Outsider

Колокольный звон

      В очередной раз просыпаюсь около полуночи. Мне требуется несколько минут, чтобы прийти в себя и снова сообразить, где я нахожусь.       С тех пор, как я окончательно вернулся в свою холодную картонную квартирку, замутнённое состояние разума стало для меня привычным делом. А сон... Мой «сон» — это отключка разума на минут тридцать, после — возвращение в ту же серую реальность. Уж что-что, а обычным сном это назвать язык не поворачивается. Можно ли определить это как бессонницу? Хм... Скорее, как инсомнию.       Пыльную лампу на тумбочке включить не удаётся. Я безрезультатно щёлкаю по выключателю ещё несколько раз и всё же сдаюсь. Вероятно, за неуплату отключили электричество. Снова. Какое сегодня число?       Телефон неприятно вибрирует где-то под подушкой. До пробуждения я совершенно этого не ощущал. Сейчас же с каждой вибрацией он действует на нервы всё сильнее.       Свои провалы я совсем не контролирую. И сколько ещё они будут продолжаться, не знаю. Прошлый я наверняка сказал бы себе: «Тебе пора обратиться к врачу, ты болен, нестабилен и морально неустойчив. Пора полежать в больничке». Правда так считаешь? Моё мнение обратное. Теперь я в полном порядке и полностью здоров. Гораздо здоровее, чем был прежде. А зачем здоровому человеку лечиться? Тем более, чем бы мне помогли эти «врачи»? Нашли бы проблему в месте, где её нет? Они так же порочны, так же больны, как и остальные. Тогда почему бы им не помочь сначала себе?       Я включаю экран телефона и щурюсь от жгущего света. Чёрт, снова он...       [Hyung]: Чон, ответь, иначе тебя будут искать другие люди.       [Koo]: …       [Hyung]: Ты болен, тебе нужна помощь. Я могу это организовать, но только если ты выйдешь на связь.       Вот и он вздумал лечить меня. Разве я просил его совет? Или наши разбитые отношения, закинутые в ящик прошлого, позволяют ему это делать?       [Koo]: Это не твоё дело.       Отбрасываю телефон обратно на постель и устало поднимаюсь, чтобы приоткрыть окно. Вибрация от приходящих уведомлений не унимается, ведь чертов хён вдруг возомнил в себе вселенского спасителя. Вот только мне это совершенно не нужно. Я в состоянии помочь себе сам.       Через минуту нескончаемых сообщений телефон летит в дальний ящик комода, к совместным фотографиям и вещам хёна. Их давно пора было бы сжечь, и я обязательно сделаю это. Позже.       Из открытого окна слегка дует ветер, и свежее ночное дыхание окутывает меня со всех сторон. Чувствую цветочные запахи, раздражающие слизистую своей приторностью, сырость мокрого асфальта и озон, ещё не растворившийся после грозы. Ненавижу лето. Как и внезапно появившихся из-за угла подростков, тех, что живут в соседнем подъезде, но вечно ошиваются под моими окнами. А сегодня они ещё и в хлам пьяные. Наглые ублюдки гремят бутылками из-под дешманского пива и выкрикивают песни, отвратительно вопя. А после вдребезги разбивают опустевшие бутылки, отчего мой череп будто трещит под гидравлическим прессом.       — Эй! Хватит орать! — чёрт, голос такой неестественно хриплый. Сколько суток я не разговаривал?       Эта убогая компашка игнорирует мои слова. Они бессмертные что ли?       Ни секунды не раздумывая, я тянусь за старой хрустальной вазой, и, слегка пошатываясь от её веса, подношу к окну. Может, опрокинуть её сразу на голову кому-нибудь из них? Я пытаюсь прицелиться и с силой отталкиваю ту от себя, стараясь попасть в ближайшую мишень, но попытка не венчается успехом. Хрусталь звонко разбивается у ног девушки, стоящей к окну ближе всех. Чёртова ваза оказалось слишком тяжёлой.       Девушка от неожиданности отскочила, поднимая голову наверх. Я демонстративно показываю ей средний палец, и та, наконец, решает увести своих приятелей подальше.       Доволен ли я? Ну естественно. Хотя, упади хрусталь им прямо на голову, выглядело бы куда эффектнее.       