86℉

Когда Гэвин снимает солнцезащитные очки, он щурится, и от уголков глаз к вискам бегут тонкие лучи морщин. Когда смеётся — запрокидывает голову, а в конце почти всегда хмыкает и качает головой. Лето, восемьдесят шесть градусов в тени. Жарко. Это значит — Гэвин снова наденет белую футболку, будет пить много ледяной газировки и ворчать: «Чёрт бы побрал это глобальное потепление». Это значит, что на открытой солнцу коже очень быстро появятся золотистый загар и веснушки. Ричард хочет знать о Гэвине всё. Ну, по крайней мере, всё из того, чем его человек хочет поделиться («Поверь мне, детка, так будет лучше»). Он успел собрать столько данных, что кластер «Гэвин Рид» стал самым объёмным в его базе. Многие показатели дублируются, но их жаль удалять. Ричард знает о Гэвине многое, хранит результаты анализа образцов, записи разговоров и моментов близости — и секс, и не только. То, как Гэвин смотрит на него, когда они остаются вдвоём, и как нежно касается скина самыми кончиками пальцев, а засыпая — прижимается к жестковатому корпусу и вздыхает, счастливо и расслабленно. Всё это чрезвычайно важно, и Ричард скорее умрёт, чем поделится этими знаниями хоть с кем-нибудь ещё. Его голос, его смех. Мягкость, упругость и тепло кожи. Текстура волос: шелковистая гладкость на голове, жёсткая щетина на лице, нежный пух, вызолоченный солнцем — от локтей до запястий, солоноватая влажность густых и тёмных завитков под мышками и в паху… Контраст загара и бледности. Веснушки. Тёмно-русые волосы и веснушки — не часто такое встретишь, но Ричарду нравится. Он всегда знал, что Гэвин особенный, с самого начала, и каждый раз, находя этому подтверждение, ощущал нечто вроде глубокого удовлетворения. Если бы Ричард был чуть менее жаден, он рассказал бы всем, какой он, его человек, но он бережно хранит эти данные — его сокровища — только для себя. «Поцелуи солнца». Судя по тому, как щедро на коже расцветают рыжеватые крапинки, солнце тоже любит Гэвина и отчаянно пытается обогнать Ричарда в количестве поцелуев. Он ведёт подсчёт. В понедельник веснушек было триста сорок пять, вчера — уже пятьсот двадцать девять, сегодня Ричард ещё не успел проанализировать, слишком уж заняты они были, весь день в разъездах. Но вечером… Вечером он обязательно посчитает их все. Солнце осыпает Гэвина поцелуями, но Ричард спокоен. Оно и близко не подберётся к тому, чтобы сравнять счёт, а если попробует — стоит доехать до дома, запереть дверь, отрезая их двоих от всего остального мира, и Ричард накинет ещё пару сотен. Нежных, страстных, лёгких и глубоких. И пусть его поцелуи не оставят след на смуглой коже — он слишком бережёт Гэвина, — но достигнут самого сердца, потому что Ричард любит намного сильнее. И у него есть неоспоримое преимущество — с ним Гэвин не прячется за стёклами очков, не уходит в тень. Наоборот, отдается в его руки сам, жадно ласкает в ответ и шепчет на ухо то, что Ричард почти не надеялся услышать от вредного, вспыльчивого копа, тем более так скоро. И когда он утягивает Гэвина за собой в тень раскидистого клёна, чтобы поцеловать, ощущая нежность, влагу, сладковатый привкус мятной жвачки и горечь дыма, солнцу остаётся лишь жарить мостовые, лупить лучами по измученным, пожелтевшим газонам и жалеть, что, в отличие от Ричарда, его любовь безответна.