Ручка

— Напиши, что ты чувствуешь, — бархатный голос, спокойный и уверенный, заполнил собой всё пространство. Он был таким мягким, таким невесомым, словно воздух ранним весенним утром аккурат после дождя; и в то же время в его изящном стане нет-нет да и проскальзывало что-то твёрдое и пряное — ноты бергамота и удового дерева. Голос внушал доверие. За ним хотелось неотступно следовать, преодолевая любые препятствия, но приятная слабость, подлая и неуместная, не позволяла подняться с облачного ложа и стащить с себя одеяло из только что распустившихся полевых цветов. — Напиши, — повторил голос, и рассеянный свет окутал меня густой пеленой.       Момент. Мало-мальское движение, и я наконец-то вынырнула из-под тёмной толщи воды. Проснулась!       Однако радость моя угасла так же быстро, как гаснет бенгальский огонёк под водой. Как написать, как дотянуться до белоснежного клочка бумаги, как пролить свет на собственное невежество, будучи заключённой в холодный безжизненный металл и скованной путами? Не в силах подняться, даже проронить словечко, — жалкое существование…       Ледяная, увесистая, я состояла из внушительного металлического корпуса с резным клипом, узорчатым колпачком, но внутри, где должна была теплиться жизнь, прятался тоненький стержень, доверху наполненный новыми иссиня-чёрными чернилами.       И всё же я чувствовала. Клубок отчаяния, отрицания и зарождающегося восторга перекатывался где-то внутри, поджидая момента, чтобы выплеснуться словами на бумагу. Где же, где же её только достать?!       Озарение свыше — может, это снова был тот голос? — подсказало мне найти дом.       Хорошее дело — дом. Был ли он у меня прежде? Или забвение — всё, что я имею в закромах прошлого? Может, я совершила какое-нибудь злодеяние, а потому очутилась здесь, в пластиковой упаковке среди десятков, если не сотен, таких же однотипных ручек? Или, что ещё любопытнее, все ли они так же чётко и ясно осознают происходящее и, как и я, не могут нарушить тишину?       Ответы. Я жаждала знать всё до последней капли, но ни таинственного голоса, ни кого-либо ещё рядом не наблюдалось. Но что есть наблюдать, слышать, вкушать, если ты бездушная ручка? Наперекор здравому смыслу я просто чувствовала. Ощущала мир так же четко, как если бы своевольного ястреба внезапно выпустили из западни. Мне хотелось броситься навстречу ветру, ощутить на коже тёплые солнечные лучи, услышать заливистое пение птиц, от которого мурашки разбегутся по всему телу…       Но было темно и пусто. В магазине не горела ни одна лампочка — только пожарная сигнализация периодически насмешливо подмигивала с потолка; на пластиковых пыльных окнах висели жалюзи, сквозь которые пробивался свет от фонарей близлежащей улицы. Вероятно, где-то поблизости располагался ночной клуб или караоке, потому что гул ощущался даже на полках. Очередная ночь в самом разгаре, но совсем скоро наступит новый день, и я обрету дом.       Всё внутри вдруг сжалось. Или мне только показалось? Может, я принимаю желаемое за действительное, но, клянусь, на мгновение я ощутила, как пружины резко сократились, а по корпусу побежала едва различимая дрожь. Говорят, руки чешутся — так и у меня, я испытывала мучительное желание дотронуться до шершавой поверхности бумаги и оставить на ней свой безызвестный след. Я изнывала от горького нетерпения прикоснуться к листам: грязным, испещрённым закорючками, дешевым или даже местами порванным — любым. Нужда разрывала меня на части, и от этого хотелось кричать. Пронзительно, громко, лишь бы кто-нибудь пришёл на помощь и позволил-таки излить противоречивые чувства на бумагу.       