Часть 1
17 мая 2023 г., 20:52
Перед путешественником и Коллеи поставили по стакану сока, остальным четверым людям за столом принесли алкоголь. Тигнари перехватил бокал с лёгкой травяной настойкой, Сайно предпочёл напиток из пустынских краснополодников, Аль-Хайтам кивнул в знак благодарности, когда перед ним поместили вино, идеально подходящее под блюдо, которое донесут чуть позже, а Кавех взял что-то самое дорогое, потому что название «судьба пленённой скорби» показалось ему крайне поэтичным и его вполне достойным.
Вообще изначально собирались поиграть в карты, но до них так и не добрались. Кавех, как только сделал первый глоток, тут же стал причитать о том, как он выдохся, выполняя последний заказ, и сдать его надо было ещё четыре дня назад, но не срослось.
— Я сказал ему, что аркада там совершенно ни к чему, через неё будут летать сумеречные птицы, которых в том районе невыносимое множество. Они будут попадать внутрь закрытого сада и… он меня не послушал, и теперь мне надо перестроить целую стену.
— И ты мог бы заняться этим сегодня, — отметил Хайтам, пока не притрагиваясь к своему напитку.
— Я уже не могу об этом думать, мне нужен отдых, смена обстановки! — архитектор закатил глаза и развёл руками, как будто это было настолько очевидно, что только дурак мог не понять. Хотя, в понимании Кавеха господин секретарь им и был.
— А что не так с сумеречными птицами? — встрепенулся Тигнари, дёргая ушами.
— Крыша сада прозрачная, в солнечный день в полдень там теплица, хотя я и об этом спорил… Они будут пытаться улететь через верх и начнут биться о стёкла, падать вниз и от жары погибать.
— Если это общественное пространство, а не частная собственность, то можно провести там проверку. Сумеречные птицы — редкий вид, их исчезновение плохо отразится на состоянии лесов, — Сайно сказал это скорее не потому, что действительно волновался за ситуацию, а потому что заметил, как Тигнари начал мести хвостом после слова «погибать». Лесной страж тут же успокоился после слов генерала махаматры, едва заметно облегчённо выдохнув.
— Птица, которая пытается улететь в небо, но погибает от солнца. Очень грустно, — Коллеи вздохнула, крутя трубочку по своему стакану в ожидании свежеприготовленной питы, которую ей заказали Тигнари и Сайно.
— Как Икар.
Пятеро сидящих за столом повернулись к путешественнику, который наконец подал голос.
— Как кто? — поднял брови Кавех. Этот же вопрос хотели задать все остальные.
— Когда я путешествовал, я слышал легенду про Икара, который сделал крылья из перьев и воска, чтобы летать над морем, но он поднялся слишком близко к солнцу, и воск расплавился. Икар упал с небес и утонул. Кажется, там было так. Я слышал это очень давно, — и путешественник снова замолчал, скорее всего, на весь оставшийся вечер.
— Похоже на что-то из Мондштадсткой лирики, — предположил Аль-Хайтам, доставая из кармана плаща небольшую записную книжку и занося туда «легенда об Икаре», чтобы потом в доме Даэны поискать полную версию и убедиться в правдивости истории. Неточностей он не любил, поэтому каждое «кажется» заставляло его незаметно поджимать губы.
— Перья и воск, как непрактично, — усмехнулся Кавех, допивая первый бокал и тут же заказывая следующий. — Я думаю, если бы у меня было время, мы бы с профессором Фарузан собрали бы нечто намного более прочное.
— Как ваши бабочки? — Сайно тут же пнули под столом, но он, наверное, никогда не устанет вспоминать турнир даршанов.
— Планер, который летит вверх. Даже Эмбер вряд ли о таком знает, — Коллеи задумалась. — Летать, как птицы, звучит здорово.
