Гэвин ему скажет

Сегодня Гэвин ему скажет. Да, решено. Глянет прямо в глаза и уверенно повторит вслух то, что твердил себе столько раз: «Иди нахуй со своими грязными манипуляциями». Грязные... манипуляции. Гэвин посмотрел в зеркало на свою растерянную, помятую физиономию. Произнёс фразу вслух. Она невесомо прокатилась по языку и легко слетела с губ, но Гэвин знал — это обманчивая, призрачная легкость. Наедине с собой решение казалось таким логичным и простым, а цель — вполне достижимой, но хуйня это всё. Стоило чертовой машине взмахнуть ресницами, наклониться к нему и произнести его имя, мягко так, почти нежно, и — и всё, всё, блядь. И так каждый раз. Каждый. Он открутил кран и с чувством умылся ещё раз, яростно натирая щёки и отфыркиваясь. Шум воды и собственная возня заглушили остальные звуки, и Гэвин даже не понял, что в туалет кто-то зашёл, пока не услышал насмешливый голос Коннора прямо за плечом: — Доброе утро, детектив. — Иисусе! Гэвин резко обернулся. Вода продолжала бежать в раковину — он так и не выкрутил кран, просто не успел. Да и когда успеть, если тут подкрадываются со спины незаметно! Холодные капли сбегали по лицу, щекотно катились по шее и впитывались в ворот свитера. Вот гадство. С самого утра будет выглядеть, как пугало. Впрочем, не то чтобы сухой ворот как-то исправил бы общую ситуацию, так что… Поебать. Коннор насмешливо приподнял бровь и выбросил руку вперёд — Гэвина бросило в жар, ​​— но не для того, чтобы коснуться его. Нет, он всего лишь выключил воду, и вдруг стало так тихо, что стало слышно едва различимое гудение кулера. Гэвин знал, что если положит голову на грудь, скрытую серым форменным пиджаком — и зачем Коннор его все ещё носит? — то не только услышит, но и почувствует лёгкую вибрацию. А если спуститься чуть ниже, туда, где могли бы расходиться дуги рёбер, будь Коннор человеком, и прильнуть к кольцу регулятора, то вибрация ощутилась бы сильнее, а сам Коннор издал бы совсем другие звуки — прекрасные звуки, ласкающие слух не хуже, чем его длинный язык, которым жестяка любила дразнить нежное местечко под головкой… — Сейчас, Гэвин. Сердце споткнулось, невпопад стукнуло пару раз, зачастило в ускоренном ритме. Нет. Чёрт! Он скажет, он всё, наконец-то, скажет. Так не может больше продолжаться. Он устал прятаться, устал ловить каждый взгляд и вскидываться, стоило Коннору подойти ближе, в надежде услышать от него тихое «сейчас»; он невероятно сильно заебался обжиматься по углам, как подросток, прятать засосы под высоким воротом водолазки и стояк за папкой с документами; он не станет больше терпеть такое, блядь, отношение, когда его бесцеремонно втрахивают в слишком холодный и жёсткий стол в допросной, когда отдрачивают в архиве, когда ему отсасывают прямо в тачке под чёртовым фонарём, и в любую минуту кто-то может их увидеть, и Гэвин не знал, что тогда будет: этот морок развеется и не будет уже ничего или что-то изменится, окончательно и бесповоротно. Больше всего на свете он боялся того, что это закончится, настолько сильно, что был готов обрубить всё сам, потому что, ну… Это будет его решение. Почему-то казалось — так правильнее. Легче. — Гэвин? — изящно очерченные губы произнесли его имя: разомкнулись на первом слоге, а на втором нижняя — мягкая, яркая, гладкая и упругая, — коснулась кромки зубов, и, будь Коннор человеком, он горячо и нежно выдохнул бы «вин» вместе с потоком тёплого воздуха из лёгких. Но Коннор не был человеком. Это же должно пугать, да? Почему это не пугает? Красивая бровь снова надломилась и взмыла вверх. Коннор нетерпеливо подхватил его руку и потянул за собой, но в этот раз Гэвин не пошёл следом, а притормозил на ходу. — Нам надо поговорить, — голос прозвучал как чужой. Он и правда это сказал? Начало положено. Уже хорошо. — Позже, — веско бросил Коннор и приподнял уже обе брови. — Ну? Идёшь? И Гэвин пошёл. Зря, конечно. Дверь кабинки захлопнулась, Гэвин услышал щелчок щеколды и шорох ткани. Было тесно и неловко. Он стоял и тупил, не зная, что делать и куда себя деть, а член предательски привстал в предвкушении. Как же он ненавидел