Открываю пачку сигарет и сажусь на подоконник, по привычке свешивая ногу через окно. Тягучий дым наполняет мои лёгкие, обжигая гортань при каждой чуть более длительной затяжке. Пустота в голове в такие моменты — лучшее, что я могу чувствовать. Мои последние дни «наполнены» пустотой до отвала. Пустотой и пренебрежением к людям.       Хотя провалы могут настигнуть меня в любое время, стабильно к утру это случается, как минимум раз, за пятнадцать минут до того, как адский будильник моих соседей сверху начнёт трезвонить. И как ни странно, от него я просыпаюсь всегда. Просыпаюсь, и голова разламывается на части ещё несколько минут, пока соседи не соизволят отключить его. А после несколько раз в течение дня я бьюсь головой о стенку, пока они работают дрелью, звук у той настолько громкий, что разносится по всей моей небольшой «картонной коробке». Внутренние стены не подошли, в первый же день от нервозности я пробил гипсокартон. Балконные, думаю, в самый раз. Только вот как долго соседи будут заниматься этим нескончаемым ремонтом, не знаю. Скоро кровь на висках станет нормой.       И почему я все ещё не сходил к ним?       Потому что, если я это сделаю, меня посадят. Я прекрасно понимаю, как в такие моменты во мне кипят эмоции. А я не убийца.       Сигарета тлеет, некрасивый темно-серый пепел мерцает оранжевыми огоньками и осыпается на колени, мутный дым расплывается и жжёт глаза. Боль приносит дискомфорт, но я не отвергаю её. Напротив. Сделав глубокую затяжку, я тушу остаток сигареты в дырке джинсов. Тихое шипение, постепенно сливающееся с тишиной, и жгучая боль. Не издавая ни звука, мерно выдыхаю клубы дыма в окно, выкидывая окурок куда-то вниз. Порядка десяти таких ожогов я сделал за недолгое время нахождения здесь. Одиннадцатый уже стал шрамом. Тот самый, что хён оставил мне на ключице несколько месяцев назад. Тогда и покатилось все под откос.       Семь месяцев назад.       Той ночью мне не спалось. Странные мысли начинали роиться в голове, и отбросить их или отпустить не было возможности. Бессонные ночи преследовали меня всё чаще, но я не падал в отключки. Я вспоминал своё прошлое. Чаще, чем следовало бы.       В такие моменты, когда к сознанию прилипали тени воспоминаний, расползаясь своими чёрными лапами по коже, я заваривал крепкий эспрессо, добавляя в него коньяк, распахивал окна и давал волю этим мыслям, позволяя поглотить себя. Пропускал воздух, наполненный табаком, и разбавлял глотками горького кофе. Меня не тревожил холод или грозовые тучи. Я не ощущал опасности, не ощущал страха, боли. Лишь давящий на мозг груз прошлого, много воспоминаний и саднящую душу пустоту. Тогда она ещё не заполняла мою жизнь целиком.       Тишину нарушила хлопнувшая в прихожей дверь. Хлопнувшая так, что вибрацию я почувствовал, даже будучи в дальней комнате.       — Чонгук? — хриплый голос зовёт меня, и звучит это довольно требовательно.       — Я в спальне.       Послышалось шуршание одежды, падающие кроссовки. Его шаги были необычно громкими и нелепыми. Как странно.       Юнги появился в проёме довольно быстро. Он едва моргал и немного пошатывался, отчего сильнее сжимал пальцы, опираясь на косяк. Он был не в себе. В этом я уверен, ведь он никогда не пил раньше. Его взгляд упал на сигарету в моих руках.       — Ты снова это делаешь. И снова убиваешь себя. Тебе не надоело? — каждый раз одни и те же претензии. Придумал бы что-то новое... За столько времени можно было давно понять: таким способом он ничего не исправит. Пока я этого не захочу. — Чонгук, ответь.       — Хён, тебе бы поспать. Поговорим, когда ты будешь в состоянии. Если вообще поговорим.       — Я не понимаю, неужели тебе так плевать на себя? А на меня? — он не унимался и приближался к подоконнику. Юнги перехватил кофе и вылил его в окно, туда же выкидывая и стакан, что стеклянным дребезгом слабо коснулся слуха. Я смотрел в помутневшие от алкоголя глаза и не узнавал его. Всегда сдержанный он, был готов взорваться от гнева, что так и читался на его лице сейчас.       — Ты пьян. Я не хочу разговаривать с тобой в таком состоянии, — отворачиваюсь лицом к ночи и вновь принимаю густой дым в легкие.       — Ты вообще умеешь чувствовать, Чон? Хотя бы ответственность неси за свои поступки. Ты когда-нибудь любил меня? — его голос дрожал, но не был лишён неестественной для Юнги злости. — Разве я много требовал от тебя? Всегда отдавал всё, что имел. Терпел твоё равнодушие, когда ты оставлял меня практически после каждого конфликта в одиночестве, даже не соизволив после написать. Это могло длиться неделями, пока я не делал первый шаг! А извинялся ли ты хотя бы раз? Это делал я. Приходил к тебе после грëбанных ссор. А что же ты? Делал вид, что прощаешь, будто всему виной я, трахал, говорил, что я чего-то стою и что тебе не всё равно. Думаешь, я верил этому? Верил, пока ты не стал пропадать всегда, когда мне плохо. Ты не поддерживал меня в такие моменты, — его руки с силой вцепились в рубашку, притягивая к себе ближе. — Хотя бы когда-нибудь, скажи. Хотя бы раз ты что-нибудь чувствовал? Симпатию, любовь, боль, сострадание? Почему ты постоянно играешь, делаешь вид, будто тебе не всё равно? Ты давно мог сказать, что тебе плевать на меня, и не мучить. Или тебе нравится доставлять боль?! — одной рукой он выхватил из рук тлеющую сигарету, чем всё же заставил меня вернуть взгляд к нему. Почему он не может остановиться? Почему в этот вечер? Я планировал разговор по душам совсем скоро, но совершенно не так...       — Юнги, оставь меня, — он явно не понимает, что говорит сейчас, и я не намерен с ним снова ссориться. Не сегодня. — После того, как ты успокоишься и придёшь в себя, я отдам те...       Я слышу шипящий звук сигареты и хватаюсь за ключицу.       — Ты хоть что-нибудь чувствуешь? — отчаянно, навзрыд кричит он, прожигая мою кожу. Его холодная ладонь опускается на мою шею и сдавливает до посинения. В глазах хёна плещется ненависть, а лицо пугающе искажается от неконтролируемой злости, огранëнной вселенской печалью. — Чувствуешь, мать твою, Чон?!       Со всей дури Юнги впечатывает меня в бетонную стену, и я больно бьюсь головой. Место удара пульсирует, а в глазах мутнеет и расплывается. Из последних сил я пытаюсь подняться и уйти от безумного в эту минуту хёна.       — Что ты творишь?! — толкаю его, из-за чего он глухо валится на пол.       Едва соображая, я чудом добираюсь до ванной. Смотрю в зеркало, окруженный яркими лампами. Ожог. Некрасивый, черный, грязный, жгущий кожу и слегка отдающий в сердце. Мой хён, что так долго заботился обо мне, потушил сигарету о моё тело. Синюшные следы его пальцев окрасили горло, крича о том, как сильно любит этот самый хён. А всему виной что? Моя бесчувственность? Разве я в этом виноват?       В голову будто ударили молотком, и я упал на плитку, обхватывая её ладонями. Эти ощущения не стихали, лишь сильнее сдавливали мой череп в тисках. Моя ладонь. Женская рука на запястье. Кипящая вода на плите. Боль. Крик. Белый свет.       Внутри что-то сломалось. Хотя и ранее я чувствовал себя бракованным, теперь же понял, что упасть ниже можно всегда. Изо дня в день меня преследовали вспышки белого света. Они отличались от той, что я испытал после ожога, но появлялись так же неожиданно, заставая врасплох. Куда бы я не пошёл, каждый раз, будь то автомобильные фары, мигающие фонари или банальное солнце, слепящий свет преследовал меня, лишая зрения, он давил на виски с неимоверной силой. Я падал на колени прямо на улице, в ожидании грëбанного взрыва в голове. Слёзы текли то ли от боли, то ли я уже потерял контроль над собой... Я устал. От своего прошлого, что волей-неволей настигало меня, утягивая в топкое болото, из которого с каждым разом выбираться всё сложнее, от того, насколько я эмоционально болен и ограничен. Никто не мог помочь, не старался исправить и даже не пытался понять. С того времени, как я остался в этом мире один, спасать меня было уже некому. И сейчас, в моменты приступов, я всё так же был один.       От прежних «нас» не осталось и следа. И в этом нет моей вины, Юнги.