Слова бы полились из меня бурной рекой, и этот поток нельзя было бы остановить. Я горела, как леса, которые уже невозможно потушить. Пламя стремительно разрасталось, с каждой минутой занимая всё больше и больше пространства. Казалось, металлический корпус вот-вот расплавится, и на этом мучения кончатся, но нет — фантомная кровь продолжала бурлить до самого рассвета, так и не закипев.       Агония унесла мою первую ночь.       С первыми солнечными лучами магазин вновь ожил. Витрины наполнились новыми товарами, продавцы, консультанты, менеджеры заняли свои места и время от времени, в периоды затишья, перебрасывались короткими фразочками; покупатели — сколько же их было! — сновали туда-сюда с самого утра. Тетради в клетку, точку, линейку, блокноты, журналы, записные книжки, альбомы для рисования, для фотографий, ручки. Почему-то чаще всего брали именно ручки.       Дети предпочитали яркие, с перьями, стразами или громоздкими наконечниками в виде какого-нибудь милого животного, иногда облачка или огонька. Подростки стремились отыскать нечто уникальное, что непременно привлечёт внимание сверстников, а взрослые, как и полагалось, видели счастье в простоте.       До последнего думая, что моя судьба — дама средних лет в строгом офисном костюме или клерк, выскочивший перекусить в обеденный перерыв, я была ошеломлена, когда девочка лет девяти в лёгком платьице и розовых гольфах — метр с кепкой — вцепилась в мою пластиковую упаковку, сияя словно тысячи солнц. — Давай возьмём вот эту, пожа-а-алуйста, — умоляюще протянула она. — Я буду писать только ей, честно-пречестно.       Послышался вздох, и мужчина в хлопковой светлой рубашке и шортах стал рассматривать меня со всех сторон. Отец. — Ну что с тобой поделать, — он ласково потрепал девочку по голове, отчего она неожиданно насупилась. — Косички! Всю причёску мне испортишь. — Такую красоту невозможно испортить. Пойдём. — Он приобнял её за спину и повёл к кассе.       Болтаясь в небольшой пляжной сумке с длинными ручками и цветочным принтом, я с нетерпением ждала возвращения домой. Подумать только — дом! Да ещё и у меня!       Я грезила наяву, представляя, сколько замечательных историй выйдет из-под моего пера, как только я окажусь один на один хотя бы с крошечным листочком — меня уже будет не остановить, и сколько радостных моментов нас ждёт вместе с этой девочкой. Я видела её насквозь, хотя не знала даже имени. Такие дети буквально фонтанируют чудесными историями, они словно сбежали со страниц замысловатой сказки и всё никак не могут привыкнуть к этому миру. Стоит только отдать им сердце, как жизнь заиграет новыми красками. Я была к этому готова.       Сквозь шероховатую льняную ткань пробивался ослепляющий дневной свет, и расплывчатая зелень маячила на протяжении всего пути. Не видя ничего, я представляла, как мы, я и моя новая семья, мерно шагаем по мощеной дорожке, а вокруг нас простирается ухоженная парковая зона, ограниченная с одной стороны лишь волнующимся бескрайним морем. Ища успокоение, оно размеренно набрасывало пенистые волны на мокрый песок, и ветер порывами налетал на прибрежную зону, грозясь сорвать соломенную шляпу с рыжей головы девочки. Она заразительно посмеивалась и приглаживала скачущие на ветру чёрные ленточки, и от этого мне хотелось улыбаться. Должно быть, сегодня выходной. Улицы были переполнены людьми: туристами, спешащими спозаранку на пляж, местными, вышедшими на неспешную прогулку или, наоборот, торопящимися на работу. Хорошо всё-таки иметь работу. Кем я могла бы быть?       Я попыталась представить, какая профессия подошла бы мне больше всего. Секретарь, диспетчер, учитель, художник, может, писатель?.. «Напиши, что ты чувствуешь», — манящая фраза внезапно всплыла на поверхность, захватывая всё внимание. Внешний мир моментально поблек, и я сосредоточилась на себе. Что же я всё-таки чувствую?       