом стихийного бедствия короткие касания губ на белые полосы, небрежно раскинутые по тонкой коже. осаму крепко прижался к зоне чуть ниже ключицы, нагло оставляя алеющий засос, перекрывая им старую рану, и фёдор отомстил ему, в пол силы прикусывая почти идеально белое от количества шрамов запястье. они могли бы истязать друг друга годами, касаться без остановки, не причиняя физической боли, лишь напоминая о каждом уродливом следе на теле оппонента, скапливая горечь в чужом горле до той концентрации, что она разъела бы гортань, но на деле их никогда не хватало надолго. терпение, выработанное почти десятилетиями, неумолимо и стремительно истончалось, стоило лишь подхватить зрительный контакт. выдержка осаму лопнула первой, он отстранился, всем видом показывая, что хочет зайти дальше, утонуть глубже, но всё равно на мгновение задержался, пробегаясь нечитаемым взглядом по обманчиво тонкому телу. достоевский будто был собран из углов и острот, весь до ужаса неправильный, словно белое бельмо на глазу, ни капли не красивый с эстетической точки зрения, но пока на смертельно-бледной коже яркими бутонами цвели хищные розы яростных поцелуев, дазай не мог врать — фёдор напоминал самое дорогое произведение искусства. и старший ни под какими пытками бы не признал, что чувство это было обоюдно. они были до страшного похожи. та же ухмылка, тот же всезнающий прищур глаз, та же тяжело вздымающаяся грудная клетка, маска самой искуссной фальши на лице и почти неизлечимая одержимость старой, как мир, игрой. чем-то она напоминала шахматы, но фигур на доске катастрофически не хватало. ферзь — они сами, казалось бы патологически свободные, вольные в любых желаниях, на деле же насмерть прикованные к королю — последнему, за что ещё можно было бороться, что было защищать. у достоевского это были остатки морали и совести, у дазая же гордость. и они не раздумывая ставили на кон всё, прижимались ближе, вслушивались в сбитое дыхание и ускоренное сердцебиение и смотрели на чужое тело, которое вроде как отражение собственного, вот только в тысячи раз лучше, с таким вожделением, что внизу живота туго затягивался узел, а воспалённый многодневной (многолетней) бессонницей мозг охватывали цепкими лапами неуместные чувства. они не любили и даже не были влюблены, отнюдь, им всегда были незнакомы эти эмоции. но стоя так запретно близко, что можно без труда разглядеть чужие ресницы и ощутить тёплое дыхание, ненавязчиво бегущее по коже, мужчины утопали в взаимном интересе и чём-то, поразительно напоминающем восхищение. осаму почти со спокойной душой проиграл первый раунд, нетерпеливо отстранившись, пробегаясь быстрым движением языка по пересохшим губам. достоевский ухмыльнулся, поймал потемневший взгляд коньячных глаз и, не выпуская из музыкальных пальцев чужую руку, провёл широкую полосу языком от запястья до локтя, не упуская ни одного шрама. тело прошибло дрожью, осаму на мгновение задохнулся, но не от касания, а от понимания, какой восторг поднимался в мужчине при виде этих ран. где-то на задворках сознания коротко звякнула разорванными металлическими петлями цепь, будучи больше не в силах сдерживать то тёмное и страшное, что заперли внутри многие годы назад. фёдор двинулся вперёд резко, нападающе, не заботясь об остатках здравого смысла и первом проигрыше, и одним ударом своих губ по чужим пробил осаму грудную клетку, вырывая оттуда сдавленный вздох. дазай ответил мгновенно, с такой отдачей, словно всю свою жизнь ждал лишь этой секунды, вплёл пальцы в чуть спутанные тёмные волосы и призывно выгнулся, когда чужие ладони с силой сжали талию. оба забылись, потерялись в ощущениях, сбросили остатки потресканных масок и извернулись, вылезая из чужих шкур. всё ещё одетые, но ещё более голые, чем раньше, утонувшие в друг друге без шанса выплыть обратно. на языке вспыхнул вкус крови, и они даже не поняли, кто первым утробно зарычал, наслаждаясь и стараясь урвать больше. потресканные губы начало неприятно саднить. остановило их это? разумеется нет. казалось, даже смерть не смогла бы прервать двух гениев и безумцев, наконец дорвавшихся до самого заветного и тайного, погребённого в самых неизведанных и дальних закоулках души. но даже сейчас, теряя рассудок, утопая в зыбучих песках откровенности и желания, главное проклятье не отпускало их. мысли кружили, мешали, ломали, заставляли считывать и сортировать в хранилищах памяти каждую мимолётную реакцию, анализировать каждое дальнейшее действие. достоевский не сдержался, злобно стиснув пальцы на мягкой коже, и дазай что-то прошипел в его губы, чувствуя, как скрипнули друг о друга кости, а на боках крупными фиалками зацвели болезненные синяки. младший даже открыл глаза, впиваясь в аметист чужой радужки яростным блеском карих омутов, и оторопел, поняв всё так быстро, что на секунду закружилась голова. фёдор устал от контроля до ужаса, до зубного скрежета, и только поэтому, когда дазай с силой потянул его на себя, позволил поводку лечь в чужие руки, сам вложил ремень в призывно раскрытую ладонь. и осаму перехватил нить власти с упоением, почти детским восторгом, нежным касанием пальцев проведя по невидимому кожаному ошейнику на тонкой шее. достоевский упёрся ладонями в темную древесину стола по обе стороны от чужой головы и, влекомый зовом обезумевшей от вседозволенности души, задрожал, сдавшись под напором умелых