Двадцать четыре.

Владимир сел на постель и долго таращил глаза на спящее тело рядом. Его зовут Илья. Он красивый парень с сильной харизмой, которая застряла в голове даже у Каши, и ни дня он не обходился без того, чтобы снова думать о нём. И сейчас вот он - Коряков, лежит рядом, сопит, наверняка видит десятый сон. Володя вздыхает, зарываясь потными пальцами в простынь и нервно, неуверенно касается ладонью мягких волос, в душе моля о том, чтобы Маз не дай бог не проснулся. Это было ощутимо, как наступать на незавязанные шнурки: экстремально, как будто сейчас ещё один шаг и ты упадёшь, разобьёшь нос.. и сердце. Илья всегда был для Владимира загадочным омутом, который сжимал его сердце изнутри очень безжалостно, заставляя начать задыхаться от одной мысли о том, что Коряков вообще существует. Ну, а ещё Илье двадцать четыре, и это Володе ещё отзовётся. Да, ужасно неправильно гладить дрожащими руками тело Маза, когда тебе семнадцать. Страшно, когда он шевелится после прикосновений. Стыдно, когда понимаешь, что ты вообще творишь. Короткие пальцы мнут футболку Корякова, пока Каша вспоминает, наверное, все привычки своего предмета воздыхания. В голову сразу лезет момент, когда Илья тихо усмехается или облизывает свои сухие губы, и Володя сглатывает, когда он так делает. Вообще Мазеллов был как яркое торнадо в жизни Приколова, именно он был первым парнем в его жизни, из-за которого дух захватывало и в животе были не бабочки, а птерадактели, которые давили на органы. А если посмотреть назад - можно было-бы чётко понять, что Каша представлял себя в отношениях с девушками, только когда думал "быть геем плохо и больно, может вон с той тёлкой у меня-бы могло что-то произойти приятное?". И конечно всё всегда кончалось неудачей, когда от придуманных кадров в голове ощущений не было никаких. А когда мысли заходили об Илье.. Двадцать четыре. Илье двадцать четыре. А Каше семнадцать. И это уже не грех, это чёртово преступление. Но руки снова лезут к торсу Маза, опять хочется откусить этот запретный плод, который ниже живота никогда не идёт - ноги подкашиваются. Так что, наверное, самое безумное, что мог бы сделать Владимир в этот и так изощрённый момент - поцеловать Илью. Неважно куда и зачем, просто поцеловать. И Володя, конечно, это сделает, потому что он уже ебанулся. Он набирает в грудь воздух так глубоко и с таким усилием, что он чуть ли не теряет сознание, а потом с комком в голове и несобранными мыслями, наклоняется к спящему телу и касается мягкими губами носа Маза. И в этот момент он теряет хоть какие-то остатки морали в своей жизни. Между ним и Коряковым должна быть невидимая, тонкая, но стена, которую Каша никогда не имел права рушить, хотя бы из-за наличия у Ильи девушки, хотя бы из-за этого дурацкого числа "двадцать четыре". Но так легко терять контроль над собой, когда, наверное, единственным желанием последние полгода были лишь трогать Корякова. Володя отстраняется после краткого поцелуя, а потом стыдливо закрывает лицо руками. Сразу появляются мысли о том, как Мазеллов всё узнаёт, брезгливо смотрит на Владимира, ненавидит и молча уходит. Навсегда. Насовсем. И Каша никогда его не догонит. А всё потому что Корякову двадцать четыре, и он не больной. И он не гей. Володя трёт ладонями свои зажмуренные глаза, переполненный отвращением к самому себе. Со стороны Ильи раздался протяжный, уставший и ноющий стон. Каша вздрагивает и поворачивается к "другу", ошарашено вглядываясь в каждую черту его лица, в каждую родинку на щеке. Мазеллов потягивается и хрустит суставами, зевает, широко раскрыв рот, а потом еле отходя от зевка спрашивает: – ты чё, всё время тут сидел? – Илья подозрительно смотрит на Владимира, и упирается локтями в мягкий матрас. Каша пытается ответить, уже открывает рот, но чувствует, как в горле неудержимо сохнет, поэтому он быстро закрывает свою форточку обратно и просто тихо кивает. – ебать ты даёшь – это признание несколько смягчило Маза, и он усмехнулся. – спросить что-то хотел? И Володя снова сглатывает. – нет, не хотел. – Приколов вздыхает и пытается растянуть губы в улыбке. Коряков садится на кровать и обнимает Владимира. Ни грамма любви, ни грамма пошлости в этом не было, просто тёплые дружеские объятья, которые отзывались ужасной болью в душе Приколова, но всё, что ему оставалось в этот момент - закрыть глаза и глубоко выдохнуть, наклоняя свою голову на плечо Ильи и цепляясь руками за него как за спасательный круг в середине огромного океана, пусть и обниматься то совсем не любил. Но Мазеллову двадцать четыре, и это никогда нельзя забывать. Немного помедлив, Каша спросил хриплым, незнакомым для себя голосом: – а ты.. домой сейчас? – а ты прогоняешь? – Маз засмеялся и отпрянул от тёплого тела Володи. – могу домой, могу остаться. Они непременно улыбнулись друг другу. Он останется.