Легкое волнение шифоном струилось с заглушки и доходило аж до самого носика. Я слегка дрожала в предвкушении скорого знакомства с остальными домочадцами, но беспокойство было приятным. Как будто я вот-вот встречусь с кем-то из прошлого, с кем-то необычайно важным и нужным, способным придать смысл всему, что было сделано ранее, и скорректировать текущий курс. Теряла ли я когда-то ориентир? — Заходите, омлет уже остывает. — Из-за двери раздался радостный лай, и я почувствовала прилив радости. — Ализе, иди мой руки. — Сейчас, — девочка залезла рукой в сумку, и выхватила упаковку со мной. — Смотри, что мы купили! Теперь я точно допишу картину.       Внутри всё резко похолодело. Допишет… картину?.. Мир поблек. Ализе вприпрыжку понесла меня в детскую, но я этого не заметила. Мелкие детали, которые я так мечтала запечатлеть в первые секунды прибытия, ускользали из виду. Не будь я ручкой, мои глаза бы застилала пелена из слёз.       Я не кисточка, не мелок, не перьевая ручка! Мой удел — создавать целые миры из ничего, я чёрное как уголь солнце, которому должно согревать пустынные ледяные земли, дарить надежду тем, у кого её нет или её безжалостно отобрали. Я посредник между музой и избранником.       Ализе положила упаковку на пастельно-голубой стол, вытащила из пластикового стаканчика ножницы и парой лёгких движений высвободила меня из неволи. — Пойдём, — просияла она, отложив в сторону помятую коробку. — Я покажу кухню, а ты потом поможешь мне нарисовать натюрморт. «Но как?» — хотелось мне воскликнуть. Я ведь просто ручка — может, у меня и есть собственная воля, но исполнить я её не могу. Слишком тонки мои призрачные руки, слишком слабы иллюзорные ноги. — Вот здесь у нас раковина. Когда я рисую красками, то наливаю воду в стакан отсюда. — Ализе, потом закончишь свою экскурсию. Смотри, даже Баффет уже позавтракал. — Мама подлила тёплой воды в чашку из китайского чайничка и указала на пустующий стул.       Поникнув, Ализе уселась на своё место и положила меня рядом. — Обычно я наливала воду в непроливайку, — зашептала она, — но несколько дней назад её погрыз Баффет, поэтому мама дала мне стеклянный стакан. Но нам он сегодня не понадобится.       Легкая улыбка озарила лица родителей. — Баффет — терьер, он появился у нас два года назад, мы взяли его из приюта ещё щенком. Представляешь? Он был тогда таким маленьким, что помещался в папину ладонь. Я много раз пробовала его рисовать, но он всегда был таким быстрым, что я за ним не успевала.       Я внимательно слушала. У Ализе были мягкие черты лица со слегка заострённым подбородком, аккуратный нос, румяные щечки, как у ее мамы, и папины глаза — прекрасные изумруды с прожилками песчаника. Она излучала детскую непосредственность, непоседливость и остроту ума, которые локомотивом двигали её вперёд. — Большое спасибо, — отец встал из-за стола и, поцеловав всех в щеки, накинул джемпер. — Киз, Алисе, вы у меня просто чудо. — Куда это ты с утра пораньше? — Киз сложила руки на груди. — В автомастерскую. Мы так и не закончили с тем карбюратором. Киз закатила глаза, но тут же поспешно смягчилась: — Ну хорошо, только давай не как в прошлый раз. И возьми с собой воду — сегодня обещали жару. — Как и вчера, как и позавчера, как и… — Весь июль, — закончила за отца Ализе. Судя по их невеселым взглядам, жаркая погода здесь была не в почете. Хотя всего должно быть в меру. — Спасибо. — Она поднялась с места и, забросив меня в карман платья, ускакала в детскую. — А тарелка? — донеслось из кухни, но Ализе сделала вид, что не услышала. — Ур-р-ра, — возглас, полый облегчения вырвался наружу, и она бросилась на мягкое бесформенное кресло.       