рук и губ. дазай обвёл кончиками пальцев его торс и спину, чуть царапнул ногтями кожу на острых лопатках, вырывая из вражеского горла глухой вздох, и прижался губами к дёрнувшемуся кадыку, сцеловывая вибрацию слабого стона. крепче обхватил ногами его талию, нарочно скользнув коленями по чувствительным бокам, и фёдору ничего не осталось, кроме как унизительно проскулить что-то на родном языке, когда болезненно возбуждённый член получил слабую стимуляцию от трения о чужой живот. достоевский был оголённым нервом, перетянутой струной, балансирующей на краю пропасти фарфоровой фигурой, и с звонким стоном разбился, когда сухие тёплые пальцы стиснули истекающую желанием горячую плоть. звон пряжки второго ремня потерялся в восприятии так же, как и первый, не дойдя до слуха мужчины. фёдор утонул в жадных, почти ненасытных губах, чуть подался назад, давая осаму пространство, чтобы избавиться от остатков ненужной одежды, и нырнул обратно в услужливо протянутые руки. дазай что-то шептал, опаляя жаром ушную раковину и шкодливо задевая губами мочку, но старший не слышал, невпопад кивая, окончательно потеряв себя в окружающем безумии. осознание пришло к нему уже постфактум. в мозгу взорвались сверхновые звёзды, родились новые галактики, и все до единой мысли наконец-то утихли, когда вокруг стало тесно и горячо. дазай готовился — последнее разумное, что воспринял фёдор, а потом пошёл ко дну и вернуться из глубины охвативших его ощущений не смог. да он и не особо пытался. осаму уничтожил его полностью, нежно подхватил пальцами бережно охраняемую всеми возможными и, зачастую, не самыми законными силами гордость и с непередаваемым наслаждением растёр её в мельчайший порошок, пропустив фёдора через девять кругов рая. обугленные остатки собственной совести и морали дазай похоронил в том же гробу, и, исходясь на самые невозможно-сладкие стоны, мысленно рассмеялся, осознав, что оба ферзя защищали чужих королей. потом перестал думать уже и сам дазай. сплетенье рук и тел, горячий воздух между красных опухших губ, запах разорванных в клочья разума и ценностей, оглушающий звук бешенного сердцебиения, в одном ритме ломающего рёбра обоим. кажется, они погибли в ту ночь, заблудились в непроходимых зарослях чужих жизней и пустых ролей, пробили дно у пьедестала собственной вершины, утратили последние частицы того, что делало их теми, кем привыкли быть. они превратились в непонятное для самих себя нечто, подняли с колен свою истинность, и оголили ту самую часть — восхитительно уродливую, прекрасно несовершенную, абсолютно запретную. они оттягивали оргазм, как могли, какой-то последней выжившей разумной частью понимая, что тогда всё закончится, что реальность снова схватит их и, как заботливая служанка, нанесёт достаточно красок, чтобы навсегда убрать их настоящее лицо. но неизбежность всегда была сильнее их желаний. последний синхронный вскрик отразился от стен, а когда эхом вернулся в мозг, они уже смотрели друг на друга, как раньше. как всегда до этого и всегда в будущем. «зеркало» — внезапно понял достоевский, видя копию себя в мужчине напротив, и был уверен, что дазай подумал о том же. старший ухмыльнулся, подцепил пальцами острый подбородок и грубо поцеловал, ставя жирную точку на их бездумных действиях. дазай строптиво прокусил чужую губу, оставляя за собой звание победителя, и злобным взглядом мазнул по недовольно сощуренным фиолетовым глазам. внезапное тянущее чувство в груди они раздавили ещё ростком, чтобы то не успело даже немного потревожить фальшивую душу. «как жаль», — отрешённо подумал дазай, выпуская чужую шею из захвата незаметно подрагивающих рук. — «что мы вовсе не такие бессердечные, как многие считают» фёдор фыркнул и резко отстранился, накидывая на себя одежду, с силой вырвал поводок из его пальцев, и дазай примирительно поднял ладони, словно показывая, что вовсе и не собирался держать. наглая, глупая ложь. голова постепенно начинала неприятно, привычно болеть. они ничего не говорили, собирая по полу свои вещи, не смотрели друг на друга. увидев так много за такой короткий срок обе крепости пали, сожженные до тла, и это само по себе показалось чем-то невероятным, но разве для таких, как они, когда-то существовали границы возможного? мужчины покинули комнату всё в том же молчании. казалось бы, стоило им переступить порог, и всё окончательно вернулось на места, но никто не предпринял ни единой попытки напасть. последствия оказались чуть более разрушительными, чем они предполагали. «ну и пусть» — одновременно пронеслось в мыслях. мужчины пошли в разные стороны, сжираемые думами, душа внутри ещё одно ненужное чувство — желание обернуться. пройдя два квартала, фёдор опустил замёрзшие руки в карманы пальто, пальцами наткнулся на сложенный в несколько раз лист, на секунду замер, а потом тихо рассмеялся. из банального любопытства пробежался глазами вдоль строчек и, не найдя ничего неожиданного, выкинул бумажку в ближайший мусорный бак. а через неделю, ровно в то же время, как бы не было иронично, он стоял на том же месте, чувствуя себя в крайней степени жалким, стегаемый по спине плетью желания сейчас же развернуться и уйти. ровно до того момента, пока не столкнулся взглядом с лучшим из своих врагов. тихий синхронный смешок пронзил безмолвный переулок. маски с уже знакомым шелестом начали медленно осыпаться мелкой пылью к ногам.