***

      На протяжении нескольких недель я игнорировал любое внимание с его стороны. Его жестокость яркими кадрами проносилась в голове, не позволяя рукам и сердцу ответить на очередной звонок. Почему я не заблокировал его номер, не ограничил доступ сообщениям? Верного ответа я так и не нашёл. Возможно, это привычка, а, может, я хотел его извинений? Звучит как бред. Знаю лишь то, что простить его я бы не смог.       Я практически перестал выходить из дома. С работы меня уволили уже через три пропущенных без причин и объяснений дня. Теперь я лишь изредка спускался в круглосуточный магазинчик за углом, накинув на голову капюшон и надев солнечные очки глубокой ночью. Держу пари, я напугал не одну девчонку, возвращающуюся этим переулком. От такого вида и ужасающе бесцветной кожи дрожал бы и я сам.       Стандартный набор: три упаковки рамёна, бутылка местного виски и несколько пачек сигарет. Алкоголя хватало на два неполных дня. На это время я забывался, терялся глубоко в себе, заливая всё обжигающей ядовитой жидкостью. Смеялся долго и без повода, до слёз, до мышечных спазмов, пока не иссякали силы. Засыпал на пыльном ковре, сворачиваясь в клубок от холода и не удосуживаясь накрыться хотя бы пледом. На утро всë тело ломило, холод острыми иголками проникал под кожу, заставляя дрожать. Я снова чувствовал боль внутри, такую неестественную и необъяснимую мне. Чёрные цепкие лапы цеплялись и царапали изнутри. Я чувствовал это: скрип когтей, боль, запах крови, что заполнял лёгкие и не позволял вдохнуть глубже.       В одну из ночей, возвращаясь из магазинчика, я встретил Юнги. Он маячил у моего подъезда, нервно прохаживаясь туда-сюда. Злость, что так долго сидела внутри, начала карабкаться выше.       — Чонгук…       — Зачем ты припёрся сюда? — от тона, впивающегося ледяными шипами, хён съёжился, руками сжимая края куртки.       — Я пришёл извиниться. Ты не хочешь меня видеть, я это знаю, но жить без тебя, ещё и с таким отношением, я просто не могу.       Глубоко выдохнув от утомительного нытья, я, было, развернулся к железной двери, но чужая ладонь перехватила меня под локоть.       — Гук-и, я виноват. И пойму, если ты не сможешь простить меня, но, умоляю, дай мне последний шанс. Я люблю тебя, — его лицо намокло от вдруг выступивших слёз. Юнги опустился коленями на асфальт и, вцепившись в мои рукава, продолжал свою жалкую речь, всхлипывая от плача. — Прошу, Чонгук. Ты самое дорогое, что у меня есть. Я не имел права поступать с тобой так, я был пьян в ту ночь и поддался эмоциям. Никогда не прощу себя за то, что причинил тебе боль...       Я смотрел сверху на треснувшего человека, и внутри что-то встрепенулось. Это было нечто иное, полностью противоположное тем ощущениям, что я испытывал к людям ранее. Теперь я чувствую вожделение... Желание разбить его полностью. Наблюдать за тем, как осколок за осколком будет падать на дно, пока от его чёртовой души не останется и следа. Я уничтожу его, прежде став для него богом.       — Ты на машине?       