Детская, как и кухня, была выполнена в светлых тонах. Белые обои с изображениями цветов, мягкое покрытие с ассиметричным ковром с пушистым ворсом, регулируемые стол и стул и много-много рисунков, развешанных на стенах. Рядом со складным мольбертом висела пробковая доска, в центре которой красовался портрет некой женщины.       Чёрные волосы, заплетенные в косичку, были слегка растрёпаны, безупречная загорелая оливковая кожа поблескивала, как будто незнакомка пробежала внушительное расстояние знойным летним днём, карие глаза обрамляли аккуратные линии тёмных ресниц и густых бровей с мягким изгибом. На ней была потрёпанная синяя роба, а на голове красовалась сфендона. Наверное, именно к такому мастерству стремилась Ализе.       Она вытащила из выдвижного ящичка планшет с уже натянутой бумагой и начала создавать первый набросок.       Я была удивлена. Лёжа на кресле-мешке, она с такой силой надавливала мной на бумагу, что мне казалось, будто я вот-вот её порву. Чернила быстро перестали омывать шарик, и Ализе стала просто царапать бумагу, оставляя на ней некрасивые следы. — Да почему ты не пишешь? Ма-а-ам! У меня ручка не пишет, дай новую.       Ализе подскочила с места и бросила меня на стол вместе с холстом. Укол ревности заставил меня совладать с отчаянием и приподняться над поверхностью самой. Может, оно и к лучшему? Я наконец смогу излить душу на бумагу, пока Ализе не поймёт, что для набросков стоит использовать мягкий карандаш. Но я была нечестна. Или не до конца… Она мне понравилась — я готова была перетерпеть любую боль, лишь бы только не оставаться одной. В конце концов, она ещё только ребёнок. Людям свойственно ошибаться, и в этом нет ничего плохо. Рост над собой — похвальное занятие.       Я нависла над бумагой. Как я себя чувствую? Что я хочу сказать этому миру. Белоснежная поверхность завораживала и вместе с тем пугала. Внутри меня всё сжалось. Ступор — глупый и неоправданный — охватил меня, и я рухнула на стол безжизненной ручкой. Слова испарились, часть из них превратилась в склизкую дымящуюся кашицу, часть — образовала тугой клубок из прочных спутанных нитей. Почему-то я никогда не думала, что писать — это так трудно. Постоянная борьба с собой, с гнетущей неуверенностью и страхом ошибиться. Там, где начинался безбрежный полёт мысли, в моем случае брала начало глубокая река, которая заканчивала путь в бездонном ущелье. И крыльев у меня не было. Ализе вернулась через пару минут с новой ручкой и снова плюхнулась в кресло, совершенно позабыв обо мне. Словно меня никогда и не было. Пусть даже и так.       Я сосредоточила всё внимание на девочке: держа в левой руке похожую на меня ручку, она снова рвала бумагу. Я ей даже чуточку завидовала. Несмотря на обманчивый внешний вид, она была упрямой и уверенной в себе. Мне не хватало этой внутренней силы, несгибаемого стержня, который бы помог мне преодолеть нелепые страхи и ринуться навстречу мечте. «Напиши, что ты чувствуешь», — пронеслось мимоходом где-то на задворках сознания. Струна внутри неприятно натянулась. Тревога налетела взявшимся из ниоткуда ураганом, и я закрылась от всего мира.       Я пребывала, словно во сне: кошмаре, в котором осталась совершенно одна. Переполненная чувствами, я ссохшейся мумией снова лежала в коробке-гробнице, и заточение мое должно было длиться столько, сколько колесо сделает оборотов, прежде чем сойти с рельсов.       