— Перья не смогли бы помочь взлететь, для этого нужно особое строение самих крыльев, к тому же полые кости… — уже никто не мог остановить Тигнари от его рассуждений, даже Сайно, пускай он и попытался вставить шутку «Почему птицы летят на юг зимой? Потому что лететь получается быстрее, чем ходить», но его все как обычно проигнорировали.
Весь дальнейший разговор был завязан на рассмотрении легенды с разных сторон: биологической, механической, аэродинамической и прочих, прочих, прочих. Через час у Коллеи заболела голова, хотя она отчаянно старалась поддержать беседу, периодически вставляя «а вот Эмбер…». Путешественник вызвался отвести её в лес Авидья, пускай идти было неблизко. Но там его ждала Паймон, которую сморило ещё днём от сильной жары и влажности. Главное, чтобы она не обиделась.
Оставшиеся четыре друга разошлись только глубокой ночью. Тигнари и Сайно направились вместе к выходу из города. Генерал махаматра предлагал остаться здесь и не возвращаться в темноте к лесным стражам, а о Коллеи вполне мог позаботиться путешественник, но фенек только фыркнул и, повиснув у Сайно на плече, потащил его прочь.
Хайтам, как будто уже по традиции, перекинул пьяную тушку своего соседа через плечо и потащил по освещённым фонарями улицам. Кавех не сопротивлялся, но что-то отчаянно бурчал себе под нос. Секретарь прислушался.
— Крылья из воска… может ещё и стереобат из травы… или…
— Травы у тебя в голове достаточно вместо ума, — Аль-Хайтам свободной рукой выудил ключи из чужого заднего кармана, который так «удобно» сейчас располагался почти перед лицом, и открыл дверь, осторожно проходя внутрь дома.
Горе-архитектора свалили на диван в гостиной и оставили лежать, пока Хайтам отошёл разуться и стянуть плащ. Кавех тут же начал стонать, повествуя о том, как ему плохо, что его прямо сейчас стошнит на ковёр, который он купил на свои честно одолженные у хозяина дома деньги, и что он больше никогда не будет так пить.
На журнальный столик поставили стакан воды, и свет погас. Дверь в спальню секретаря захлопнулась. Никто не собирался продолжать слушать парня дольше, чем того требовала необходимость.
***
В доме Даэны на следующий день после обеда было на удивление пусто. Пара студентов из даршана Вахумана листали исторические справки, но больше не было никого. Тем лучше. Аль-Хайтам не любил большие скопления людей, а после событий, произошедших с год назад, когда весь Сумеру перевернулся с ног на голову, его узнавала чуть ли не каждая собака. Раздел с мифами и легендами был обширным, поэтому начинать искать следовало именно с мондштадских историй, поскольку, по наблюдению самого секретаря, именно на тамошний стиль это было больше всего похоже. Но на букву «И» ничего такого не было. Значит, либо путешественник ошибся в произношении, либо эта легенда не была записана. Остальные регионы проверить не получилось, время уже двигалось к закату, пора собираться домой. Хайтаму запретили оставаться в академии дольше рабочего времени, эта просьба была донесена половиной рабочего персонала чуть ли не до самой малой властительницы Кусанали, поэтому теперь каждый вечер в семь приходил кто-то, кто заставлял секретаря собирать вещи и направляться домой без единого упоминания дополнительной работы вне стен академии. Единственное, что всегда было с ним — его записная книжка, которой, впрочем, разумеется, не хватало. — Полегчало? — без особых эмоций бросил в сторону мужчина, когда пересёк порог дома и услышал звуки с кухни. — Угу, — невнятно ответил Кавех и сильнее закрутился в какую-то удивительную позу, передать которую словами было проблематично. Он сидел на шаткой табуретке, которую достал из кладовой, склонившись над