Вопрос застал его врасплох. Похоже, всё, чего он ожидал, это долгий разговор и непрекращающийся плач.       — Да, чуть дальше, здесь не…       — Ключи.       Порывшись в карманах, он достаёт чип, протягивая мне. Хватаясь за ворот футболки, я поднимаю Юнги с колен, не одаривая его и взглядом, и направляюсь в сторону, где он чаще всего оставлял автомобиль, наведываясь сюда.       — Я поведу, а ты закрой свой рот, пока я тебе не позволю снова говорить.       С того момента и вплоть до возвращения к нему домой, Юнги не произносит ни слова. Его покорность дарит мне ощущение власти и превосходства над ним. Похоже, ночь сегодня выдастся интересной.       Внутри было чисто. Так, будто хён готовился к моему приходу. Либо он решил, что я быстро сдамся и всё забуду? Что ж... Я заставлю его пожалеть об этом. А позже он пожалеет и о том, что вообще появился в моей жизни.       Дверь захлопнулась, ключ провернулся и щёлкнул замок. Минута в тишине и тьме стала глотком воздуха перед пробным рывком.       — Ты ожидал, что я вернусь?       Мин замялся и затих. Я ощущал его неуверенность спиной.       — Нет. Но надеялся.       — Надеялся, что отпущу тебе то, как ты со мной поступил?       — Прости меня...       Не прощу. Но заставлю молить об этом всю ночь.       Смех заполняет пространство и звонким эхом отскакивает от белых стен. Я смотрю на Юнги, совсем не дыша, и он с неподдельным страхом наблюдает за моими действиями. Холодные руки обхватывают горло, сжимая пальцами и перекрывая такой нужный ему сейчас воздух.       — Тебе придётся постараться, чтобы заслужить моё прощение, дорогой... — скалюсь, когда вижу, как блестят глаза хёна от влаги. Это именно тот вид, которым я готов упиваться вечно.       — Я хочу доказать тебе, хочу показать всю свою любовь. Это была ужасная ошибка, и я никогда больше не допущу подобного. Чонгук, только скажи, у меня есть шанс? — его голос хрипел, и он едва мог произносить слова, но рука не дрогнула ни разу. Абсолютная пустота, где должно было быть место какому-то чувству вроде жалости или сострадания.              — Есть, — ложь.       Правда мне больше не нужна. Я состою из осколков битого хрусталя, никакая правда меня уже не склеит и не вернёт в былое состояние. Так к чему себя ограничивать, если мне доставляет удовольствие видеть его страдающим?       — А теперь заткнись и отмоли грехи, как ты это умеешь.       Я притягиваю Юнги ближе и провожу языком по его губам. Они немного солёные на вкус и влажные от слёз. Хён тянется навстречу, но я сдавливаю его горло сильнее, не позволяя шевелиться. Он послушно ожидает, смотря прямо в глаза и не замечая в черных омутах ничего, кроме всепоглощающей тьмы. Юнги рвано дышит и переступает с ноги на ногу, пока мы стоим в полной тишине и бездействии. Он желает. Уже готов подчиниться мне беспрекословно. Так легко, даже забавно. Хёну хватило пары слов, чтобы обмякнуть в мои руках и просить о большем. Как же просто... Я даже не устану, пока он будет погибать изнутри.       