Сквозь болезненную дремоту я услышала, как Ализе бросила ещё одну несчастную ручку на стол и убежала играть на улицу. — Вот эта подойдёт. — Озабоченный голос Киз вывел меня из транса. Сколько времени прошло с тех пор, как Ализе бросила меня на столе? Я не знала. — Так, сейчас-сейчас, — Киз обхватила меня пальцами и начала что-то активно строчить на листочке.       Спустя пару секунд я поняла, что она записывает какой-то рецепт. На улице было темно, но Ализе нигде не было видно. — Да, я готова, диктуй.       Киз быстро начеркала название торта и принялась записывать этапы приготовления. «Искушение Адама», как и месть, подавать надо было холодным.       Странное гнетущее чувство струилось из меня вместе с чернилами. Со двора донёсся лай и девчачий визг, но я как будто этого не замечала. Меня переполняли уныние, страх одиночества, непонимание, которые изо дня в день тщательно скрывались и подавлялись. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять их чужеродность. Они никогда не принадлежали мне, как и дикий восторг, граничащий с исступлением. Это их чувства.       Киз исписала добрых двенадцать тетрадных листов, прежде чем отложила меня в сторону. Что-то можно было принять за продолжение первоначального рецепта, что-то — за крик о помощи, что-то — за бессвязный поток сознания. — Ализе, уже темнеет, заведи Баффета домой, надо вымыть ему лапы.       Со двора донеслось: «Хорошо, мам!». Ни девочка, ни ее пёс не заставили себя долго ждать.       Киз издала протяжный вздох, выключила свет и, сложив тетрадь в один из кухонных ящичков, направилась в ванную.       Передо мной замаячила новая возможность преодолеть собственные страхи. Неуверенно приподнявшись на кухонной тумбе, я прикоснулась носиком к странице какого-то журнала. Часть текста смазалась, в нескольких местах виднелись свежие следы от разводов — на него что-то пролили?       Пятна походили на кляксы, словно жидкость капала откуда-то сверху.       Я попыталась стряхнуть с себя липкость, которая осталась даже после ухода Киз, но её мысли, чувства и слова навязчиво кружили надо мной, как ястребы, высматривающие добычу. Мне хотелось выть. Я сосредоточилась на себе — я думаю, значит, существую, а если я существую, то чувствую. Но что? Почему этот блаженный голос не подсказал, как начать. Как сдвинуться с мертвой точки, когда нет сил подняться и идти вперёд?       Резкий удар о подоконник вывел меня из глубокой задумчивости. Боль растекалась вместе с чернилами по белому пластику, грозясь навсегда оставить свой след. Сотни мыслей наполнили меня, но только одна крутилась поблизости навязчивой мухой: почему? — Что ты творишь?! — шепотом воскликнула Киз. — А ты? Тебя как будто подменили! Ты словно помешалась на доме: надо вымыть полы, протереть пыль, а сегодня ещё заменить щёточку для пылесоса — займись чем-нибудь ещё! В кого ты превращаешься? — Тише! — зашипела Киз. — Ты разбудишь Ализе. И знаешь что? — она сложила руки на груди и насупилась. — Посмотри сначала на себя. Весь день проводишь непонятно где, непонятно с кем. Из-за похода в магазин за какой-то жалкой ручкой ты вымотал мне вчера все нервы. Что ты вообще с ней сделал? — Киз подошла ко мне и брезгливо поморщилась. — Убери, пока не засохло. Спокойной ночи. — Бешеная, — пробубнил он в ответ и стал отрывать бумажные полотенца одно за одним. — Уже в свой выходной отдохнуть нельзя.       Жизнь стремительно меня покидала. Я слабела с каждой секундой, но горькое сожаление жалило гораздо больнее пчелы или осы. Рваная улыбка коснулась моих несуществующих губ, когда я, собрав последние чернила, вывела укатившимся шариком то, что не делало мне чести. «Я чувствую, что опоздала».       Мужчина вздохнул и принялся осторожно промакивать подоконник. — Надо бы отнести тебя на работу, у меня где-то был новый стержень.