чертежом и сложившись почти пополам. Если он наклонится ещё немного — полетит носом вниз. Закатное солнце оранжево-красными лучами освещало вырез на спине, через который сейчас очень чётко выделялись острые лопатки. Как будто сквозь гладкую кожу из них вот-вот должны были прорасти крылья. — Ты стал так рано возвращаться, я даже отдохнуть от тебя не успеваю, неужели уважаемого секретаря понизи… Ай-ай-ай! Что творишь?! — Кавех выронил чертёж и схватился обеими руками за табуретку. Он только что чуть не упал, потому что Аль-Хайтам, проходя мимо за стаканом воды, быстро провёл рукой по выступающим лопаткам. — Совсем с ума сошёл? До запретного знания добрался? Даже поработать не дают, а потом жалуются, что за дом не плачу. Архитектор поднялся с места, обиженно фыркнул и собрался уходить в гостиную, прихватив с собой стул. — Искривлённый позвоночник заставляет органы приходить в негодность раньше, — пояснил Хайтам и вздохнул. Очевидная истина. — Помру молодым и красивым, — огрызнулся Кавех и вышел из комнаты, но его всё равно было видно через открытую дверь. Аль-Хайтам сел за стол и по привычке достал записную книжку. Разумеется, одна она не могла помочь ему с работой, а последней записью так и значилось «легенда об Икаре». Сразу под ней мужчина написал «Мондштадт» и вычеркнул. Хоть что-то. В соседней комнате послышалось приглушённое шипение и какая-то нецензурщина. Архитектор, снова скрутившись в подобие улитки, стирал что-то с чертежа и безутешно сокрушался о сроках сдачи. Господин секретарь с треском захлопнул свой блокнот, и Кавех забавно дёрнулся, лишь на секунду бросая усталый взгляд на Хайтама. Юноша сам был как Икар. Столько раз забирался ввысь, но потом всегда падал вниз, обжигаясь. Как часто он был на седьмом небе от счастья, когда получал новый интересный заказ, и сколько рыдал над рабочим столом, когда не успевал закончить работу, которая уже из удовольствия превращалась в ад наяву. Аль-Хайтам в такие моменты никогда не подходил утешать, но всегда внимательно наблюдал. За каждым рваным движением карандаша, убивающим уши всхлипом и крупными солёными слезами. Он всегда был рядом и смотрел. Даже в самые тяжёлые моменты. Любовался. В любом Кавехе было что-то такое, что заставляло отвечать колкостью на колкость, забирать его ключи и разрешать. Разрешать покупать дорогой алкоголь на его деньги, приходить домой пьяным, жаловаться без умолку, смотреть таким острым, как сотни ножей, взглядом. Менять в его доме всё так, как хотелось главному эстету Сумеру, приносить бесполезные безделушки и развешивать их по комнатам, хотя они не носили никакой пользы. Они просто были. И Кавех просто был. И этого до недавнего времени было достаточно. А сейчас уже нет. Хайтам моргнул и отвернулся, поднося стакан ко рту. Но вода уже давным-давно закончилась. Архитектор, именно в этот момент бросивший очередной взгляд на хозяина дома, прыснул и наконец улыбнулся. Он встал с неудобной табуретки и потянулся, подставляя под солнечные лучи лицо, покусанные губы. Секретарь опустил глаза вниз и стал следить за чужой тенью. Шторы дёрнулись от порыва ветра и взлетели, образуя на полу композицию, как будто у Кавеха правда есть крылья. Настоящие, про которые вчера во всех подробностях рассказывал Тигнари. Только бы не улетел.***