Слабый стон словно разрядом тока прошёл сквозь меня. Рывком я притянул его к себе вплотную и коснулся губ напротив. Жадно вылизывая его рот, опуская ладонь на затылок, я прижимал чужое тело, согреваясь от его температуры. Пламя внутри разжигалось с новой силой, когда небрежны укусы сопровождал тихий скулёж и тонкие пальцы, сжимающие плечи, дабы удержаться на месте. Это был вовсе не поцелуй, скорее, терзание нежной кожи и попытки чуть ли не съесть друг друга.       Непонятным способом мы доходим до спальни, забываясь в страсти и вожделении. Они затуманивают голову и выхода не остаётся, кроме как поддаться соблазну. Я разрываю его рубашку, отчего лиловые пуговицы рассыпаются под ногами, а ткань спадает на пол, обнажая острые ключицы и хрупкое тело, что так подобно лунному свету. Оно будет краше, если я оставлю несколько фиолетовых отметин на нём.       Резкий толчок отбрасывает Юнги на постель, и он забирается выше, пока тёмной фигурой я настигаю его. Читаю в его взгляде некое восхищение, но это не то, что я хотел бы видеть. Его взгляд станет стеклянным. Безжизненные, будто кукольные глазки — пустые и одновременно полные боли зеркала.       Он плавится от каждого касания, будь то поглаживание талии или сдавливающая запястья рука. Смотрит, будто хватается за соломинку, будучи под водой уже целиком. Невольно закатывает глаза и тут же получает за это хлёсткий удар по бедру, ведь я должен видеть его муки прямо здесь и сейчас. Я должен быть для него всем, когда дарю ему саднящее удовольствие и возможность дышать, ослабляя хватку на посиневшей шее. Ещё ранее он говорил, как не любит жестокость, но сегодня сам льнёт к ней в объятия.       Я вижу, с каким трудом он принимает меня, но повинуется и не произносит ни слова. Лишь болезненные наравне с удовольствием крики ласкают слух, когда он снова и снова не жалеет связки. Он цепляется за плечи, царапает спину, из-за чего кожу неприятно жжёт. Попытки ухватиться за какую-либо возможность будто подливают масла в огонь. Бледное тело с россыпью синих звёзд хочется украсить ещё больше, уязвимую душу разбить ещё сильнее.       — Ты будешь молить о прощении так долго, как я этого захочу, — глубоко дыша, произношу я, замедляясь и позволяя правильно меня расслышать.       — Пока ты будешь позволять мне, — Юнги шепчет такие важные слова совершенно бездумно и легкомысленно, запрокидывает голову и разводит ноги шире, нескромно прося не останавливаться.       — Юнги, я заставлю тебя сожалеть об этих словах, — кусаю его ключицу, чтобы на миг привести его в чувства.       — Никогда.       — Захочешь сбежать как можно скорее.       — Не сбегу. Я люблю тебя, Чонгук, и никогда не пожелаю быть ещё хотя бы день без тебя... — говорит так уверенно, что переубеждать и ломать его представления не хотелось.       Для него, пожалуй, не было ночи блаженней, нежели эта. Юнги неплохо держался, отдаваясь с особым рвением, ведь знал, как обязан мне. Он был счастлив, ведь снова получил меня. Но так думал лишь он, отсюда и взялась эта мнимая уверенность. Глупый, глупый хён.