такое, Иисусе, и как же невовремя, Коннор будто специально выбирал самый неподходящий момент. Он должен был зайти к Фаулеру еще минут пять назад с грёбанным отчётом, но теперь… Теперь его заперли в кабинке, развернули к себе, облапали и принялись целовать так, что почти сразу перестало хватать воздуха, а ноги предательски задрожали, как будто ему снова пятнадцать, когда казалось: он либо кончит, либо сдохнет нахуй. Сгорит живьём. И Гэвин горел. Стало ужасно жарко — Коннор горячий, слишком горячий, и всё это было слишком. Его пиджак аккуратно висел на крючке на чёртовых плечиках, Гэвин даже успел удивиться: так что же, Коннор готовился, что ли? Заранее принес? Мысль — трезвая и правильная. Удалось уцепиться за неё на какое-то время. Недолгое время, секунды три, не больше, потому что жестянка, не отрываясь от губ Гэвина, ловко расправилась с ремнём, болтами и молнией его джинсов, и потому что пластиковая рука скользнула под резинку боксеров, чтобы сжать член — несильно, так, как ему, Гэвину, больше всего нравилось. Он застонал прямо в упругие гладкие губы. Коннор сразу же отстранился и строго велел: — Тихо, Гэвин. Ни звука. Гэвин кивнул. Это будет не так-то просто, но он постарается. Он слышал только гул в ушах и ощущал, как кровь неслась по телу бурлящим взрывным потоком. Коннор положил руки ему на плечи и надавил, и Гэвин послушно сел — когда и кто опустил крышку на сиденье? Впрочем, неважно. Важно то, что Коннор сел на на колени Гэвина, его руки гладили лицо и затылок, а гибкий и нежный язык скользил во рту мучительно-неторопливо и в то же время уверенно, как будто так и надо. Как будто всё это правильно. Дверь открылась, потом захлопнулась. Гэвин вздрогнул всем телом и дёрнулся, но Коннор сжал его сильнее и скользнул языком чуть глубже, без слов обозначая: никуда ты не денешься, Гэвин Рид. Он обмяк в чужих руках, и Коннор тут же сменил напор на нежность. Твёрдые пальцы невесомо пробежали по спине и зарылись в волосы, язык покинул Гэвинов рот, а губы жестянки — влажные от его собственной слюны, шелковистые, — прильнули к его губам осторожно, почти целомудренно. Шаги приближались. — Рид, ты здесь? Гэвина окатило ледяной волной. Вот чёрт, только Андерсона тут не хватало! Он снова запаниковал, дёрнулся назад, пытаясь отстраниться от Коннора, и ёбнулся затылком о стену, выложенную белой плиткой. — Бля-ядь! Андерсон фыркнул, Коннор поджал губы. Плохо дело. — Понятно, тут, значит. Тебя Фаулер ищет. — Ага, — выдохнул Гэвин. — У тебя всё нормально? — Всё нормально, — Коннор, зараза такая, обхватил его член и провел кулаком вверх-вниз. Гэвин едва сдержал стон и сжал зубы изо всех сил. — Голос у тебя какой-то странный. Отравился, что ли? Опять жрал тако в той помойке через дорогу? Я же говорил, они там по три дня на витрине лежат… — Андерсон, отъебись, — горячая пластиковая рука на члене ускорила темп. — Ладно, ладно. Ты Коннора не видел? — шаги направились к выходу. Лицо Коннора приняло максимально невинное выражение, а палец погладил самый кончик и скользнул по уздечке, от чего Гэвин взвыл: — С-сука! — и кончил, пачкая чёртов свитер и рубашку Коннора. Он закусил ребро ладони, ругая себя за беспечность. Ну всё, сейчас Хэнк поймёт. Наклонится, чтобы проверить, увидит в щели под хлипкой дверью кабинки две пары ног и… — Сильно же тебя припёрло, Рид! Он ушёл. Тяжёлая поступь стихла в коридоре. Коннор вздохнул, деловито поправляя упавшую на лоб прядь волос — с чувством выполненного долга, не иначе. — Так дальше, — Гэвин начал, всё ещё задыхаясь, и сам охуел от своей смелости, — продолжаться не может. Нам надо прекратить это всё прямо сейчас. Сердце взмыло высоко-высоко, а потом с размаху рухнуло вниз и судорожно сжалось. Идиот. Блядь, какой он кретин. — Прекратить? — переспросил Коннор и нахмурился. — Ага. Или съехаться. Переедешь ко мне? Лицо жестянки залило нежным румянцем. Голубоватым, с едва заметным фиолетовым оттенком. — Выбор очевиден, Гэвин. И Коннор поцеловал его снова, не дав толком понять, что произошло. Гэвин решил, что с этим он разберётся чуть позже. Как и с испачканным свитером.