Следующей ночью не спалось, казалось, всему Сумеру. Проект был закончен и сдан. Даже деньги получены. Они как раз активно пропивались в этот момент. — Давай я отведу тебя домой, ради малой властительницы, — говорил Тигнари, с которым Кавех и отправился радоваться жизни. Страж не мог пить так часто, поэтому сегодня был трезв как Коллеи, с которой остался Сайно, временно пребывавший в отпуске. — Я позвал тебя порадоваться за меня, а не заставлять меня отправляться в… слов нет, — архитектор наклонил бокал, чтобы допить последние капли, но они не хотели падать вниз. — Потому что ты уже ничего не соображаешь, — выдохнул страж и прижал уши к голове от мерзкого скрипа стула. — Куда ты? — Официант! Ещё бокал… всем! — Кавех засмеялся и тут же упал обратно на место. — Всем, кроме Аль-Хайтама, — добавил он намного тише, пускай его тут и не было. — Вы опять поссорились? — Мы и не мирились никогда. Как в первый раз увидели друг друга, так и… ну да. — Хватит запивать все горести и радости спиртом, это вредно для здоровья, — Тигнари вздохнул, когда перед ним, да и перед всеми вокруг них поставили бокал. — Как скажете, господин врач. Это последний раз, — хихикнул юноша. — На этой неделе. Ах да, я совсем забыл. Мне сегодня предложили отреставрировать храм Сурастаны. Площадь перед ним, представляешь? Нарисовать, как и что поменять и даже самому руководить. — И ты согласился? Ты же обещал Аль-Хайтаму хоть немного отдыхать между своими проектами, — Тигнари поджал губы. — А он тут при чём? Слушай, сколько можно! Я тебе одно, ты мне «Аль-Хайтам». Я тебе другое, ты мне «Секретарь». Его это вообще не касается. Ты… — парень прищурился. — Ты что, с ним в сговоре? Ты помогаешь ему выжить меня из его дома? Тигнари не ответил. Если фраза «Последи, чтобы он остался жив… пожалуйста», сказанная ему в тот момент, когда он заходил за раздосадованным Кавехом, являлась для архитектора чем-то таким, то да, они с Аль-Хайтамом в сговоре, это точно. А если нет, то и ответ будет таким же. — Сейчас, ещё немного поработаю, закончу заказ с площадью и тогда… — юноша посерьёзнел и притих. — Хотя кого я обманываю. Даже если бы у меня были деньги. Мне кажется, мне очень нравится издеваться над самим собой, потому что я не знаю, как ещё это можно описать. Он же меня ненавидит, я же знаю. Вся беззаботность с лица исчезла, Кавех как будто резко постарел на несколько лет и внимательно глянул другу в глаза. Лесной страж отвёл взгляд. Сколько раз он уже это слышал. Почти каждая их беседа при наличии хоть грамма алкоголя в итоге сводилась к тому, что Кавех начинал мечтать только об одном — закончить это. Завершить колесо Сансары, когда сначала он неимоверно счастлив, а потом снова падает в пучину боли и отчаяния. И каждый год всё новые события накладывались на этот порочный круг. Когда они были студентами, это была учёба. Потом раздрай в семье, уничтоживший парня почти в пепел, следом Алькасар-сарай, который он ненавидел и обожал одновременно по сей день. А потом Аль-Хайтам. Он был в его жизни почти всегда, но не так, как сейчас. Сейчас он не просто шёл где-то рядом. Он врывался в его пространство, которого с каждым годом требовалось всё больше и больше. Разрушал привычные ритуалы и отчаянно обосновывался где-то в сетчатке глаза. Кавех уже давно понял, что в случае его вынужденного соседа следует следить не за языком, а за руками. Действия говорили, кричали, а всё остальное оставалось непоколебимым. Но несмотря на это подкол запоминался намного ярче, чем стакан воды, поставленный после пьянки на тумбочку возле его кровати. И парень ничего не мог с этим поделать. Ему были нужны слова. Хайтам словами пренебрегал. Именно поэтому Кавех сделал лишь один вывод -… — Он меня ненавидит, я уже говорил тебе об этом. — Это не так, — тупо ответил Тигнари, потому что вот она, старая шарманка. Снова завелась. — Он мне ни разу ни одного доброго слова не сказал, не спросил, как дела, ничего. А когда он видит, а он видит, что мне плохо. Он просто смотрит. Как будто это ему доставляет удовольствие. — Если ты так много о нём говоришь, значит, он