***

      Поздний вечер. Сумрак давно охватил небо, и холод медленно пробирался по округе.       Я возвращался с вечеринки не в самом трезвом состоянии. Мысли не замороченные, ноги подкошенные, но я добрался до дома, и единственным желанием было мирно завалиться на постель. Но планы, как это зачастую бывает, пошли под откос.       — Где ты был?       Игнорирую вопрос, как и стоящего у прихожей Юнги. Неужели он считает, будто я маленький мальчик, чтобы оправдываться перед ним? Откидывая его претензии куда подальше, продолжаю расшнуровывать тугие кеды.       — Плохо слышишь? — он подошёл вплотную, хватая за ворот толстовки, поднимая меня с одного колена на уровень своего лица.       Теперь я любил доводить его до ручки, когда он начинал действовать мне на нервы. Будто в прострации, я совершенно спокойно снимаю толстовку, освобождаясь от его рук. Далеко отойти не вышло, он схватил меня за запястье, с силой сжимая. Зря.       — Пусти, я хочу в туалет, — внутри всё вскипало. Он не смеет указывать мне.       — Думаешь, ты можешь шляться неизвестно где без предупреждения сколько угодно? Если ты снова живëшь со мной, трахаешься со мной, то должен хотя бы ставить меня в известность, куда пропадаешь. Я не железный, ты знаешь, у меня есть чувства, и мне больно, когда ты так поступаешь. Неужели ты этого не понимаешь? — его голос надрывался, а глаза намокали. Его вид вызывал жалость. И отвращение.       — Отпусти сейчас же, Юнги, — сквозь зубы произношу, пытаясь не вмазать ему на этом же месте. Я не переношу его нытье и упреки. Он ёжится от холодеющего тона и отпускает.       В коридоре снимаю разодранные штаны, там же кидаю бельё и захлопываю дверь сортира. Последствия алкоголя и шума давят на виски, и сейчас всё, чего мне хочется, это простой тишины. Сливая всю жидкость, что накопилась после бурной вечеринки и нескольких литров самого палёного алкоголя, я услышал его. Хён, дорогой хён, плакал у двери. Что за убожество. И он всё ещё пытался меня в чём-то упрекнуть.       Выхожу как ни в чем не бывало, держась ладонью за затылок. Со всех сторон на череп давит, в ушах гудит от громкой музыки, и желания лишний раз что-то выяснять нет. Душ? Разве что завтра. А постельное бельё поменять есть кому.       — Чонгук, скажи, долго это будет продолжаться? Сколько ещё ты будешь так гулять? — невыносимый скрежет его голоса будто пенопластом по стеклу раздался у самых ушей. Сегодня он злит меня сильнее обычного.       Юнги цепляет за локоть, но я отталкиваю его.       — Не лезь, я говорю в последний раз, — снова отмахиваюсь, но он будто оглох и уже ничего не понимает. Что ж, я объясню.       Новую попытку схватить запястье я прерываю, отталкивая Юнги в стену. Он неплохо ударился головой, судя по тому, как жмурится и часто моргает.       — Выскажи свои жалобы ещё раз, Юнги, — он не успевает прийти в себя к тому моменту, как я хватаю его за шею, таща следом за собой к туалету. Он будто бы скулит, пытаясь вырваться из хватки, но у него ничего не выходит.       — Чонгук! Отпусти! Нам просто надо обсудить это... Нет! — он снова трепыхается в моих руках, будто жалобный котёнок, когда я нажимаю кнопку и опускаю его лицо в унитаз. Тонкие бледные руки, упирающиеся в белую керамику, начинают дрожать. Я поднимаю его едва мотающуюся голову.       — Не заявляй на меня права, ты всего лишь шлюха.       Он плачет, пытается упереться ладонями в пол и подняться, но тут же встречает сопротивление. Пока Юнги хватает воздух ртом в попытке отдышаться, я спускаю его джинсы ниже, обнажая ягодицы.       — Чонгук, прошу, не надо...       Сегодня смотреть на него не хотелось вовсе. Мокрое от туалетной воды лицо, опухшее от слёз и искаженное от эмоций, выводило из себя.       Пронзительный крик чуть было не оглушил. Юнги трепыхался, пытаясь извернуться и отодвинуться, но в его положении это было слишком сложно. Всё, что ему оставалось — терпеливо принимать свои муки, ожидая, когда я закончу.

***

      — Убери здесь и умойся, прежде чем ложиться.       Он лежал на полу. Уже не плакал, не кричал, лишь смотрел вперёд и что-то едва слышно бормотал. Крайняя точка или же только начало?       Пределом было осознание, вдруг ясно явившееся ему. Я был уже не тем, что прежде. Совсем. И Юнги наконец это понял; те времена, когда он был моим прекрасным хёном, уже давно канули в небытие. Остались лишь он, я и жжёный пепел внутри нас.