тебе небезразличен, — обычно эта фраза затыкала архитектору рот, поэтому страж уже был готов праздновать свою маленькую победу. — А я никогда и не говорил, что он мне безразличен, — вдруг выдал Кавех, осушил уже который по счёту бокал и закрыл глаза, продолжая повествование, пока его друг не опомнился. — Но от этого только хуже. Я не могу. Уехать, работать, существовать, любить. Кого-то другого. А он может. Работу и тишину. А я ни под один пункт не подхожу. Я не знаю, зачем я там каждую ночь. Лучше бы было на улице жить, это уж точно. Но уже поздно. Я опоздал, не успел сам за собой. И теперь обречён страдать. Обжигаться и мучаться. Каждый раз, когда он мимо идёт и не смотрит в мою сторону, я как будто изнутри умираю окончательно. Он меня из того кошмара вытащил и сам же потом снова туда запихнул. А я… Кавех откинулся на спинку стула и открыл глаза. Над ним нависла слишком знакомая тень. Внутри все похолодело. Сколько он тут уже стоит? Тигнари нервно задёргал хвостом. Господин секретарь с его немаленьким ростом слишком незаметно переместился по заполненной таверне до их столика, даже удивительно. — Я… — хотел что-то сказать архитектор, но не смог. Его затрясло. Что он слышал? Это сейчас было очень важно. — Твоя вечеринка мешает местным жителям спать, — как ни в чём не бывало выдохнул Аль-Хайтам. — Пошли. Кавех без единого возражения подскочил с места и стал собираться. Он плюхнул на стол мешочек с морой, чтобы Тигнари мог оплатить его счёт, и двинулся на выход, опережая даже Хайтама. — И что ты скажешь? — выдохнул лесной страж, поднимая брови и уши. Но мужчина только слегка помотал головой. Не сегодня. Если бы Кавех мог думать перед тем, как говорить и делать, Сумеру был бы самым процветающим городом в мире. А сейчас его за ворот шёлковой рубашки тащит домой, как убежавшего котёнка, его сосед. Хотя это уже давно следовало начать называть «тот, от кого я не хочу убегать, но всё равно убегаю». Он протрезвел, как только увидел эти бирюзовые глаза, но сейчас было лучше притвориться пьяным. Так у него были шансы ещё хотя бы одну ночь заночевать под крышей. — Спать иди, — наконец сказал Аль-Хайтам, как только смог открыть дверь. Это было сказано его обычным голосом, с лёгким раздражением, но лишь потому, что глубокой ночью не очень хочется выходить в рейд по тавернам в поисках улетевшей райской птицы. Терять нечего. Так Кавеху казалось. — Не хочу, — ответил он, поворачиваясь к Хайтаму и подходя ближе. — Нам надо поговорить. — Протрезвеешь — я подумаю, — выдохнул хозяин дома и ушёл в ванную, давая понять, что говорить не намерен. А, может, просто не знает, что сказать. Но об этом Кавех не узнает. Боль гуляла где-то по телу, но где, было неизвестно. Один лишь Аль-Хайтам мог сказать, что если у архитектора что-то и могло болеть, то только крылья, которые он сам себе подрезал. Которые он специально поднёс к солнцу, зная, что его потом ждёт. Но иначе он не мог. Ни один из них.***
Кавех с головой ушёл в проект реставрации площади перед храмом Сурастаны. Не ел, не спал, не выходил из дома целую неделю. — Сбалансированное питание важно любому организму. Даже тому, кто думает, что он бессмертнее архонта, — подметил Хайтам, проходя по коридору мимо комнаты архитектора в свой единственный выходной. Кавех не отреагировал. Он продолжил чертить, склонившись над листом бумаги так низко, что его серьги легли на стол. Пришлось отвлечься лишь тогда, когда на то место, где секунду назад был карандашный рисунок, приземлилась миска, до краёв наполненная нарезанными персиками зайтун, яблоками и закатниками. Ничего не понимающий парень поднял голову, но чужой силуэт уже завернул за угол. Сначала он хотел возмутиться, что ему помешали работать, а след от миски вполне мог испортить всю работу, но она приземлилась точно по форме круглой площади, да и фрукты были свежие и сочные. Юноша осторожно взял кусочек персика и откусил. И расплакался. Очень вкусно, но он больше так не мог. Слава архонтам, что с завтрашнего дня он будет непосредственно руководить реставрацией площади в одной из самых высоких точек города Сумеру. А не здесь, в этом доме, который забирал у него все силы и эмоции. Потому что в нём жили два дурака, дополняющие друг друга, как никто другой. Работа шла полным ходом, и это не могло не радовать. Забыться, только бы забыться. И так считали оба. Когда руководить становилось некем, Аль-Хайтам хватался за полки дома Даэны и всё пытался найти ту легенду, но отнюдь не надеялся, а Кавех отправлялся на большой базар посмотреть на представления театра и купить что-нибудь. Что угодно. Покупки заглушали эмоции, а с прошлого заказа, удивительно, но ещё остались деньги. Так он прикупил в первый день работы на площади перед храмом Сурастаны новые серьги. Дамы из академии очень даже оценили, но не их комментарий был нужен. А чей нужен, того здесь сейчас нет. Ему вообще не до этого. Начали реставрацию с центра, на следующий день переместились чуть дальше, а ещё через пару дней стали править самый край. Скорее всего, на этом работа должна была завершиться. О счастье. Воодушевлённый молодой человек крутился перед зеркалом тем ярким утром, прекрасно понимая, что вечером, когда всё закончится, его, скорее всего, заберут на интервью для какой-нибудь фонтейнской газеты. Мысль о том, что его мама вполне сможет прочитать о плодотворной работе сына, грела. — Очень красивые, — бросил Аль-Хайтам, уже достаточно давно стоявший в проходе. Архитектор вздрогнул. Заметил всё-таки. Даже удивительно. — Спасибо, я… — повернулся было Кавех, но тут же услышал звук закрывающейся входной двери. Ушёл. Скатертью дорога. Господин секретарь шёл по улицам Сумеру, желая подумать о чём-то, о чудо, кроме работы. Потому что сердце болело уже не первый день и даже не первый месяц. А, может, всю жизнь, но он этого не замечал. Слишком уж был занят. А сейчас надо было с этим разобраться. Раз и навсегда. Вечером, когда счастливый и расслабленный Кавех придёт домой, поговорить. Обсудить всё то, что следовало бы, наверное, давно, но всё никак. А когда архитектор сам предложил, он был пьян, а с пьяным говорить всё равно, что со стеной, такого точно было не нужно. Сейчас Кавех, наверное, кружится где-то на площади перед храмом Сурастаны, наблюдая, как кладутся последние кусочки плитки. И радуется, а ветер раздувает его уложенные волосы и новые серьги. Аль-Хайтам смотрел на них весь вечер, когда юноша вернулся с ними домой. Золотые с камнем цвета его глаз в центре. Изящные и воздушные, как их новый владелец. Почему у Кавеха не анемо глаз бога, для секретаря всегда было загадкой, на которую ответа, разумеется, не было. Или даже гео, ведь он так усердно работает, трясётся над своими чертежами. Но нет. Глаза бога у них были одинаковыми. А они сами были разными. Настолько, что даже плакать иногда хотелось, кричать… Крик заставил Хайтама вынырнуть из своих размышлений. Шелест откуда-то сверху. Мужчина поднял взгляд на солнце, но его тут же загородило что-то тёмное, бросая свою тень на, казалось, весь город. Но солнечным затмением оказался чей-то падающий с верхних ветвей великого дерева Сумеру силуэт. Серьги блеснули золотом. Кавех споткнулся и полетел вниз с реставрируемой площади, забыв планер дома, потому что перед самым выходом отвлёкся на чужой комментарий. И сейчас он падал вниз. И не было понятно, что произойдёт раньше — он упадёт вниз камнем, или солнце сожжёт его дотла. Потому что его крылья оно уже расплавило. Да и сердце тоже. Аль-Хайтам рванул с места быстрее орла, гонящегося за добычей. Только бы успеть, только бы поймать. Шаги казались слишком медленными, уж точно медленней падающего тела. Оставалось только воткнуть меч в землю под углом, оттолкнуться от него и прыгнуть вверх, в полёте подхватывая обессилевшего от ужаса Кавеха и спрыгивая с ним на руках обратно на землю, давая небу понять — даже если он будет падать, разбиться ему не дадут. Не в этот раз. А в газете вечером напишут не про площадь и её реставрацию, а про удивительное происшествие, после которого знаменитого архитектора даже к врачам не повели, а просто утащили домой, так всю дорогу и держа на руках. Без слов в полнейшей тишине Хайтам посадил Кавеха на кресло и умчался на кухню, через пару минут принося чай на успокаивающих травах. — Как ты? — наконец выдохнул он, садясь на диван рядом. — Как я?! — тут же взорвался парень. — Да я чуть не умер! Теперь заново проектировать края, чтобы никто больше не мог… нет, ну уж нет, ни слова сегодня больше об этом, я и так с ума схожу! — Кавех с треском поставил чашку на столик и завыл, откидываясь на спинку. — Я не могу, я так больше не могу! Хватит! Быстро, отвечай! — архитектор подскочил с места и наклонился над сидящим хозяином дома, упираясь рукой в подлокотник дивана. — За это мне заплатят, очень много, и я смогу от тебя съехать. Ты хочешь, чтобы я ушёл? Да или нет, сейчас же! Потому что я сам не уйду никогда, скорее уж умру. Только если выгонишь, тогда больше никогда не заявлюсь. Уеду к матери в Фонтейн, да что угодно, да я… — Кавех, — Аль-Хайтам вздохнул и потянул юношу на себя. Тот, не ожидая такого, свалился мужчине на колени. — Потише. Я не могу думать, когда ты так кричишь. Это немного раздражает. Архитектор всхлипнул и уткнулся своему соседу по дому в плечо. Слишком много сегодня происходит, чтобы держать это в себе. — Ты мне нужен. Здесь и навсегда. Потому что я без тебя — не я. И я больше ничего не могу сказать. — Долго репетировал? — сквозь слёзы попытался усмехнуться молодой человек. «Всю жизнь», — хотел ответить Аль-Хайтам, но не стал. Вместо этого предпочёл поцеловать, даже если это и могло разрушить всё, что между ними до этого происходило. Кавех не смог быстро успокоиться, поэтому поцелуй получился мокрым, солёным, но очень нужным и важным. Архитектор так сильно обхватил чужую шею, что голова закружилась, но теперь всё было ясно. И камень, который тянул на дно столько времени, упал, позволяя снова подняться на поверхность, а потом и взлететь. — Может мы… — начал было юноша, тяжело дыша, когда Хайтам переключился с губ на его шею, одновременно нежно и страстно кусая. — Хотя нет… нет, не надо, забудь… о архонты… Вечером Кавех сделал вид, что так и должно быть, когда Аль-Хайтам обнаружил его на своей кровати, закутавшегося в его одеяло. Мужчина тяжело вздохнул, но ничего не сказал. По началу. — Мне казалось, что Фонтейн находится севернее, а не в моей спальне. — Ах ты! — архитектор тут же взвился и кинул в вошедшего подушкой. — Я так и знал, что этим всё закончится, так и знал! Знаешь, что? Я пришлю тебе открытку, как доеду. Но его никуда не пустили. Господин секретарь лёг на кровать и обхватил Кавеха за талию, притягивая к себе и тут же заматывая в кокон из одеяла. Теперь никуда не денется. А ночью, когда на его лицо будут падать серебряные лучи молодой луны, Аль-Хайтам скажет такое, от чего, если кто-то в академии узнает, что он умеет так говорить, весь Сумеру скорее всего на минуту-другую решит, что пора менять секретаря. «Ты — мои крылья, которые не сожжёт ни одно солнце.»
